Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Температура за последние несколько дней радикально опустилась. Серое небо, периодически моросит лёгкий дождик, тротуары заледенели, замёрзла земля. Облачка дыма вырываются изо рта, практически не согревая холодные кончики пальцев. Чимину хотелось бы весь день проваляться в кровати, подальше от пробирающего холода — вот бы была такая возможность. Утром на заре двадцать пятого числа густо валит снег, жители Сеула просыпаются в настоящей стране чудес, где белым одеялом покрыты тротуары. Многие называют это рождественским благословением, ведь приятнее разворачивать вытащенные из-под дерева подарки, когда на окнах висят сосульки, а потом обязательно делать ангелов на усыпанной свежим нетронутым снегом лужайке. Однако знакомство с Мин Юнги научило Чимина цинизму, и он уже видит, что снег даже до обеда не протянет. (И вообще, у скольких людей в Сеуле есть персональная лужайка?)       Так вот. Мин Юнги.       Чимин вздыхает, стоя перед шкафом, откуда вытаскивает белую рубашку, которую обычно надевает на официальные мероприятия вместе с подходящим серым блейзером. (Потому что мать настаивает на официальной одежде хотя бы на Пасху и Рождество.) Он собирается увидеться с Юнги. Чимин думал об этом ночью, лёжа с открытыми глазами и пялясь в потолок. Он подойдёт, наверное, в последний раз, и скажет всё, что нужно сказать.       Разговор с Сокджином открыл ему многое — аккуратно и легко, простыми намёками, которые, на самом деле, не означали многого. Но не нужно быть гением, чтобы соединить точки линиями. Чимин знает, паническая атака Юнги каким-то образом связана с приезжим пастором; знает, что во время учёбы с Юнги в школе что-то произошло. И ещё он знает: что бы там ни совершил Святой отец Сон, это как-то связано с Чон Хосоком, который позже совершил самоубийство.       Чимин пытается искать в интернете, желая получить хоть немного информации про этого Чон Хосока, но нет совершенно никаких статей, где упоминалась бы его смерть. Из уголка разума, что подвергся влиянию Мин Юнги, дьявольский голосок тихо нашёптывает о конспирации школы, которая отчаянно затирала все следы информации во всемирной паутине. Ведь действительно может разгореться грандиозный журналистский скандал, если кто-нибудь решит раскопать могилу наверняка страдающего от депрессии католического мальчишки. Только вот когда Чимин натыкается на аккаунт Хосока в соцсети (тот навсегда остался храниться на вечном интернетовском жёстком диске), «страдающий от депрессии» кажется совершенно неверным описанием. На фотографиях этот парень до самого дня своей смерти выглядит… радостным.       Чимин долго и пристально всматривается в его лицо. И корит себя за то, что в первое мгновение посчитал этого парня физически непривлекательным (при этом признавая, что сам далёк от урода), ведь с каждой новой фотографией его всё сильнее очаровывает солнечная улыбка. Чимин не находит никаких его снимков с отдыха с семьёй, братьями или сёстрами, зато есть множество фотографий, где мальчишка улыбается вместе с другими учениками школы. На одном старом видео Хосок играет типичную домохозяйку с дурным вкусом в школьной постановке. Его идеальная комедийная инсценировка аджумы средних лет, которая спорит со своей дочерью (а в дочери Чимин признаёт Намджуна, хотя с качеством видео в 360p уверенным быть нельзя), заставляет школьников разразиться хохотом.       Чон Хосок, кажется, был всеми любим. Чимин видит на его профиле соболезнования, люди сочувствуют потере и молятся на этом покинутом аккаунте, куда больше никто не загрузит ничего нового и с которого никто не ответит. Ещё Хосок, видимо, был жизнерадостным человеком — ни одна из его редких публикаций не предвещала ужасного решения, которое он впоследствии принял. Но опять же, никто не знает точно, что творится у другого человека в голове. Онлайн-личность может говорить очень мало о реальном Чон Хосоке.       