Нелюбовь 2.0

Шалостью бризовой, Шелестью рисовой – Поговори со мной, Поговори со мной, Солнечной, лиственной Вязью осмысленной – Ну поделись со мной Тяжкими мыслями, Тёмными думами, Мрачной кручиною – Слушать угрюмыми Соснами чинными Буду; как рай земной Под кипарисами – Поумирай со мной, Поговори со мной, Слезы повылей чуть - Я ведь как оттепель, Я тебя вылечу, Станет легко тебе, Будто бы сызнова Встанешь из пламени, Только держись меня, Не оставляй меня.

***

      Сколько раз она повторяла это заклинание? Таня не помнила. Знала только, что чаще, чем собственное имя.       Глеб спал, а она сидела на краю постели, спиной к нему, и ждала.       Ждала, глядя на свой живот, которого только что коснулась отделившаяся от перстня небольшая искра. Последние два года эта искра так и оставалась одной-единственной…

***

      Танцы минус — Ждать       Два года назад...       — Ты не можешь заставить меня! — не ожидавшая такой настойчивости, она ошарашенно смотрела на мужа. — Это… это слишком важное решение, чтобы принимать его за двоих. Это моё тело, в конце концов, и распоряжаться им, тем более в подобных вопросах, могу только я!       — Древнир задери, я тебя не заставляю! Я пытаюсь объяснить, почему это так важно для меня!       Говорят, что поначалу молодая семья живёт, как в бесконечном медовом месяце, а какое-то время спустя начинается притирка и ссоры. Глеб и Таня скандалили практически с первых дней совместной жизни.       Сразу после свадьбы Сарданапал выделил им несколько спален в конце Жилого Этажа. Молодые переделали их в небольшие апартаменты и поселились там вместе. И всё у них было хорошо, абсолютно безоблачно и сладко — всё, кроме одного-единственного вопроса: Таня продолжала настаивать на том, что не готова завести детей. Ей только-только стукнуло двадцать, у неё через полгода очередной крупный матч, ежедневная работа отнимает много сил и времени — какие дети?       Бейбарсов придерживался прямо противоположного мнения. До женитьбы он молча терпел, но однажды, спустя примерно месяц после свадьбы, когда они лежали в постели, переводя дух, и Таня, направив кольцо на свой живот, привычной скороговоркой прошептала заклинание, она почувствовала, как лежавший рядом Глеб окаменел. Его горечь была настолько ощутима, что Таня боялась повернуть голову. А когда всё же решилась, он уже вскочил и, схватив вещи, скрылся в ванной. Дверь за ним захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что девушка невольно вздрогнула.       Они никогда не обсуждали тот случай, но с тех пор Таня сама уходила в другую комнату сразу после близости, чтобы не бесить мужа. Но при этом оба знали, что она продолжает предохраняться, и невысказанное висело между ними густым облаком взаимной обиды. Это тревожило девушку: она пыталась понять, почему Глеб так страстно желает поскорее стать отцом, какая скрытая боль прошлого стоит за его злостью от того, что она не хочет подарить ему детей. Таня не могла не заметить, как хорошо он ладит с малышами — в своё время это стало для неё настоящим откровением. Бейбарсов никогда не афишировал свою любовь к ним — собственно, он ничего из своих личных предпочтений не выставлял напоказ, — а самое главное, дети отвечали ему взаимностью.       Бывший некромаг много времени проводил с подросшим Клоппиком: они вместе дурачились, доставая циклопов или братьев-богатырей; Глеб обучал его разным полезностям, привозил из своих поездок в качестве подарков безобидные и милые артефакты. И он был единственным, кого бывший профессор практической магии уважал, боялся и слушался беспрекословно. А ещё Глеб нашёл общий язык со всеми отпрысками их с Таней общих друзей — Коля, сын Ягуна и Кати, при любом удобном случае принимался болтать с ним на своём языке, вываливая какие-то новости и секреты, и Бейбарсов понимал его. А малышка Елизавета, дочь Гробыни, вообще была от Глеба настолько без ума, что Склепова посмеивалась:       — Гляди, Танька, конкуренция подрастает!       