Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Чимин сидит на земле, подтянув к себе ноги и сунув руки под коленки, чтобы не мёрзли. Спиной он прижимается к стене позади себя, а над головой у него небольшой навес, благодаря которому Чимина не заваливает снегом. Под навесом часть переулка остаётся сухой, хотя от холода он всё-таки плохо защищает. Чимин чихает из-за морозного воздуха, потом вытирает мокрый нос тыльной стороной ладони. Холод подбирается теснее. До ушей слабо доносится звон рождественских колокольчиков вперемешку с тихим роем голосов. Праздник продолжается, несмотря на погоду.       Чимин поворачивает голову вправо. Юнги тоже сидит на земле и провожает взглядом падающие снежинки, сомкнув губы. Он ни слова не произнёс за последние пятнадцать минут — после того, как сорвался и расплакался, уткнувшись Чимину в плечо. А когда Юнги успокоился, тот отпустил его, позволив сесть на землю, и сам устроился рядом. У старшего такой вид, словно он потерял силы стоять на ногах. С того момента они так и сидят, не говоря ни слова, а единственным напоминанием о случившемся служат дорожки высохших слёз на щеках Юнги и покрасневшие глаза, а Чимин составляет ему компанию с собственными следами слёз на лице.       Наконец, Юнги нарушает пятнадцатиминутную тишину: он медленно двигает руку к своему внутреннему карману куртки, где держит сигареты. Чимин осторожно наблюдает за чужими пальцами, которые подрагивают, когда он кладёт сигарету в губы. На Чимина накатывает волна облегчения, ведь на этот раз Юнги уже спокойнее щёлкает зажигалкой, и ему удаётся поджечь сигарету с третьей попытки. Постепенно он приходит в себя.       Лишь после первой затяжки Юнги заметно расслабляется, выдыхая дым, и тогда он протягивает руку Чимину. Тот поворачивает голову и видит перед собой открытую сигаретную пачку. Он оглядывается в прошлое их дружбы, пытается отыскать там подобную сцену, однако быстро понимает, что сегодня впервые Юнги предложил ему прикурить.       «Я не курю, ты же знаешь», — хочет Чимин сказать, однако поднимает голову и видит на чужом лице совершенно новое выражение. До этого момента ему было известно только два Юнги. Первый — это та личность, которую тот обычно носит: с тёмным взглядом и циничной усмешкой, скрывающей неозвученную правду, которую он редко демонстрирует. И второй Юнги — это сломленный, у которого даже собственную сигарету не получается поджечь и на которого Чимину было невыносимо больно смотреть. А этот Юнги, который предлагает ему сигарету, стал новым пополнением в коллекции.       У этого Юнги, который недавно плакал, на губах не играет фирменная циничная усмешка, и взглядом он не осуждает. Он смотрит искренне и даже как-то тепло, в уголках губ таится некая грусть, и он сидит рядом с распахнутым настежь сердцем, где будто тянется старый боевой шрам, который он больше не прячет. Такой Юнги Чимину пока что нравится сильнее всех остальных: этот Юнги, у которого на уме не одно лишь разрушение и зло, а который кажется просто искренним и настоящим.       — Ты впервые предлагаешь мне сигарету, хён, — аккуратно замечает Чимин.       — Знаю, — шепчет Юнги хриплым голосом, однако не успевает Чимин спросить, почему вдруг и за какие заслуги удостоился подобной чести, как он добавляет: — Просто подумал, вдруг тебе нужно.       «Нужно». Не «хочешь». Изначально Чимин планировал отказаться — он никогда в жизни не курил, и, наверное, лучше не стоит, как ради танцев, так и ради всего хорошего, что есть в жизни. Однако сигарету предлагает Мин Юнги, к тому же с такой теплотой во взгляде, которую демонстрирует впервые. Третий Мин Юнги, который только что раскрыл ему свой секрет, наверняка хранимый в тайне всю жизнь. От таких мыслей сердце щемит. Может, ему действительно необходима сигарета. Чимин тянется пальцами, долгим взглядом обводит белый свёрток табака, после чего впервые в жизни обхватывает сигарету губами.       