И о Мин Юнги Чимин также знает очень мало. Он всё ещё пребывает в смешанных чувствах по поводу того, что пришёл и сунул нос в жизнь Юнги, в его прошлое, которое тот скрывает. Старший совершенно не обязан ему что-то объяснять, и Чимину тоже кажется, что права спрашивать у него нет. Однако ночью, глядя в потолок и мысленно зачитывая молитву, которая постепенно перетекла в размышления и самоанализ, Чимин пришёл к выводу.       Он всё ещё считает, что старший поступил неправильно, вот так вот на него сорвавшись. И ведь Чимин сам тоже выплеснул свою подавленную злость в ответ. Ему до сих пор на Юнги не плевать. Поэтому он готов признать: это не замысловатый ярлык, под которым его подсознание прятало простое любопытство — только не когда сердце болит от воспоминаний, не когда кожа зудит, а в груди колет, стоит подумать о вопросе, который он собирается задать.       Однако Чимин назвал небезразличного себе человека жалким. Уже дважды. Он назвал Юнги жалким дважды. И ни разу тот не ответил ему чем-то столь же злым, никогда не оскорблял, не переходил на личности — во всяком случае, не использовал такие оскорбления и обвинения, какими бросался Чимин.       Поэтому если это их последний разговор, то он должен хотя бы толком извиниться. В тот раз извинение наполнило сердце лёгкостью, и именно Юнги решил тогда начать их дружбу. Будет логично и сейчас дать ему право выбора.       Это и есть окончательное решение Чимина: извиниться и поговорить с Юнги, возможно, в последний раз. .       На рождественской мессе всегда собирается толпа в два раза больше обычной: люди, называющиеся католиками, выползают из своего агностицизма и невежества лишь во время рождества Христа и Его смерти. В соборе куча народу. Паки приходят пораньше, занимают места, чтобы точно не пришлось стоять во время мессы и не сидеть снаружи на холоде. За сорок пять минут до начала уже половина церкви заполнена. Чимин быстрым взглядом скользит по передним рядам, пытаясь отыскать там Минов, однако скамьи пусты. Первые три ряда практически «зарезервированы»: по обеим сторонам от каждой скамьи стоят ограничительные столбики. Тихий циничный голос Юнги в голове снова шепчет, мол, ну естественно, главные благодетели заслуживают как минимум такого особого к себе отношения.       Когда Мины появляются со своим сыном, Чимин задаётся вопросом, как же к нему приблизиться. Единственное, что можно сделать, это дождаться, пока Юнги не отлучится в туалет или на свой перекур. Чимин сидит с потными ладонями, на самые незначительные движения старшего обращает больше внимания, чем на прекрасную гармонию рождественского звона и даже небольшую шеренгу детей с нимбами и крылышками за их спинами, которые в этот день собирают пожертвования и поднимаются к алтарю с корзинками и свечами в руках.       И опять же: Юнги с родителями, набожными католиками, все прилежно сидят на мессе. Тот даже дополнительно постарался: уложенные волосы, костюм (только галстука не хватает до полного образа). И вопрос в том, просидит ли Мин Юнги здесь все молитвы и проповеди со сложенными вместе ладонями и полыхающим сердцем, или же его дерзость одержит верх и заставит взять пятиминутный перерыв от скучного божественного монолога? Циничный Мин Юнги в разуме Чимина презрительно усмехается, глядя на своё физическое воплощение.       Подходит к концу причастие, Чимин уже думает, что всё бесполезно. Теперь циник смеётся над ним, а на завершающих обрядах смех превращается в глумливые утешения. Однако нельзя терять решимость так быстро — именно это себе мысленно говорит Чимин, когда весь собор заливает мелодией Thine Be The Glory. Он подойдёт к Юнги, произнесёт то, что необходимо произнести, в конце мессы помолится. Только вот легче сказать, чем сделать, особенно когда после короткой молитвы Чимин открывает глаза и видит, как люди поднимаются со скамей. Вот так Мин Юнги растворяется в толпе. Чимин пытается добраться до места, где он сидел лишь несколько минут назад, но там оказывается пусто.       Вскоре вся куча народу высыпается из собора — Чимин следует их примеру, надеясь заметить парня в толпе. Всё-таки рождественское празднование, которое спонсируют родители Юнги, продолжается. Снаружи ждут тележки с едой, где всё готовилось во время мессы, прямо сбоку от главных ступеней собора установлена сцена. Банкет готов начинаться.       