Правда заключалась в том, что сама Таня просто-напросто боялась. Как и большинство молодых женщин, жён, она не могла думать об этом без внутренних опасений и неуверенности. Однако перемены были неизбежны, и постепенно сомнения овладели и ею. Переломным же стал один разговор.       Как-то под вечер две семьи прогуливались в оливковой роще тибидохского парка — Глеб с Таней и Ягун с женой и сыном. Стояла ранняя, ещё снежная весна, и они смеялись, наблюдая, как малыш Коля забавным гномиком носится по слегка подтаявшим сугробам.       Повернув голову, Таня заметила, что муж пристально смотрит на неё. Смех застрял у неё в горле — столько тоски было в этом взгляде. И Таня решилась.       — Я давно собиралась у тебя спросить, — начала она, слегка отставая от друзей. — Насчёт… ммм… твоего прошлого.       Глеб вскинул брови, но продолжал молча слушать, что будет дальше.       — Ты хотел быть со мной ещё в то время, когда оставался некромагом. Но всем известно, что некромаги не могут иметь потомства. Ты так желаешь этого сейчас, но тогда готов был меня саму лишить детей? — тихо спросила она.       Бейбарсов ответил не сразу. Какое-то время он пинал носком ботинка несуществующие камешки на промёрзлой дороге, а потом поднял на неё глаза:       — Да, Таня. В то время я об этом не думал, понимаешь? Я вообще ни о ком и ни о чём не думал, кроме себя. Мне было восемнадцать, и я задыхался от страсти. Эмоции — вот всё, что во мне тогда было, я жил этим, я этим руководствовался.       — А сейчас? — она сама едва себя слышала. — Сейчас тебе… вдруг стало не всё равно?       В этот раз он не медлил с ответом. Провёл большим пальцем по её тронутой румянцем скуле, и его взгляд потеплел:       — Не вдруг. Я думал об этом с тех самых пор, как вернулся с экскурсии по Тартару. Именно тогда я понял, что по-настоящему важно. Для меня это не прихоть, поверь. Я хочу иметь детей, чтобы исправить все свои ошибки, чтобы дать им то, чего лишили меня. А ещё потому, что люблю тебя и хочу, чтобы именно ты стала их матерью.       — И ты хочешь этого прямо немедленно?       Глеб ухмыльнулся:       — Немедленно мы не можем, тут люди, — а потом добавил уже серьёзнее: — Но я не хочу ждать этого несколько лет, Таня. Я очень, очень надеюсь, что скоро ты родишь мне сына.       Она выдохнула, и сердце её рухнуло куда-то в желудок.       — А потом дочь, — продолжал бывший некромаг, — и ещё одного сына и, пожалуй, ещё одну дочь. А там посмотрим.       Таня шлёпнула его ладошкой по груди:       — Бейбарсов, ты разошелся! — но губы её против воли растянулись в счастливую улыбку.

***

      Сплин — Новые люди       С того дня всё переменилось. Не было больше поспешных заклинаний, стоило им расцепить объятия. И сама близость стала слаще, острее, горячее. Они улыбались, они стонали. Дурачились или, наоборот, были предельно серьёзны. Иногда это происходило быстро и неловко, иногда — медленно и томительно. Порой Глеб забавлял её своими лёгкими поддразниваниями, говоря, что она слишком стеснительная для той, кто вытворяет в постели такие дикие вещи.       — Моя жена не может произнести слово «трахаться», но любит этим заниматься, — усмехался он.       — Глеб! — шикала Таня, но сама с трудом сдерживала смех, потому что отчасти это было правдой: она частенько заменяла подобные слова другими, более благозвучными.       