В голове почему-то всплывают ассоциации рукопожатия с дьяволом. Эдакая внутренняя готовность перейти Рубикон, в который он точно больше никогда не ступит.       Юнги издаёт смешок:       — Нелепо выглядишь.       Чимин не сомневается: старший только что ухмыльнулся.       Он всё ждёт, когда же тот даст ему зажигалку, однако Юнги медленно подступает ближе, и не успевает Чимин отпустить никакого комментария, как он пододвигает зажатую в пальцах зажигалку к его лицу. Он наклоняется, его руки так близко к губам, что кожей Юнги несомненно ощущает тепло его дыхания. А когда он зажигает огонь — на этот раз с первой попытки, — Чимин замирает, пристально глядя ему в лицо.       Эти жесты — не его привычный язык. На этом языке разговаривает Юнги, который, скорее всего, надеется, что Чимин уловит переданное сообщение. Наверняка он многое ему сейчас говорит этим маленьким жестом, сигаретой, которую раньше никогда не предлагал. Может, это такое «спасибо» или знак благодарности?       — Чего ждёшь? — спрашивает Юнги, переведя взгляд на Чимина, потому что тот так и не двигается.       Сердце снова щемит, только уже по-другому. На щеке у Юнги по-прежнему след от прокатившейся слезы. Чимин вспоминает всхлипы и плач, последствия которых видны даже спустя пятнадцать минут, и каким-то непостижимым образом понимает, что Мин Юнги… Мин Юнги — это многое. Его существование само по себе громкое, он заполняет собой всё свободное пространство в любом помещении, куда входит: своим взглядом, извращёнными словами, запахом сигарет, а теперь вот ещё секретом и событиями прошлого.       Юнги рассказал ему о том, о чём вряд ли раньше кому-либо рассказывал. Следует ли Чимину как-то ответить? Тоже что-нибудь сказать? Настоятельно призвать обратиться в полицию? Словами выразить сочувствие? Нет, так совсем неправильно.       — Н-ничего, — бурчит он, после чего фокусируется на пламени и подносит сигарету ближе.       Когда кончик занимается огнём, Юнги отстраняется, бросив на него короткий взгляд. Чимин же неуверенно разглядывает сигарету, а потом закрывает глаза и глубоко затягивается.       И сразу же кашляет, содрогаясь от рвотных позывов. Горло горит, тело конвульсивно дёргается, из глаз снова текут слёзы, и в разгар всех этих событий Чимин слышит смех. Он удивлённо поворачивается. Юнги добрыми глазами смотрит на него и тихо посмеивается.       Ну, хотя бы приободрить его получилось. Чимин мог бы сжимать в своих ладонях его пальцы, пока они не перестанут дрожать, мог бы обнять его и держать, пока он не прекратит плакать. На это он всегда готов.       — Мда, курить — совсем не твоё, — замечает Юнги.       — А я думал, люди всегда кашляют, когда курят в первый раз. Даже ты, хён.       — Но я не выглядел так же глупо, — парирует он.       Чимин недовольно нахохливается, а Юнги лишь усмехается, после чего опять затягивается собственной сигаретой, прислонившись спиной к стене. Его взгляд снова фокусируется на падающих снежинках, а улыбка медленно тает. Оглушающая тишина вернулась.       Чимин думает о том, что Юнги ему сказал и что не сказал. Факты медленно укладываются в голове. Юнги поведал многое, и в то же время не раскрыл никаких фактов. Это даже не история была, а просто… извинения. Которые разрывали сердце.       — Хён, — тихо зовёт Чимин. — Кто-нибудь ещё знает?       В ответ лишь две затяжки сигаретой. Та, которая у Чимина в пальцах, уже наполовину сгорела. Пепел с неё падает на землю.       В груди тяжелеет. Неужели Чимин оказался первым человеком, который его об этом спросил? Неужели Юнги впервые рассказал о случившемся другой живой душе? И сердце ещё сильнее разрывает от понимания, что впервые Юнги собственными губами проговорил о своём прошлом, при этом раз за разом извиняясь.       Почему Юнги чувствует вину? Он ведь не виноват. Он был ребёнком. Они оба были просто детьми. Любой разумный человек сразу скажет, кто в этой ситуации поступил неправильно, кто заслуживает законного и божественного наказания за такое зверское деяние. Юнги должен злиться. Во всяком случае, самого Чимина сейчас обуревает именно злость.       — Мы можем что-то сделать? Может, я…       — Нет, — Юнги обрывает на полуслове. — Просто…       И замолкает. Потом делает глубокий вдох, откидывает голову к стене, взглядом скользя по серому небу наверху. Некоторое время он так и сидит, будто пытаясь придумать, что сказать. Будто слова застряли у него в горле.       — Хён, — тихо шепчет Чимин, когда тишина начинает его серьёзно тревожить. — Ты в порядке?       — А… Да, — тот выныривает из своих размышлений, делает последнюю затяжку, после чего выбрасывает окурок в снег. — Я просто не хочу… — бормочет Юнги, прежде чем слова опять скатываются в неразборчивый шёпот.       — Что ты хочешь сказать, хён?       Чимин собирается заявить, что нужно принять какие-то правовые меры, заняться этим вопросом и добиваться справедливость. Он бы заверил Юнги, что всем сердцем его поддержит, и рассказал бы, как постарается, чтобы все узнали о том, что на самом деле случилось, как бы сильно ему хотелось, чтобы ответственного за это человека видели демоном, коим он и является.       Такие мысли сидят в голове до того момента, пока Юнги не поворачивает к нему голову, и на его лице обнаруживается лёгкая добрая улыбка. Такая улыбка режет по сердцу, передавая жалость и сожаления, изгибает губы, однако оставляет глаза идеальным олицетворением печали. Если первого Юнги заполоняет лишь цинизм, то эта грустная улыбка — полностью его третье амплуа поломанного человека.       — Мне ничего не нужно.       Вот тогда Чимин и понимает. Правовые меры, поиск справедливости — всего этого хочет лишь он сам. Может, Юнги такое вовсе не нужно. Сразу хочется себя отругать. Постарается, чтобы все узнали, как же. Конечно, если люди узнают, что за монстр скрывается под маской священника, то будет плохо правонарушителю, но с чем останется Юнги? Чимин узнал об этом первый, и на середине рассказа не выдержал. Разве Юнги будет хорошо, если продвигать эту тему?       — Мне более чем достаточно просто того, что ты рядом.       Изначальная волна злости сменяется теплом. Наверняка у них потом будет такой момент, во время которого два человека смотрят друг на друга с душами нараспашку. А празднование тем временем продолжается. Звуки ангельского хора по-прежнему витают в морозном воздухе. Чимин поднимает голову к серым облакам, и только сейчас замечает, что снегопад прекратился.       Они бы так и дальше там сидели, если бы не пришёл кое-кто третий и не нарушил покой. Судя по всему, из-за множества людей охрану усилили, теперь она тщательнее проверяет каждый уголок территории, и так уж выстраиваются звёзды, что в их переулок заруливает охранник, который видит двух разговаривающих парней. С этим никакой проблемы нет, ведь болтаться в переулочке во время празднования Рождества не запрещено.       Зато запрещено курить на территории церкви. И уж так совпадает, что охранник (другой, не тот, который ругал их в прошлый раз) заворачивает за угол как раз в тот момент, когда у Чимина в пальцах догорает сигарета. Тот ошарашенно распахивает глаза, услышав громкий приказ встать.       Все долгие взгляды, предложенная сигарета, плач и всхлипы — всё это внезапно кажется событиями другой жизни. Тепло в груди трансформируется в панику, подпитанную адреналином.       — Но я же просто держу сигарету в руке! Я её даже не курил! — в панике оправдывается Чимин. Он даже думает, а не схватит ли его сейчас охранник за плечо и не потащит ли навстречу последующему гневу матери.       — А ты же сын Минов, да? — обращается охранник к Юнги, который с трудом поднимается с земли со своими костылями.       В движениях старшего заметно напряжение, присутствующее и в прошлый раз, когда упомянули его фамилию, после чего Юнги отвечает коротким:       — Да, сэр.       — Ты тоже тут куришь? — охранник сверлит его пристальным взглядом, а потом выразительно косится на кучку валяющихся на земле окурков, молча задавая вопрос об их происхождении.       