На улице холодно, хотя значительно теплее, чем было утром. Покрывающий землю снег растаял, под подошвами сотен людей от него остались лишь мокрые лужи. Территория забита до отказа: тут практически рождественский мини-рынок развернулся. На уличных столбах висят лампы и украшения; народ толпится вокруг в куртках и перчатках. Холодно, и всё равно атмосфера праздничная.       Мать помогает уже другой аджуме, радостные отец с сестрой стоят у тележки с едой. Кто-то поднимается на сцену с микрофоном, просит внимания собравшихся, затем приветствует всех и желает тёплого праздника, дальше перечисляет список выступлений на сцене (будет хор, потом постановка, и в конце споют несколько групп), после чего все взрываются радостными овациями, которые знаменуют официальное начало.       Чимин пробирается через толпу, оглядывается вокруг, внимательно всматривается во всех: начиная от детей, которые выпрашивают у родителей блинчики, и заканчивая стоящими прямо перед сценой и хлопающими ладонями в ритм музыке аджумами. Он даже замечает чету Минов: те разговаривают со Святым отцом О около киоска с блинчиками, хотя сына рядом с ними нет. Чимин проходит целый круг мимо тележек и не может не улыбнуться, видя, какие все вокруг счастливые. «Будет ли здесь Юнги? — спрашивает тихий голосок в голове, — среди этих смеющихся и улыбающихся людей?» Может ли он представить себе Мин Юнги, у которого нос измазан шоколадным фондю после того, и как он потом вытирает пятно манжетой рубашки? Может ли Мин Юнги резвиться в одном ряду с Санта Клаусом и перед смеющимися детишками?       Навряд ли. Он, скорее, нашёл бы уединённое местечко подальше от празднования, откуда можно наблюдать за происходящим с поджатыми губами и кислым лицом. Какое-нибудь место, идеально подходящее для дядюшки Скруджа.       После своего маленького озарения Чимин поворачивается в другую от основной территории сторону. Юнги в толпе не останется, если у него будет такая возможность — он будет где-то ещё, прислонится к стене с зажжёной сигаретой в руках. И именно за этим занятием Чимин его и обнаруживает, когда сворачивает в тот самый переулок, где они встретились.       Спиной к стене, костыли рядом с обхваченным обручами колена, дым вырывается на зимний воздух, а в глазах некая меланхолия. Он до сих пор в своём костюме, только верхняя пуговица теперь расстёгнута. Чимин понятия не имеет, почему внутри всё поджимается. В первое мгновение он способен лишь молча стоять, следить за поднимающимися от губ клубами дыма, смотреть в глаза, которые сфокусированы на пустом воздухе. Вот тот самый Юнги, которого он встретил когда-то в судьбоносное воскресенье. В начале их истории.       Чимину не приходится начинать разговор, так как Юнги первый его замечает. Он поворачивает голову, и взгляд тут же наполняется враждебностью и раздражением: явно не желает его видеть. Однако Чимин стискивает кулаки, и наверняка всей своей позой демонстрирует решимость, раз старший быстро тянется к костылям и бросает окурок, собираясь уходить.       — Нет… Подожди, хён. Просто выслушай меня, — торопливо просит Чимин. — Просто выслушай в последний раз. Обещаю, последний, после этого можешь идти, и больше я тебя не потревожу.       Юнги готов уйти, смотрит до сих пор враждебно, но в итоге вздыхает, наверняка решив, что лучше выслушать, что там Чимин хочет сказать, чем играть потом в кошки-мышки. В конце концов, он для таких игр не в лучшем состоянии, и единственное, что держит их порознь, это его слова и покорность Чимина.       А Чимин кусает губы. Юнги ждёт, что же он скажет. Взгляд ужесточается, напрягается и челюсть, и тело. Чимин нервничает, будучи целью этих эмоций. Но нет. Он не сдастся сейчас. Не после всего.       — В-во-первых… — начинает он, запнувшись. Звучит вообще не убедительно. — Я хочу извиниться. За то, что оскорблял тебя, плохо отзывался. У меня нет права так говорить, за это мне жаль.       