Иногда он становился мрачным, порочным, почти жестоким. Тогда он не шептал ей нежностей — о нет, он был груб, он говорил грубые вещи, оттягивая её длинные волосы. А следующим утром вдруг превращался в трепетного, чуткого мужа, полностью посвящая себя лишь удовольствию Тани, лаская её до тех пор, пока она не содрогалась от восторга несколько раз подряд, только после этого позволяя себе разрядку.       Но как бы они не вели себя наедине, где бы ни заставала их страсть, важно было одно — каждый раз, отрываясь друг от друга, они думали о том, что, возможно, на этот раз сумели зачать новую жизнь.       Шли дни, складываясь в месяцы, и настоящая жизнь не стояла на месте. Чужая жизнь.       Гробыня родила вторую девочку, которую назвали Анной — как заявила Склепова, в честь сожжённой в восемнадцатом веке английской ведьмы, но самые близкие знали: она назвала дочь своим настоящим именем из личных побуждений. Сыграли пышную и громкую свадьбу Пипа и Генка, обручились Ленка с Шурасиком. Даже Валялкин, изредка прилетавший в Тибидохс навестить друзей, переживал радостные перемены: он признался, что у него появилась девушка.       — Ванька! — ахнула Таня. — Вот так новость! Я страшно рада за тебя! Когда познакомишь?       — Ты её знаешь, — засмеялся он. — Конкретней я сейчас сказать не готов. Только не обижайся, это не от недоверия! Я и Ягуну ничего не говорил. Просто пока это… ну, знаешь, так хрупко. Не хочу всё разрушить.       Таня понимающе кивнула и крепко обняла его:       — Но ты счастлив?       — Я любим и, кажется, готов полюбить сам. Что это, если не счастье? — тепло улыбнулся Ванька.       Таня задумалась: и правда, что ещё нужно? Но им с Глебом, видимо, этого было недостаточно — им всегда всего было мало. Друг друга, любви, жизни, отпущенного счастья. Может, они слишком жадные до всего? Может, поэтому у них до сих пор нет детей — что-то подсказывает им ценить то, что есть, и наслаждаться имеющимся?       А спустя ещё несколько месяцев магический мир потрясла новость о гибели Мефодия Буслаева. Бывший наследник мрака стал златокрылым!       — Он даже меня обошёл, — усмехнулся Глеб, услышав об этом.       Но Таня знала, что тема с Буслаевым просто попалась вовремя, потому что их разговор уже начал перетекать в ту сферу, которой они старались не касаться. Она видела, что муж внимательно наблюдает за ней, за её поведением, даже за работой её организма — что, кстати, поначалу дико Таню смущало. И постепенно, день за днём, напряжение от постоянного ожидания стало накапливаться. Оно превращалось в огромный ком, встававший поперёк горла каждый раз, как кто-то заводил разговор о детях.       Два года минуло с тех пор, как Глеб и Таня дали друг другу клятвы под дубом тибидохского парка. И влюблённые по-прежнему были бездетными.       Теперь они поменялись местами: нет, Таня не закатывала скандалы, но нестерпимое желание иметь то, чего нет, довлело теперь над всей её жизнью. Те, кто знал её много лет, замечали, что в этой яркой рыжеволосой девушке что-то неуловимо переменилось. Она резко повзрослела и посерьёзнела, а какая-то её часть словно ушла глубоко внутрь, выводя на передний план отстранённую задумчивость.       Кроме того, — и это больше всего ужаснуло Таню — она стала замечать, что пару раз от Глеба пахло алкоголем. Совсем чуть-чуть, и он старательно это скрывал, но она всё равно чувствовала. И знала, что это её вина. Дело в ней. Она не беременела и с Ванькой, а теперь не могла подарить ребёнка горячо любимому мужчине. То, о чём Таня прежде даже не думала, что не представляло для неё особого интереса и ценности, выступило на передний план, заняло собой все её мысли, все чувства и мечты. Теперь она действительно хотела стать матерью. Но не могла.       