Чимин понятия не имеет, сколько проблем огребёт Юнги, если охранник нажалуется его родителям. Повернув к старшему голову в поисках помощи и намёка, как действовать дальше, Чимин обнаруживает на его лице привычную ухмылку. Видимо, игривый и остроумный Юнги вернулся.       — Нет, что вы. Я не имею к этим окуркам никакого отношения. Все эти сигареты сами собой сгорели. Я ни одну не выкурил, — заявляет Юнги со своей фирменной усмешкой. .       — Он реально так и сказал? — удивляется Тэхён.       Лучший друг сидит около кровати, где сверху валяется Чимин, восстанавливающийся от высокой температуры. Нос до сих пор сопливый, зато хотя бы головная боль ушла.       — Ага! Его поймал охранник, а он всё равно умудрился выдать свои саркастичные шуточки, — дуется Чимин. — И знаешь, что хуже всего? Обвинили-то меня! Тот мужик реально подумал, что все сигареты я выкурил!       — И? Ты не стал защищаться? Не сказал, что виноват Юнги?       Чимин кусает губы. Да, следовало что-то сказать, он это понимает, и любой разумный человек убеждал бы именно так поступить. Но Тэхёна не было рядом. Тэхён не видел выражения лица Юнги, и с каким озорством тот подмигнул после того, как приподнял брови, будто побуждая его к действиям. И к счастью, Тэхёна не было рядом, чтобы наблюдать за последующим «пожалуйста, не говорите маме». К этому моменту Чимин уже не сомневался, что на него кто-то наложил заклятие, ведь рядом с Мин Юнги он вечно ведёт себя как последний дурак.       Чимин жуёт губы, а Тэхён, видя его нерешительность, не сдерживает смеха:       — Боже, ты в него по уши втрескался.       — Н-нет!       — Тогда почему ты взял на себя его вину?       — Ну… Его уже когда-то ловили с сигаретой, а охранник знал, кто он такой, потому что его родители — важные шишки, и если бы пошла молва, что Мин осквернил церковь сигаретным дымом…       — Ой, Чимин, да ладно чушь пороть. Просто признай, что ты в него влюблён.       Чимин только готовится яро отрицать эту ерунду, как вдруг срывается на дикий кашель, отчего улыбающийся Ким ржёт только сильнее. Всё-таки какой лучший друг не посмеётся над страданиями своего соулмейта, а? Чимину следовало предвидеть допрос и подколы, когда он упросил Тэхёна составить ему компанию в воскресенье, в которое он остался дома один, потому что до сих пор не до конца выздоровел.       — Тогда почему ты изначально тусовался там с ним в разгар праздника?       Чимин поджимает губы. Понятное дело, нельзя раскрывать Тэхёну содержание их разговора. Слишком уж это личная история, чтобы поделиться ею с другим человеком, пусть даже этот человек — его лучший друг.       — Ну конечно, расскажи мне, что вы просто болтали, да ещё и ты, Пак Чимин, курил. Неужели он наклонился вперёд, предложил зажечь тебе сигарету, а ты застыл на месте с ярко-красными щеками? — продолжает Тэхён, цокнув языком.       — Н-нет!       На самом деле, друг попал в точку, но об этом ему знать не обязательно.       — А в итоге ты ещё и заболел, потому что сидел на холоде. Как трогательно, — хихикает Тэхён.       Чимин тогда разошёлся с Юнги после истории с охранником, который хотел поговорить с ними один на один. Пришлось пять минут умолять и клясться, что Чимин усвоил урок, и пообещать больше никогда в жизни не прикасаться к сигаретам, чтобы охранник ему поверил, однако когда тот, наконец, сдался (наверное, уже просто сжалился) и отпустил его, найти Юнги уже не удалось.       Позже в тот же вечер Чимин почувствовал головокружение и первые намёки на боль в горле. Двадцать шестого числа стало хуже, но мать притащила его с собой навестить родственников, и пиком позора стал момент, когда его рвало в туалете у бабушки во время ужина. После этого события был вынесен вердикт: высокая температура и постельный режим до конца недели.       Сегодня вот последняя воскресная служба этого года, на которой он из-за жара вынужден отсутствовать. Чимин невольно задаётся вопросом, не входит ли Юнги в собор в этот самый момент, и не пробегается ли взглядом по толпе, пытаясь его высмотреть?       