Взгляд Юнги не меняется ни на йоту. Чимин нервно сглатывает, прежде чем продолжить. Извинение наверняка ничего не значит для старшего, который ждёт чего-то другого.       — И я просто… Я беспокоюсь о тебе, хён. Я правда считаю тебя настоящим другом, а дружба означает, что я хочу тебе помочь.       — Помочь мне? С чем? — резко спрашивает Юнги.       — Просто…       Чимин понятия не имеет, как сформулировать: откуда он знает про Хосока, откуда у него подозрения насчёт того, насчёт чего он хочет ошибаться. И, самое важное, он не знает, как сказать это так, чтобы Юнги на него не сорвался, чтобы не заявил, мол, не нужно совать нос в его личные дела, и вообще Чимин понял всё совершенно неправильно.       — Каждый раз, когда я на тебя смотрю… у меня такое чувство, будто что-то…       (Будто что-то ты скрываешь. Что-то отчаянно прячешь под всем своим цинизмом и самолюбием, которое показываешь окружающим, но при любой возможности невольно приоткрываешь завесу.)       — Ты что несёшь? — рявкает Юнги, которому, видимо, надоело слушать его невнятную речь и дрожащий голос.       Чимин прикусывает губу.       — То воскресенье. Я… никак не могу его из головы выкинуть. Мне было больно смотреть, как ты страдал.       При упоминании инцидента в глазах Юнги тут же что-то зажигается.       — Я же сказал тебе оставить меня в покое! — он повышает голос, обвиняюще тыкая на Чимина пальцем.       — Знаю, но…       — Так почему, блять, ты до сих пор здесь?!       — Потому что… — Чимин колеблется, смотрит Юнги в глаза. Что тот скрывает за этим презрительным взглядом? Может, то, что Чимин всецело заслужил своей самонадеянностью? Помогает ли он вообще Юнги или только всё портит? — Потому что я знаю про Хосока.       Перемена происходит мгновенная. Страшно видеть, как жёсткий непоколебимый взгляд слабеет и дрожит при упоминании имени, как напряжённая поза слегка ломается, и плотина трескается, это аж слышно; вода, что позади неё, вот-вот прорвётся. Юнги выглядит удивлённым. Растерянным.       — О-откуда ты знаешь это имя? — шепчет.       Странная реакция. Юнги ведь сам тогда произносил его. Может, не Чимину судить, но это определённо сбивает с толку. Хотя, если вспомнить совершенно потерянное выражение лица Юнги, становится понятно: тот даже не осознавал, что шепчет это имя.       — Ты шептал его, хён, — отвечает Чимин. — Тогда, в воскресенье ты повторял его имя и говорил, как тебе жаль.       Ответ достигает Юнги, который выглядит таким сломленным, что у Чимина в сердце болезненно тянет. Он был столь напуган, так ранен, даже не замечал, как держится за имя, словно за молитву. Юнги смотрит на него с растерянностью и неверием. Одна его половина отрицает реальность, а другая с самого начала о ней знала. Маска борется против скрытой под ней плоти; ни один слой фарфора не способен сдержать слёзы; дамба становится не толще бумаги.       — Я… Эм, встретил Сокджин-хёна в прошлый раз, — продолжает Чимин, не давая Юнги шанса его остановить. Собственный голос дрожит. — И он рассказал мне про Хосока, что он… что его больше нет.       Сначала Чимин сжимает руки в кулаки. Юнги в этот момент отпускает мрачный взгляд на землю, на невидимую могилу и надгробие с написанным на нём именем дорогого друга. В своих мыслях он сейчас наверняка стоит совсем не с Чимином в переулке у церкви. А Чимин, хоть и не знает, слушает ли его сейчас Юнги, но всё равно продолжает:       — В то воскресенье мессу вёл старый пастор из твоей школы, так ведь? — говорит он слегка неуверенно. — Что-то произошло между…       Нет, как про такое вообще можно спросить? Про нечто столь деликатное, про то, что, возможно, даже не происходило. Есть ли у него вообще право спрашивать? Юнги не обязан отвечать. И дело совсем не касается Чимина. Оно касается Юнги, его прошлого, его эмоций. Юнги, который выглядит так, словно вот-вот рассыпется.       Верно. Чимину вовсе не нужно знать. В этот снежный рождественский день он находится здесь ради Юнги. Он станет тем, кем старший захочет его видеть, будто то плечо, на которое можно опереться, или очередной незнакомец, кого он не желает терпеть рядом. Он переживает за этого Юнги, который сейчас перед ним стоит, а не за того, который в его прошлом или в его истории.       — Я не знаю, что на самом деле случилось, — тихо говорит Чимин, пытаясь поймать чужой взгляд. — Не знаю, что тебе пришлось пережить, но я здесь, если буду тебе нужен, хён, или если ты просто захочешь поговорить. Ну или, как я уже сказал, можешь попросить меня уйти, и я уйду. Я здесь ради тебя.       Чимину кажется, больше сказать он ничего не способен, поэтому просто ждёт, неподвижно стоит и смотрит на Юнги, глаза которого до сих пор опущены к земле. Проходит почти целая минута — ни один из них не произносит ни слова. Чимин даже не знает, слышал ли его Юнги вообще, и чего тот хочет: чтобы он ушёл или остался? Однако медленно, очень медленно старший двигает руку к своему внутреннему карману, откуда вытаскивает пачку, а из неё сигарету, после чего кладёт свёрток с никотином между своих подрагивающих губ.       Да, подрагивающих, Чимин видит это ясно, как день. Губы Юнги трясутся, кончик сигареты дёргается. Мелькает мысль, может быть, это из-за холода, но быстро исчезает, когда Юнги приближает к своему лицу зажигалку.       Чимин множество раз наблюдал, как он курит. На самом деле, эта картинка засела в памяти, и каждый раз, стоило ему услышать имя Мин Юнги, она немедленно вставала перед глазами: тёмные глаза, циничная усмешка, сигарета в руке и вырывающийся изо рта белый дым. Мин Юнги и сигарета — идеальная пара. Смертельная невеста и её суицидальный жених, солнце и Икар. Из-за этого сейчас смотреть в десять раз сложнее.       Потому что пальцы Юнги неконтролируемо дрожат. Трясутся так сильно, что даже обхватив зажигалку обеими руками, тот не может зажечь огонёк. Из его пальцев будто ушла вся сила, им раз за разом не удаётся выполнить столь простую задачу. И эта картина разбивает Чимину сердце. В тёмных глазах отчаяние, губы поджаты от разочарования и безнадёжности, которые проявляются всё чётче и чётче с каждой неудачной попыткой. Однако ещё больнее видеть, как Юнги продолжает стараться, повторяет непослушными пальцами одно и то же действие.       В этот момент Чимин всё-таки плачет. Он уже и не помнит, когда плакал в последний раз, и когда вообще такое случалось из-за другого человека. Но сейчас плачет, просто потому что у кого-то не получается зажечь огонёк.       Чимин быстро делает шаг вперёд. Его губы сжаты в полоску, щёки мокрые. Он тянется к пальцам Юнги, крепко сжимает их своими собственными. Потому что не может дальше смотреть, не может видеть, как Юнги рассыпается прямо перед ним на кусочки. Старший даже не убирает руку, не отталкивает — покорно позволяет Чимину взяться за его трясущиеся пальцы, замерев на месте. Чимин же просто крепко держит его, и чувство такое, будто он стоит перед гигантской дамбой, на которой видит трещину и за которой слышит гул бушующей воды. Чимин кажется себе ужасно маленьким, стоя перед Юнги, совсем незначительным по сравнению с болью, которую тот пытается спрятать. Он желает закрыть трещину, раскинуть руки в стороны, удерживая воду всей реки.       У него никогда бы не вышло стать для кого-то спасением от проблем, Чимин это знает, как и знает, что бессилен против целой реки, которая сейчас разливается. Зато знает, что сделать может сейчас одно. Он подносит обе руки к рукам Юнги, тянет их обратно к лицу старшего, удерживает пальцы неподвижными, кончик сигареты оказывается около зажигалки. Он словно говорит Юнги: «давай попробуем ещё разок, всего один раз, только теперь вместе. Я буду твоей силой. Я буду рядом». И Юнги, кажется, всё понимает. Стоит дрожи слегка утихнуть, он пробует снова, проводит большим пальцем вниз по колёсику. В первые два раза не получается. На третий раз пламя держится достаточно долго, но теперь дрожат губы. Чимин наблюдает за ним, за его глазами, которые застилает пелена слёз. Ведь именно Юнги способен спасти себя от темноты. Лишь его собственный палец может зажечь огонь. Чимин здесь, только чтобы показать, куда жать. Он здесь в качестве опоры, но стоять Юнги должен на собственных ногах.       