И когда Гробыня, счастливо улыбаясь, объявила о своей третьей беременности, Таня не выдержала. Она не нашла в себе сил на радость, лишь глухо спросила, отвернувшись от экрана зудильника:       — Склепова, скажи мне, как подруге. Заклинание, которое… в общем, помогающее предохраняться — оно могло как-то сказаться на способности иметь детей?       Лысегорская ведущая помолчала немного, прежде чем ответить:       — Гроттерша, это предположение настолько глупое, что я за секунду пролетела все стадии принятия неизбежного. Посмотри-ка на меня. — Дождавшись, когда подруга повернётся к ней лицом, Гробыня впилась в неё своими невозможными цветными глазами. — Дело не в заклинаниях, поверь. Сколько таких историй, знаешь — когда оба здоровы, но желанного результата нет! Особенно когда этого очень хочется. Ты зациклена на цели, возможно, поэтому ничего не выходит. Нужно расслабиться.       — Предлагаешь мне тяпнуть перед тем, как идти в постель? — мрачно пошутила Таня.       — И это тоже можно, — хмыкнула Склепова. — Необязательно надираться лысегорским виски до состояния, когда ты уже забудешь, зачем вообще пригубила. Но бокал-другой хорошего вина может помочь немного ослабить вожжи.       Разговор с Гробыней не успокоил Таню. Она знала то, чего не знала подруга: дело действительно не в заклинаниях. С Ванькой она никакими заклинаниями не пользовалась. И ничего — за все полтора года их совместной жизни.       Таня Гроттер привыкла к тому, что она может добиться всего, чего захочет. Она победила своего заклятого врага, стала успешной драконболисткой и тренером, отвоевала право на жизнь с тем, кого любит. Она была уверена, что упорства и настойчивости достаточно, чтобы дойти до цели. И вот теперь, впервые в жизни, столкнулась с тем, что, как бы она ни билась, как бы ни пыталась, у неё ничего не получается.       Этим же вечером, до боли закусив губу, она рассказала обо всём Глебу. Он имел право знать. Девушка ожидала, что муж рассердится или расстроится, но он молчал, и выражение его лица было нечитаемым. Наконец, он присел на корточки у её ног и заговорил, твёрдо и непреклонно:       — Таня, откуда у тебя такие мысли в голове? Да, у нас пока не выходит — у нас, не у тебя. Ну и что с того? Мы ещё очень молоды даже по меркам людей, а уж в мире магов мы сами, считай, дети. Поэтому я больше не хочу слышать о том, что у тебя какие-то проблемы. Моя жена здорова, и она непременно родит здоровых детей.       Таня покачала головой и попыталась отодвинуться, чувствуя, что ей становится нечем дышать. Он не понимал! Но Бейбарсов схватил её руки, удерживая на месте, заставляя посмотреть в глаза.       — Послушай меня! Твоя сумасшедшая подруга всё же кое в чём права: нам действительно не помешает отдохнуть. Мы оба заработались и устали. Предлагаю в следующие выходные слетать на Лысую Гору, тем более повод есть.       — Какой? — тихо спросила она.       Глеб хмыкнул:       — Быстро же ты забыла дату нашей свадьбы.       — А мы женаты?       — Да. Помнишь день, когда ты была в белом, а я не взял в рот ни капли, чтобы не опозориться в первую брачную ночь? — в его тоне сквозила ирония.       — Да, что-то такое смутно припоминается, — Таня неуверенно улыбнулась. — Ещё я помню, что в этот день родился один замечательный мужчина.       — А вот об этом мы вспоминать не станем, — бывший некромаг погрозил пальцем. — Полетели отмечать годовщину? Возьмём ребят, выпьем, погуляем.       — Выпьем? — она вскинула бровь.       Бейбарсов усмехнулся:       — Обещаю соблюдать свою обычную послесвадебную норму.