Да нет, бред какой. Не стал бы Юнги его искать.       — И в воскресенье ты просишь меня прийти понянчиться с тобой, потому что не можешь сегодня встретиться со своим любимым Юнги? — снова хихикает Тэхён, пихая его в бок.       — Ой, Тэ, заткнись, — Чимин страдальчески стонет, после чего поворачивается на кровати и в качестве протеста прячет голову под подушкой.       — Ну же, просто признай, ты по нему с ума сходишь! — Тэхён хватает другую подушку и шлёпает ею Чимина по попе.       Тот же лишь мученически стонет, не отрывая лица от кровати и позволяя Тэхёну бессовестно трясти его и легонько колотить по спине. Нет, он ни за что не признается, что сходит по Юнги с ума. Что за чушь? Ну да, Чимин много о нём думает, и особенно о его словах. Да, он в последнюю пару дней почти всегда молится за Юнги, когда не бредит от жара и не слишком плохо себя чувствует, и раз десять при каждом таком случае думал ему позвонить или написать. Но в итоге не стал. После той встречи они не общались, и если это и тревожило Чимина (по причинам, которые у него никак не получалось объяснить), ни один из них всё равно не начинал разговор.       Так что нет, Чимин по Мин Юнги не сходит с ума. Даже если он гадал, чем тот может заниматься в этот самый миг: сидит он на скамье или сбежал от утомительной проповеди в их любимое место? Зажигает ли сигарету, думая, почему его сегодня нет, тянется ли к телефону и смотрит ли потом на цифры номера, кусая губы и думая написать простенькое сообщение, пока пальцы не замирают на полпути и он не меняет решение?       Нет, Пак Чимин точно не сходит по Мин Юнги с ума. .       Помимо Мин Юнги разум во время постельного режима занят танцами (и Чимин всё равно бы рьяно отрицал первое). Из-за температуры пришлось пропустить несколько занятий, поэтому тридцатого числа ему уже жутко не терпелось поскорее оказаться в студии. Приближающийся Новый Год напоминал о кастинге и будущей жизни в Нью-Йорке, которая его поджидает. Иногда так легко забыть, что через несколько недель он покинет Сеул.       После такого совсем не удивительно обнаружить Чимина одного в танцевальной студии тридцать первого числа. Он предпочитает оттачивать свои движения вместо того, чтобы ждать на улице дурацкого обратного отсчёта до полуночи. Часы перевалили за одиннадцать, когда он лёг на пол с уставшими конечностями и влажными волосами, которые прилипли ко лбу. Действительно приятно напрячь тело и подобраться к границам своих возможностей после нескольких дней отдыха, не думая ни о чём другом, кроме как об оттачивании движений до совершенства. Чуть больше грации, ещё немного контроля и силы. Джульярдская школа не примет ничего, что уровнем ниже совершенства.       Чимин поднимается, собираясь устроить себе небольшой перерыв. Он вытирает волосы полотенцем, чтобы пойти недолго прогуляться снаружи, подышать свежим зимним воздухом. Можно даже дождаться полуночи и полюбоваться на салюты. Всё-таки было бы не так уж плохо.       Поэтому Чимин надевает пальто, выскальзывает из здания и шагает по кварталу. Магазины уже закрыты, но некоторые кафе и рестораны ещё работают: там отмечает праздник куча народу. Чимин улыбается, думая про Тэхёна, который сейчас наверняка прекрасно проводит время. На самом деле, лучший друг приглашал его отпраздновать вместе с Чонгуком у того на квартире, но Чимин отказался.       Он проходит чуть дальше мимо набитого посетителями бара, около которого стоит группа курящих девушек (высокие каблуки и короткие юбки при температуре в один градус — не лучшая комбинация, однако мода всегда выигрывала в состязании с комфортом и теплом). Мысль на ум приходит мгновенно. Чимин замирает на тротуаре, заново анализируя импульсивную идею. Один взгляд — и вот он уже думает о всяких глупостях. Да, это глупость, тут даже сомнений нет, настоящий шаг на путь разрушения, однако несмотря на протестующий разум, подкидывающий очевидные минусы решения, которое он вот-вот примет, ноги всё равно сами по себе разворачиваются, а глаза выискивают ближайший минимаркет.       