Сигарету получается поджечь на пятый раз, после чего Чимин медленно отпускает его руки. Юнги кладёт зажигалку обратно в карман и делает глубокую затяжку. На Чимина он так и не смотрит, и вообще на его присутствие не обращает внимания — просто берёт сигарету подрагивающими пальцами и выдыхает дым в морозный воздух. Они оба молчат: один курит, второй ждёт, а издалека доносится слабая мелодия «Великий Бог», словно из позабытой реальности.       У Чимина до сих пор по щекам катятся слёзы. Там, на территории церкви развернулась целая рождественская ярмарка, сотни людей празднуют рождение Христа, а здесь, в маленьком переулке стоят два человека с измученными сердцами и горьким прошлым.       Сначала раздаётся слабый шёпот — Чимин даже думает, что ему показалось, поэтому переспрашивает. Однако старший, кажется, его совсем не слушает. Взгляд Юнги сосредоточен на том самом давнем воспоминании, которое стоит у него перед глазами. Однако после недолгой паузы Чимин видит, как Юнги сглатывает, пытаясь выдавить звук из своих дрожащих губ.       — Сначала был только я, — говорит он шёпотом.       Чимин хочет спросить, о чём он, но губы Юнги продолжают двигаться, только вот звука никакого не исходит. Он будто давится словами, которые старается произнести.       — Пока он не сказал мне привести с собой Хосока.       Чимин начинает понимать. По щекам ещё сильнее текут слёзы. Он трёт их тыльной стороной ладони и шепчет между всхлипами:       — Хён, т-ты в порядке?       Потом делает шаг вперёд и берёт руку Юнги в свою, чувствуя себя очень глупо за такой вопрос, ведь и без него знает, что старший не в порядке, как и он сам.       Но вопрос заставляет Юнги посмотреть ему в глаза — впервые с того момента, когда Чимин упомянул имя Хосока. Чувство такое, словно острыми ножами протыкают грудь. Вот она, голая правда, сломленный, измученный рвотными спазмами Мин Юнги, которого он видел в тот раз, трясущиеся пальцы, не способные зажечь огонёк на зажигалке. Его глаза остекленели, взгляд уязвимый.       — Я заставил его прийти в то воскресенье. Я привёл с собой Хосока, потому что он мне сказал.       И на этот раз Юнги сам хватается за руку Чимина, крепко держит, впивается в рубашку, словно прося помощи. Это означает поражение. Предвестие, что скоро плотина прорвётся и поток хлынет.       — Я убил его. Я не хотел. Я убил Хосока, я…       Когда катится первая слезинка, Чимин быстро притягивает его ближе к себе, крепко обхватывает рукой, потому что, во-первых, не способен помочь никак, кроме как обнимать Юнги, успокаивать и помогать не рассыпаться, словно обеими руками он способен удержать кусочки на месте; а во-вторых, Чимин просто сам не в состоянии больше наблюдать за развернувшейся картиной, не может видеть Юнги плачущим. Вот поэтому он подтягивает его ближе и позволяет уткнуться лицом себе в плечо.       — Прости. Мне жаль. Мне очень жаль, я…       Речь становится невнятной, всё тело дрожит, слышится плач, и кажется, Юнги готов в эту самую минуту свалиться на пол. После каждого произнесённого им «прости» и имени Хосока Чимин повторяет вперемешку со всхлипами собственный ответ:       — Нет, хён, ты ничего не сделал. Ты его не убивал. Это не твоя вина.       Чимин повторяет эти слова. Повторяет факт, в котором уверен: Мин Юнги не убивал Чон Хосока, он не сделал ничего плохого, он сам в этой ситуации — такая же жертва. Он обнимает Юнги лишь крепче и шепчет громче, пока вместо слов не начинает просто некрасиво шмыгать носом. Плотина рушится. Чимин всем телом чувствует давление потока гигантской реки.       В то Рождество он стоит, обнимая плачущего Юнги, тот признаётся в грехе, который, как считает, совершил, а на фоне тихо играет рождественская песнь. Они оба не двигаются до тех пор, пока плач не переходит в тихие всхлипы и небо не темнеет. Когда Юнги, наконец, прекращает дрожать и медленно поднимает лицо от плеча Чимина, снова начинает падать снег.       Вот где они в этот рождественский день: стоят с красными глазами и охрипшим горлом в переулке за церковью вместе со сломленным прошлым в руке Чимина и забытой сигаретой в руке Юнги, и сожжённый пепел падает на покрытую снегом землю.