***

      Когда субботним вечером спустя неделю две молодые тибидохские пары прибыли на Лысую Гору, жизнь там только-только начинала закипать. Увидев Таню, Гробыня с радостным воплем кинулась к ней: третья беременность сделала её чуть сентиментальней, чем обычно, но в остальном это была прежняя Гробыня.       — Пинайсобачкин, каждую нашу встречу Танька становится всё худее! Это конституция, или ты её голодом моришь?       — Трупенция, каждый раз, когда я тебя вижу, ты на сносях. Это у ведьм столько одна беременность длится, или вы с Гломовым остановиться не можете?       Склепова довольно кивнула, засчитав первый раунд взаимных подколок.       — Ну, мамочка моя бабуся, куда направимся? — с энтузиазмом спросил Ягун, потирая руки.       — Тут пивная в соседнем переулке классная, — пробасил Гуня, но супруга перебила его:       — Глом, угомонись со своим пивом! Значит, поясняю: сегодня за кутёж отвечаю я, а это значит, что вы не будете чинно сидеть за столиком с маглото и травяным чаем! Идём в одно секретное заведеньице. Туда просто так не пройдёшь, вход только для избранных!       — Тогда каким макаром ты туда попала, Склепова? — хмыкнул Ягун.       — Ягунчик, милый, задуши в себе комика, — ласково парировала она. — Местечко держит один мой знакомый вурдалак, там накрывают скатерти-самобранки с лучшей медовухой и чёрной икрой!       И все, как обычно, послушно направились за Гробыней, которая обещала помочь им «погрузиться в беззаботный и изысканный мир лысегорской жизни». Она не обманула. Друзья веселились от души, переходя из одного заведения в другое, и каждое следующее — злачней предыдущего. Это была безбашенная ночь! Будто они снова были молодыми студентами-выпускниками, и дома их не ждали дети, работа и рутинные будни.       Таня уже давно потеряла счёт количеству баров и таверн, которые они посетили. Она старалась контролировать число выпитых стаканов медовухи, но спустя несколько часов поняла, что голова предательски кружится, а в животе разливается приятное тепло. Её настроение подскочило на несколько градусов, в то время как температура за окнами неуклонно падала.       Когда время уже перевалило за полночь, ребята стояли на главной площади города, прихлёбывая вино из припасённой Гломовым фляги.       — Я веду к тому, что жизнь на Лысой Горе похожа на бесконечный праздник! Кто захочет жить в вечном празднике? — недоумевала Катя Лоткова.       — Я! — заявила Склепова.       — Ты особый случай, — отмахнулся от неё Ягун. — Но вот как вы растите здесь детей, для меня секрет!       — Нормально растим, — пробасил Гуня. — Зато наши девчонки уже столько всякой фигни повидали, что никакая другая фигня их уже не удивит!       Все давно привыкли к своеобразному говору Гломова, поэтому лишь усмехнулись.       — Между прочим, красотки растут, все в маму, — заявила Гробыня. — Вот погодите, подрастёт ваш Колян, станет неравнодушен к девчонкам, и тогда берегитесь!       — Он к ним уже неравнодушен, — хмыкнул играющий комментатор. — Они его раздражают.       Разговоры, так или иначе касающиеся детей, напрягали Таню. Почувствовав её состояние, Глеб приобнял жену за талию, а всевидящая Гробыня тут же заявила:       — Так, мои тибидохские собратья и сосёстры, на улице холодает, а я сейчас склонна включать курицу-наседку из-за бушующих гормонов!       — Что, уже домой? Я полон энтузиазма продолжать кутить! — воскликнул внук Ягге.       — Ты полон медовухи, — засмеялась Катя. — Так что нам точно пора.       — Нет уж, ребят, никуда вы не полетите в таком состоянии на ночь глядя, — заявил Гуня.       — Да, оставайтесь у нас! — предложила его жена. — Правда, дополнительное спальное место у нас только одно, так что решайте: либо вы, либо Бейбарсовы.       — Я не меняла фамилию! — протестующе воскликнула Таня, но подруга отрезала:       — Кого это волнует.       Глеб обменялся с Таней быстрым взглядом, в котором она прочла невысказанное обещание, и её тело сжалось в сладком предвкушении. Проницательная Склепова, кажется, поняла всё раньше них, потому что хлопнула в ладоши и объявила:       — Значит, так: Ягун с Катькой едут к нам, а вы…       — А мы остановимся в одном местечке недалеко отсюда, — подхватил Глеб.       — Дык у нас же несколько комнат свободны… — начал тугодум Гуня, но жена перебила его, окинув многозначительным взглядом:       — Они ремонтируются, Глом, не тупи!       Ребята рассмеялись и стали прощаться. Через десять минут Глеб с Таней уже пробирались по какому-то сумрачному переулку. Девушка никогда не посещала эту часть города и поглядывала на Бейбарсова с любопытством: видимо, он как раз частенько здесь бывал, потому что ориентировался в узких петляющих улочках очень хорошо. Его явно не пугали ни крики вперемешку с воем, доносившиеся из некоторых тёмных углов, ни развязные зазывалочки, которые летели им вслед из приоткрытых окон борделей.       Всё это казалось Тане таким гротескным: грязные, освещённые луной проулки; опасные обитатели и гости городка; запахи, говорившие о том, что где-то неподалёку курят запрещённые травы. И среди всего этого сюрреализма — они с Глебом, идущие по ночному городу в поисках пристанища, чтобы заняться любовью. Улица закончилась тупиком: высокий, сложённый из камня забор, за которым виднелось что-то вроде мини-крепости.       — Вот мы и пришли, — улыбнулся Глеб.