Тот обнаруживается чуть дальше, в нескольких метрах от него. За кассой сидит скучающая девушка, которая даже не поднимает на него взгляд от экрана своего телефона. Канун Нового Года, а она на работе: Чимин искренне ей сочувствует. У него внутри происходит невидимая борьба. На двух плечах сидят божества и нашёптывают свои обещания. Один напоминает, что он поступает глупо, а другой убеждает в обратном. Потерянный Чимин решает пройтись по рядам магазинчика: может, найдёт что-то ещё, выиграет побольше времени. Пусть два голоса в голове пока поспорят. С одной стороны там сидит хороший католик Пак Чимин, который исправно посещает церковь и защищает праведников. А напротив него — циничный слабовольный Пак Чимин, которого тянет к приключениям, эдакая тёмная сторона, чей голос подозрительно напоминает голос Мин Юнги.       Чимин не знает, смеётся ли триумфально последний, когда он стоит перед кассиром с потными ладонями и размышляет, какие сигареты купить. Да, купить сигареты. Впервые в жизни Чимин решил купить пачку сигарет.       Тут его поджидают ряды разноцветных упаковок, на каждой из которых напечатаны изображения различных заболеваний. Такой большой выбор… Чимин нервничает. Он никогда прежде не заступал на эту территорию.       — Могу я вам что-то подсказать? — скучающим тоном тянет девушка, наконец подняв взгляд от телефона к застывшему на месте покупателю.       — Эээ…       Хороший Чимин говорит, что он выставляет себя идиотом. «Просто развернись и уйди», — говорит. «Ты понятия не имеешь, что творишь», — шепчет.       Однако циничный голос тоже не сидит молча, он твердит, что следует уже выбрать. «Это же совсем не сложно. Просто ткни наугад. Куча людей покупает сигареты ежедневно, почему для тебя это такая проблема?»       — Белые, пожалуйста, — робко мямлит Чимин, показывая на первую бросившуюся в глаза упаковку сбоку слева.       Девушка вскидывает брови с раздражённым видом, в котором одновременно сквозит вопрос.       — Мальборо или Данхилл?       Что или что?       — Эээ…       Он даже не в курсе, белая пачка сигарет у Юнги, или нет. Сердце так сильно бьётся, что наверняка этот стук слышит кассирша. Чёрт. Она его уже осуждает? Насколько очевидно, что он — мелкий сопляк, который впервые совершает акт безнравственности? Чимин нервно сглатывает и произносит, заикаясь:       — М-мальборо.       «Видишь, всё не так уж страшно», — подбадривает голос Мин Юнги, улыбающегося от уха до уха под отчаянный крик поражения от святоши. Даже Пак Чимин способен справиться с покупкой сигарет. Он растягивает губы в нервной улыбке, чувствуя небольшой прилив сил из-за нового достижения, которое далось ему тяжким трудом.       Только вот силы испаряются, как только девушка снова вопросительно приподнимает бровь, по-прежнему чего-то ожидая. У Чимина пересыхает во рту. Разве битва уже не закончилась его победой? Разве он не одолел финального босса?       — Какой Мальборо? Золотой, красный или чёрный?       Вот блин. .       Пак Чимину удаётся убедить себя, что это не конец света, хотя его гордость точно сегодня погибла, и он пообещал себе больше никогда не заходить в этот магазин. Позор не прекратился золотым Мальборо, который он решился в итоге купить. (Чимин громко выдохнул от облегчения, когда девушка вытащила упаковку с полке и пропищала сканером, а потные руки заметно дрожали, когда он протягивал ей четыре с половиной тысячи вон.) Чимин гордо вышел из минимаркета, только вот в следующую секунду осознал, что у него нет зажигалки. Он серьёзно раздумывал поискать другой магазин, чтобы хоть как-то спастись от стыда, прежде чем понял, что внутри не осталось никакой гордости, которую можно защищать перед скучающей девушкой. На самом деле, наверняка для неё смущённый пацан, которые впервые в жизни покупает сигареты, стал самым интересным событием за всю сегодняшнюю смену.       