Я остаюсь

Лучший способ вынудить выйти врага из тени — подать ему знак, что дела медленно, но верно налаживаются. Когда первая партия эбонита, отправленная на материк, продана, Ллерил решается на разговор с Северинами. Вкус у лососины иной, нежели тот, что подавали в «Пьяном нетче» раньше — Гелдис Садри взял нового повара. Тот готовит отнюдь не мерзко, однако щедро посыпает приправами даже пепельный батат. Соли кладёт меньше, чем ныне работающий — как выяснилось, до сих пор пребывающий в добром здравии — на Нелота Телванни Дровас Релви. Ллерил не получает удовольствия от еды не потому, что ему невкусно, а потому что аппетита нет. Блюдо показалась бы сносным, если бы напротив сидел Адрил Арано. Ллерил бы не выдал, насколько его взволновала эта близость, потому что научен в такие мгновения надевать на себя маску невозмутимости. — Согласен с вами, советник: у рыбы непривычный вкус! — Вендил Северин улыбается. В последнее время он делает это всё чаще, и Ллерил подозревает, что прежняя угрюмость — лишь маска, под которой спрятано пусть и косвенное, но подтверждение родства с Уленами. Крайне сомнительно, что отыщется тот, кто вообще не носит ни одной маски. — Так о чём хотите поговорить? Осмелюсь заметить, что инициатива пообедать исходила от вас. Голова в этот раз не прикрыта шапочкой, и Ллерил подмечает, как лоб Вендила то морщится, то тут же снова разглаживается. Мимика Вилура была не столь богатой. Надо заговорить, однако Ллерил не может, потому что ему трудно проглотить. Сначала он берёт бокал — не с суджаммой и не с флином, а с узваром из снежных ягод — и запивает. В последнее время он не пьёт что-либо крепче воды не для того, чтобы дать понять Северинам, что у него нет зависимости к спиртному. Просто не хочет. …потому что, как выяснилось, привязка к Адрилу гораздо сильнее, чем желание выпить. Ллерил боится спьяну зарыться носом в чёрные, пахнущие пеплом волосы и шепнуть, что берёт свои слова обратно. Лучшее, что может помочь — отъезд семьи Арано. Только так можно разорвать порочную связь. С другой стороны, оставаться один на один с Хлаалу Ллерил — это он признаёт себе — боится. Да, прячется под маской пресловутого редоранского бесстрашия, однако время от времени во сне остаётся беззащитным перед победно улыбающимся Вилуром Уленом. Он просыпается — и потом ворочается до рассвета. Скорее жажда порвать болезненную привязанность и отослать Адрила на материк, к вящей радости Синдири, а не желание одержать победу над Хлаалу толкает Ллерила действовать. — Ах, да, прошу прощения, — отвлекается он от созерцания лица собеседника, затем вынимает из поясной сумки свёрнутый, запечатанный сургучом лист бумаги. Жилистые узловатые руки Вендила Северина подрагивают. Мирри и та склоняет голову и скашивает глаза в сторону отца — или «отца». Уж что, а маску непроницаемости Хлаалу носить не умеют. Вендил этого, впрочем, и не скрывает. Он нетерпеливо разворачивает документ. Его лоб ненадолго морщится. Вендил поглаживает бороду, после выдаёт: — Зачем, советник? Всё, что мы делали для Вороньей скалы, безвозмездно. Ллерил не ждёт эмоционального: «Да подавись ты этими крохами, Морвейн! Мы дали тебе больше!» Вендил для этого слишком хорошо воспитан, к тому же понимает, что большой прибыли после возобновления работы в шахтах ждать не стоит. — Знаю, — кивает Ллерил, — и за то, что не дали погибнуть Вороньей скале, искренне благодарен. Однако я не пиявка и готов вернуть то, что вы в неё вкладывали все эти годы, но — вы не можете не понимать это — не сразу. Вендил сдерживается. Ни один мускул не выдаёт его чувства, только блеск в алых глазах злой — и у него, и у встрепенувшейся, но по-прежнему молчащей Мирри. Чувства Северинов почти осязаемы. Им мало возвращённых денег, даже если они получат сумму вдвойне и даже втройне бо́льшую, чем потратили. Без их помощи пришлось бы покинуть Солстейм, однако чувства благодарности Ллерил не испытывает, потому что знает — они вкладывали средства в то, что будет давать им прибыль всю жизнь. Злость в глазах делает Вендила и Мирри похожими, очень похожими, отмечает Ллерил, довольный собой, что выбил у них из-под ног почву. Лучший способ вынудить выйти врага из тени — подать ему знак, что дела медленно, но верно налаживаются.