***

      Танцы минус — Каждую ночь       Старый очаг, стол, два стула и грубая массивная кровать — комната под самой крышей, которую им выделили, была скромной и безыскусной. Но Тане было не до обстановки. Едва Глеб прошептал запирающее заклинание, девушка набросилась на него, припечатывая к тяжёлой двери, заглушая губами его тихий смех.       Обычно это он был тем, кто проявлял инициативу, кто становился нетерпеливым и настойчивым. Но сейчас вся его горячность будто перешла на время к Тане. Она не поспевала за собственным возбуждением, стягивая с мужа тяжёлую кожаную куртку. А он просто стоял, позволив ей делать то, что хочется, целуя её медленно, почти лениво.       У Тани кружилась голова, и она не сумела бы ответить наверняка, что было тому причиной: медовуха, духота комнаты, желание или нервная дрожь, которая вдруг охватила её. Они столько раз были близки, но почему-то именно сейчас девушка испытывала особое волнение от того, что происходило между ними. Возможно, потому, что последние полгода, занимаясь любовью, она думала не о самом действе, а о результате. Сейчас же в её голове не было лишних мыслей — лишь она и Глеб.       Таня помогла ему снять свитер, касаясь прохладными ладонями его груди, жёстких чёрных волос, росших на ней. Приподнялась на цыпочки, чтобы скользнуть языком по смуглой коже его шеи, а потом игриво прикусила обласканное место. Ей было слышно прерывистое дыхание мужа, низкие звуки, которые рокотали где-то в его горле. Улыбнувшись, Таня провела зубами по дрогнувшему кадыку. Глеб, запертый между её телом и дверью, дёрнулся и застонал.       Обычно после такого он уже не мог сдерживаться, но сегодня вёл себя иначе. Перехватив её руки, Бейбарсов завёл их за спину и приник долгим, неторопливым поцелуем к её губам. Свободную ладонь он просунул в ворот Таниной кофты, пытаясь добраться до груди, но тугой воротник мешал ему. Чертыхнувшись, Глеб оторвался от жены и через голову стянул кофту, под которой оказалась футболка. От неё он тоже избавился, бросив на Таню смеющийся взгляд.       Потянув девушку за собой, бывший некромаг уселся на кровать. Слегка удивлённая, но при этом очарованная той игрой, которую он затеял, Таня шагнула к нему, подставляя обнажённую грудь под его ласки. Он осторожно стал исследовать её — языком, губами. От его действий дыхание девушки стало неровным, частым. В глазах, которые смотрели ей в лицо, не отрываясь, плясали шальные искорки. Глеб втянул в рот тугой сосок, слегка сжав его зубами и потянув, отчего у Тани вырвался жалобный вздох. То же самое он проделал с другой грудью, пока девушка дрожала и извивалась в его руках. Эти тягучие ласки дразнили тело, знавшее, какое удовольствие ждёт впереди; они заставляли терять терпение.       Таня зарылась пальцами в густые чёрные пряди, ещё ближе притягивая к себе голову мужа, буквально вжимаясь в его жадный, горячий рот. У неё путались мысли: от выпитого, от тёплого воздуха комнаты, в котором витал аромат старого дерева, от бесстыдных ласк. Она почти теряла сознание от переизбытка эмоций. Нетерпеливо потянувшись к Бейбарсову за поцелуем, девушка опустила руку вниз, нащупывая застёжку его брюк, но он перехватил её ладонь и опрокинул жену на постель.       Глеб неторопливо развязал шнурки, стащив с неё сначала один ботинок, потом другой, и расстегнул джинсы, обнаруживая под ними ещё одни тонкие штанишки.       — Таня, — тихо засмеялся он, — ты нацепила на себя всё содержимое шкафа?       — На улице холодно, — отрезала она, не желая поддаваться его веселью. — А ты всё портишь своим смехом.       — Неужели? — бархатным тоном поинтересовался Глеб, рывком стягивая с неё штаны вместе с бельём.       Девушка с шипением втянула воздух, когда его умелые пальцы пробрались между её бёдер, выводя ритмичный узор. Она вцепилась в покрывало кровати, откинув голову назад, когда он нажал на особенно чувствительную точку. Но стоило там оказаться его губам, она сдавленно застонала, чувствуя разливающийся в районе поясницы жар и сводя колени, чтобы ослабить чересчур острые ощущения.       