И вот десять минут спустя Чимин снова стоит перед минимаркетом, только в кармане вместе с сигаретами теперь лежит и зажигалка. Он проверяет свой телефон, который неожиданно сообщает, что до Нового Года осталась лишь четверть часа.       Чимин вздыхает. Где-то с задворок сознания доносится смех демона, который ликует из-за ангельских всхлипов на фоне. «Откуда ты знаешь, может, ему не хватит духу сунуть сигарету в рот и зажечь огонь», — лопочет ангелочек. «Конечно хватит». Чимин шагает по улице обратно к своей студии, открывает пачку и вытягивает оттуда свёрток табака. Даже разок попробовав, он всё равно не понимает, почему Юнги и людям в целом такое нравится. Но опять же, разве он чем-то от них отличается, если тоже купил сигареты?       «У меня другая ситуация», — думает Чимин, поднося сигарету к губам. Ситуация у него совсем другая, ведь он это делает не из желания снять стресс и не потакает зависимости. Он делает это потому что…       Сигарета уже во рту, когда Чимин чувствует в кармане куртки вибрацию телефона. Удивлённо изогнув бровь, он вытаскивает устройство и смотрит на чересчур знакомое имя звонящего, которое становится слишком уж своевременным совпадением. От удивления он аж роняет сигарету на землю.       Ему звонит Юнги.       Чимин понятия не имеет, почему не решается ответить, почему кусает кончик языка и крутит головой, будто Юнги окажется где-то рядом, откуда наблюдает за каждым его движением. А вдруг он косвенно призвал Юнги купленными сигаретами? Неужели Мин Юнги сразу же появляется как по мановению волшебной палочки, стоит купить пачку и выкурить сигарету?       Из-за этих нелепых мыслей Чимин слишком долго раздумывает, и звонок прекращается. Юнги, наверное, решил, что он занят, поэтому сбросил. Чимин в панике жмёт на кнопку и перезванивает, желая, чтобы не оказалось слишком поздно.       Его желание исполняется на третьем гудке.       Следует поздороваться, Чимин это понимает, и всё же решает дождаться Юнги: тот ведь позвонил первый. Однако у Юнги, судя по всему, в голове такая же мысль, так как из динамика слышно лишь спокойное размеренное дыхание на фоне негромкой джазовой мелодии и звона посуды. Сразу понятно, он сейчас не в клубе.       Чимин ждёт, ждёт ещё. Ожидание смахивает на настоящее соревнование. Эдакая игра, основанная на терпении, где победитель вытерпит одиночество, а проигравший сдастся и покажет свою зависимость. С каких пор говорить с Мин Юнги стало так тяжело? Они не виделись всего лишь несколько дней, однако эти дни из-за пропущенного воскресенья кажутся долгими годами.       В итоге Юнги тихо произносит простое:       — Привет.       Чимин почему-то вздрагивает всем телом, после чего отзывается:       — Привет.       Он не видит, но чувствует — нет, знает, — что на лице у Юнги цветёт улыбка.       — Я не видел тебя в воскресенье, — начинает старший разговор.       У Чимина слегка теплеют щёки.       — Я… эм, я заболел. Несколько дней не вылезал из кровати.       — Как это ты умудрился?       — Просто погода такая. Хотя думаю, по большей части повлияло то, что я в холод стоял на улице под снегом, — усмехается Чимин.       — Ох, так получается, я виноват? — игриво тянет Юнги.       — Да, хён. Кто же ещё? Пришлю тебе потом счёт из больницы, — подыгрывает он.       Чимин слышит со стороны старшего смешок, после которого тот продолжает уже чуть взволнованнее:       — Но теперь тебе лучше?       И почему он в ответ энергично кивает? Его же не видно через телефон.       — Ага, — говорит Чимин. — А что? Без меня на мессе было скучно?       Юнги фыркает:       — Ой, я тебя умоляю, Пак Чимин. Это я насыщаю твои воскресенья событиями, а не наоборот.       — Получается, хён, тебе больше не нужна моя компания? — подкалывает его Чимин.       — Ладно, признаю. Мне всё равно нужен человек, который будет внимать мои разглагольствования про Маркса и «В центре внимания», а ты моим словам лучше всех поддаёшься.       — Ничему я не поддаюсь. И не всегда одобряю твои слова. В половине случаев я мог бы и поспорить, но в целом просто тебя слушал, хён, — протестует Чимин.       Дальше следует недолгая пауза, словно Юнги по-настоящему прислушивается к его реплике, после чего отвечает:       — Да. Ты слушал.       Упавший на тон вниз голос даёт понять, что подразумевает Юнги уже не тему их разговора, а нечто другое.       Внезапная какофония с его стороны прерывает беседу. Через динамик доносится объявление, и в этот же момент Чимин вдруг замечает, что на улицу, где он стоит, тоже высыпаются люди. Он бросает взгляд на ближайший ресторан: там посетители толпятся около окон, поднимаются со стульев: готовятся начинать обратный отсчёт. Со стороны Юнги тоже шумиха и шаги. Потом, судя по значительно упавшей громкости шума, Юнги уходит в более уединённое место.       Чимин понимает, что отсчёт начнётся через пять минут, и решает отправиться к переулку за студией, подальше от главной улицы, на которой наверняка станет ужасно громко.       — А где ты вообще, хён? — интересуется он.       — В Hyatt в Каннамгу. Родители настояли, — отвечает тот. Чимин пытается вообразить себе, как Юнги в костюме с бокалом белого вина в руке ведёт светские разговоры с такими же богатенькими чеболями. Его родители, должно быть, в самом верху в списке гостей, где-то рядом с политическими деятелями, звёздами и важными бизнесменами. — Но я нашёл тут хорошее местечко на балконе, так что удалось спастись от богатых придурков и их политики.       — Не тебе жаловаться, хён, как человеку, который ест говядину кобе и икру на завтрак, — шутит Чимин.       — Погоди, вот познакомишься с половиной этого общества и поймёшь, почему я их терпеть не могу, Чимин, — отзывается Юнги. — Кстати, а сам-то ты где?       — В танцевальной студии.       — Ты тренируешься в канун Нового Года?       — Ага. Идеальная же возможность, тут совершенно никого, — объясняет Чимин.       Юнги выдыхает тихое «вот как». На мгновение кажется, будто они так и останутся ждать в тишине тиканья часов, пока целый мир считает секунды до Нового Года. Два человека: один в пятизвёздочном отеле, а второй ошивается в переулке. До ушей доносятся звуки праздничных гуделок и взрывающихся фейерверков. Последняя минута года.       — Спасибо тебе, Чимин, — вдруг шепчет Юнги в микрофон хриплым низким голосом.       Чимин удивлённо изгибает бровь:       — За что?       Везде гремят фейерверки, и непонятно, откуда идёт звук: с его стороны или от Юнги. Чимин задирает голову вверх к небу, которое окрашивается разноцветными искрами, гудят праздничные дуделки. Он крепче прижимает к уху телефон, боясь, что из-за шума сейчас не услышит ответа, поэтому радуется, когда всё-таки улавливает вздох Юнги из динамика.       Интересно, что он сейчас делает? Стоит, прислонившись к перилам балкона, и смотрит на сияющий горизонт Сеула и мерцающую реку Хан? Не любуются ли они на те же самые фейерверки в тёмном небе? Сзади люди начинают считать. Первое «десять» звучит громко и чётко.       — Я понял, что не поблагодарил тебя, Чимин. За всё.       Наступает черёд Чимина молчать. Ему нет необходимости уточнять, о чём Юнги говорит. И внезапно ужасно хочется, чтобы они не просто говорили по телефону. Хочется, чтобы Юнги оказался рядом, охота показать ему купленные сигареты и сказать, что он сделал это, потому что скучал. Чимину хотелось бы увидеть, как широко Юнги заулыбается после этих слов и начнёт его подкалывать.       Отсчёт доходит до четвёрки. Чимин желает увидеть Юнги прямо сейчас, посмотреть в его глаза. Интересно, он сейчас общается с третьим Юнги? С тем, у которого грустный взгляд и печальная улыбка? Или это первый, который поприветствовал бы его игривой усмешкой?       — Всегда пожалуйста, хён, — говорит Чимин.       Улыбка на лице расцветает ровно в тот момент, когда небо окрашивается яркими огнями, а мир взрывается радостными криками «счастливого Нового года!»