***

Ллерил не оборачивается. Он покидает таверну, провожаемый любезным Гелдисом Садри. Причины, почему тот расшаркивается, ясны после уточнения, понравилось ли блюдо. Как пить дать опасается, что стряпня новенького не придётся по вкусу первому советнику, который редко сюда заглядывает. Вкус рыбы непривычен, однако та свежевыловлена, не подгоревшая, а приправы добавлены не для того, чтобы перебить неприятный привкус. — Всё замечательно. Не задерживаюсь, потому что дел много, — увиливает Ллерил, причём отвечает искренне. Это блюдо он попробовал бы ещё раз, но уже в одиночестве. Гелдис понимающе кивает, хвостик покачивается в такт движению его головы. У него прибавилось работы с тех пор, как возобновилась добыча эбонита: голодные шахтёры ходят в таверну, чтобы отдохнуть за кружками суджаммы. Дни у них тяжёлые, однако лица довольные. Ллерил благодарит Гелдиса Садри и выходит за дверь. Завывает ветер. Благо Бастион сдерживает его, поэтому не заметает так, чтобы приходилось откапывать дома. Приходится расчищать улицы, не без этого, а также стряхивать пепел с одежды. Скоро начнётся ремонт Бастиона — с материка должна прибыть партия огнеупорной глины. Раньше хватало брёвен, чтобы спастись от пепла… …но в то время драконы не дышали огнём в затылок. Воистину, задумка Брары Морвейн если не гениальна, то почти. Ллерил сомневается, что спроектировал бы что-то подобное. Всё, на что его хватает — усовершенствование чужого плана. И по этой причине он чувствует себя донельзя ничтожным. Поганое чувство он от себя гонит, но нет-нет — и оно накатывает. Вилур Улен, скампов выкормыш, посеял его семя — и спустя не один десяток лет оно дало всходы. Воронья скала медленно, но верно погибала, а Ллерил был не в силах что-либо поделать. Матушка бы вытащила её, а он не унаследовал её черты. Он, сколько себя помнит, зависел от чужой поддержки — сначала Брары, после чьей смерти из-под ног ушла почва и пришлось разгребать дела в одиночку, много думать, как разрешить проблемы. Потом… Ллерил останавливается и кивает в ответ на чьё-то приветствие, потом ещё на одно, затем провожает взглядом Бралсу Дрел и отмечает, что та выглядит гораздо лучше — явно времени на выпивку стало не хватать с тех пор, как она вернулась в шахту. Ллерил продолжает путь, бегло окидывает взглядом двоих мужчин, беседующих мирно, но только на первый взгляд тех, кто не знаком ни с одним, ни со вторым. Ллерил знает обоих. Знает даже настоящее имя типа, представляющегося окружающим Пильщиком. Знает и Дроваса Релви, которого занесло в Воронью скалу — чтобы купить припасы? или устал от гнёта Нелота Телванни? Причина, впрочем, значения не имеет. Все знают, что Релви занял у Могрула, ростовщика, большую сумму, а отдавать не торопится. Судя по тому, что он растерян, явился не затем, чтобы вернуть деньги — уж на что, а на это Нелот, по слухам редкостный скряга, не ссудит ни монеты. Ллерил ловит себя на том, что отвлекается на любую мелочь, лишь бы не вспоминать назойливое: «Ну и сколько десятков лет выдержит Воронья скала? Ты же угробишь её! Ей нужна хватка, как у твоей матери, от которой у тебя только фамилия. Или как у меня!» Вилур это выкрикнул, когда понял, что его раскрыли. В тот день он снял маску доброжелательности. Он умел продать эбонит за более чем достойную цену — и проценты получал не менее достойные. Ллерил был наивен, решив, что Вилуру Улену этого достаточно. Он признаёт грубую ошибку и корит себя по сей день — за то, что даже не забыл, а проигнорировал наставления