Когда Глеб поднял голову, вид у него было совершенно невинный.       — Чего ты хочешь, Таня, скажи мне?       — Ты знаешь… — неровно выдохнула она.       — Хочешь заниматься не любовью? Трахаться?       Она собиралась шлёпнуть его по руке, возмутиться, рассмеяться, но сумела лишь выдохнуть: «Мамочка…». Его поддразнивания, откровения, пошлости, которые он произносил с нахальной мальчишечьей ухмылкой — всё это, несмотря на смущение, нравилось Тане, заставляло её тело покалывать от сладкого нетерпения. И она вовсе не была ханжой или настолько уж наивной, однако это грубое слово, которое муж применял по отношению к тому, чем они занимались, почему-то заставляло девушку отчаянно краснеть.       — Ты такая красивая, когда стесняешься, — хрипло шепнул он, накрывая её своим телом.       Тане было душно, она задыхалась. Почему? Она слишком много выпила?… Да, наверняка всё дело в этом. Или в том, что муж решил сегодня довести её до белого каления своими играми.       — Зачем ты делаешь это? Почему заставляешь меня ждать? — пробормотала она, пытаясь просунуть руку между их телами и расстегнуть пуговицу его брюк.       Её даже встревожила эта потеря самообладания, потеря контроля над собственным телом и желаниями. Она всегда была жадной до Глеба, до его привлекательной внешности, того, что они делали вместе за закрытой дверью спальни. Но сегодня её нужда была особого свойства.       — Потому что я всё ещё не верю, что ты со мной, ты моя и ты хочешь меня, — выдохнул Бейбарсов, водя носом по её щеке.       Ему нравилось, поняла Таня, нравилось распалять её до состояния, когда она умоляет его, говорит ему слова, которые он так много лет желал от неё услышать: тогда, в школе, когда они ещё были студентами, и намного позже, когда она стала магспиранткой, а он преступником. И Таня произнесла их, потому что ей самой доставляло удовольствие просить об этом и видеть, как самоуверенная улыбка сползает с его красивого лица, уступая место почти болезненному желанию:       — Возьми меня.       Глеб выдохнул, накрывая её губы обжигающим поцелуем, и ловким движением перевернулся, так, что она оказалась сверху. Трясущимися руками Таня стянула с него одежду и обувь и вновь оседлала смуглые бёдра. Она тёрлась о его сухую горячую длину, стараясь не отрывать взгляд от лица, которое исказилось, как будто от сильной боли. Но Таня знала — именно так выглядит его блаженство, острое, почти нестерпимое.       Он слегка приподнял девушку, проникая в неё легко и естественно, и они оба задержали дыхание. А затем почти сразу задвигались, не в силах терпеть: две идеально подогнанные детали. Две части пазла. Огонь и лёд, кровь и молоко, — две противоположности, которые так друг другу подходят.       Таня смотрела на мужа, в его реакции находя главный источник своего наслаждения: то, как он откидывал голову назад, зажмурив глаза, а потом бросал взгляд вниз, туда, где они соединялись; как изо всех сил сжимал её бёдра, насаживая на себя, а потом вдруг замедлялся, почти выскальзывая из её тела; как его смуглые пальцы бродили по её груди, слегка сдавливая, а иногда поднимались к шее и смыкались вокруг неё.       Это милое подглядывание не осталось незамеченным, и он хрипло шепнул:       — На что ты смотришь?       — Я любуюсь тобой, — выдохнула она, встречая его толчки.       Он сглотнул и покачал головой, не в силах ответить, словно не мог понять, как ей удаётся одними лишь словами высекать из него искры удовольствия. Таня и сама не понимала, откуда в их постели столько огня даже спустя несколько лет совместной жизни. Она думала, что со временем он угаснет, станет тише, не будет таким ярким, почти нездоровым. Но нет — до сих пор, стоило им взглянуть друг на друга, как воздух начинал потрескивать от напряжения.       Неважно, как и по какой причине, но это всё всегда сводилось к данному моменту: скрипу кровати, прерывистому дыханию, шелесту простыней. Ощущению мужа внутри себя, ощущению на коже его рук, ощущению гармонии. Всё было правильным для них, даже если для остального мира это было чересчур.       Но Тане всё ещё было недостаточно. Она наслаждалась происходящим, но ей хотелось большего, хотелось увидеть Глеба беспомощным, таким, какой он сделал её. Поэтому она выпрямилась, замедляя движения и заглядывая ему в глаза:       — Много лет назад, когда мы ещё не были вместе, я… думала о тебе. Я думала и ласкала себя. Понимаешь?       — К-когда? — вот оно, то выражение лица, которого она хотела добиться: он был сражён, он терял голову.       — Давно, в школе — всего пару раз… и я ужасно боялась, что об этом кто-нибудь узнает… И потом, когда мы уже вместе работали. — Таня выгнулась, меняя угол проникновения, и по-прежнему не упуская выражение его лица. — Я мечтала о тебе, мечтала, что ты будешь делать со мной, когда…       — Таня, нет, остановись, — сдавленно прохрипел он, резко сдергивая её с себя и перекатывая на спину.       — Но мне нравилось так! — запротестовала она, на что Глеб покачал головой, давая понять, что не хочет слишком быстрого завершения.       Он снова взял её, двигаясь уже гораздо медленней. Его неспешные, плавные движения задали совсем другой тон их близости. Теперь она была размеренной, нежной, почти сонной. Таня растворилась в приятном оцепенении. Глеб переплёл пальцы их рук, мягко глядя на неё, иногда опуская голову, чтобы поцеловать, и снова теряясь в длинных, глубоких толчках.       Она наблюдала, заворожённая, раскачиваясь на волнах чувственного и алкогольного дурмана, как муж двигается в этом упоительном темпе: вперёд, напрягая мышцы живота, которые вырисовывались несколькими квадратиками пресса, с лёгким шлепком соприкасаясь с её кожей, вырывая из груди короткий стон — и назад, чтобы повторить всё ещё раз, и ещё, и ещё…       Это было восхитительно и прекрасно. Так прекрасно.       Таня жалела, что это не могло продолжаться вечно. Она слышала, как дыхание Глеба стало чаще, а терпеливый темп сменился беспорядочными, рваными толчками. Девушка ухватилась за его скользкие от пота плечи, ощущая ладонями движения крепких мускулов.       Глеб выругался сквозь зубы, прижимаясь щекой к её виску, и скользнул ладонями вниз, обхватывая её ягодицы. Вжимаясь ступнями в матрас, Таня закрыла глаза, ощутила сладкое натяжение внизу живота, и в наступившей темноте вспыхнули звёзды. Ей было хорошо, так хорошо, даже слишком... Глеб подхватил её колено, сгибая ногу, проникая глубже, и вскрикнул. Звуки, что он издавал, будоражили кровь. Хорошо, что в школе она ещё не знала, как он занимается любовью...       Таня распахнула глаза, чтобы видеть лицо мужа, не желая упустить момент, когда он содрогнулся, хватая ртом воздух и выдыхая со стонами. Его сильные руки подрагивали, пока Глеб из последних сил старался удержать свой вес и не обрушиться на Таню. Вихрь наслаждения унёс обоих, и они смотрели друг на друга в попытке осознать эту магию единения, творившую с ними невероятные вещи. Наверное, секрет крылся в том, чем она была продиктована.       Желание, волнение, необходимость. Любовь.

***

      Спустя месяц Таня сидела в их тибидохской спальне, прикрывая рот трясущейся ладонью, силясь удержать крик восторга, вызванный невероятным открытием. Из её живота, рождённая заклинанием, вылетела небольшая искра, а следом за ней другая: совсем крошечная песчинка.       Она смотрела на эту песчинку, едва сдерживая слёзы, и думала о том, что теперь всё изменилось безвозвратно и навсегда.       Ещё одна жизнь. Ещё одна любовь.       Раздавшийся позади шорох заставил девушку с улыбкой задержать дыхание.       — Таня?...