матери, что Хлаалу протягивать руку дружбы не надо, потому что им мало ладони, они её откусят целиком. Хуже всего, что дружескими отношения Ллерила Морвейна и Вилура Улена назвать нельзя. Страсть? Да, была. Ллерил лишь сейчас понимает, что купился на то, что Вилур другой, отличный от тех, с кем он заводил короткие интрижки. Худощавое тело, казалось, можно согнуть как угодно — и в делах тот изворотлив, умел найти общий язык с теми, кто до этого категорически отказывался покупать эбонит из шахты Вороньей скалы. И в постели был вёртким, будто змей, и податливым. Истосковавшийся по утехам Ллерил вколачивался в его зад и убеждал себя, что то — всего лишь ни к чему не обязывающая интрижка… …которая переросла не в любовь, а в зависимость, похожую на скумную. Ллерила ломало после казни, потому что Вилуровой сноровки в торговле у него не было, соответственно, и прибыль резко упала. Шахтёрам выплачивалась та же сумма, что и раньше, чтобы не порождать недовольства среди жителей Вороньей скалы… …которая уже тогда начала медленно, но верно умирать. Адрил Арано, конечно, помог, а его слово на Совете в защиту Ллерила Морвейна не только сыграло значимую роль, и первый советник в Вороньей скале не поменялся, но и посеяло зерно — очередной привязанности, не такой вредящей, но более прочной, чем к Вилуру Улену. Оба раза было больно — в первый очень остро, потому что Ллерил казнью разорвал узы зависимости одним махом, во второй тупо, но навязчиво. Поганая она, способность крепко привязываться. Если бы не она, Ллерил не держался бы за Воронью скалу. Он, в ожидании, что его снимут с должности, умом понимал, что надо уехать, осесть на материке (благо тогда накопления позволили бы купить землю и выстроить поместье). Однако от мысли, что придётся покинуть место, где вырос, где прах его матери, ему становилось дурно. Опозоренный и униженный, но он остался бы, даже если бы вскрылась и его более личная, чем просто деловая, связь с Вилуром Уленом… …о которой Ллерил не рассказывает даже Адрилу — и не расскажет до самой смерти. Будет терпеть назойливое, сказанное в очередном кошмарном сне с улыбкой, не испорченной сломанным зубом: — Один ты Воронью скалу не удержишь в руках, Морвейн, потому что слишком зависим от посторонних — меня, твоей матушки, Арано. Способность привязываться — та черта, которую Ллерил в себе ненавидит. Как пить дать от отца достались не только рыжие волосы, но и она. У Брары подобной не было, иначе она всю жизнь бы оплакивала Ремаса, мужа; осталась на пепелище Альд’руна, а не отправилась на остров и не поглядела бы в сторону другого мужчины, от которого родила ребёнка. Мысли обрываются, когда Ллерил замечает беседующего с округлевшей от беременности, но не менее красивой, чем раньше, Синдири Адрила. Тот поворачивает голову, когда замечает его, в глазах злой блеск, в них читается: «Что ты, скамп побери, затеял, Морвейн?» Адрилу важно получить ответ, судя по тому, что он готов оставить жену: — Прошу прощения, дорогая, но мне срочно нужно обсудить дела с первым советником. Ллерил знает, как пройдёт беседа — начнётся с указания на ошибку, затем последуют советы, как её исправить. В этот раз он обсуждать то, что сотворил, не хочет, потому что ничего исправлять не намерен. Он потыкал палкой в улей Хлаалу — и теперь ждёт, когда его окружит рой. Не расшевелив гнездо, невозможно вынудить ос покинуть его и выпустить жала. Адрил этого не понимает. Он всерьёз намерен поговорить, поэтому ускоряет шаг. Ллерил не оборачивается.