Aut viam inveniam, aut faciam

      Старые напольные потрепанные временем часы, которые очень часто можно встретить в домах прошлого столетия, пробили ровно полдень, своим громким отзвуком будя человека, уснувшего прямо на диване в небольшой душной гостиной. Эмиль Джонс, а именно им оказался разбуженный, с трудом разлепил глаза, чувствуя, как веки, словно налитые свинцом, отказываются подчиняться воле своего хозяина. Все тело ломило не только от неудобной позы, в которой Эмиль уснул на узком твердом диванчике, явно созданном не для его роста, но и от того, что конечности отказывались подчиняться его воле. По-моему, пятая кружка пива вчера была лишней, если, конечно, он точно выпил пять.       Простонав, молодой человек, накрыл голову маленькой подушкой, что-то неразборчиво забурчав. Голова раскалывалась нещадно, грозя развалиться на несколько частей. Не надо было соглашаться пить вместе с одногруппниками, которые решили устроить небольшую вечеринку в честь дня рождения старосты. Были приглашены и обязаны прийти все без всяких исключений, и Эмиль не мог остаться в стороне. Он помнил, как выпил одну кружку, а потом… Провал совершеннейший. Такое бывало с ним не слишком часто, но наводило на мысль — от алкоголя стоит отказаться вообще.       Когда бой часов перестал раздражать чувствительные уши, Эмиль откинул в сторону подушку и привстал на диване, стараясь сесть более-менее ровно, придавая телу устойчивость, чтобы снова не завалиться на бок. Его волосы после сна разметались, а на полу, когда парень взглянул вниз, он обнаружил маленькую резинку для волос. Эмиль никогда не завязывал свои пепельно-золотистые пряди, спускающиеся мягким каскадом ниже лопаток, в хвост или в какую-либо другую прическу, но отчего-то маленькая неброская резинка всегда появлялась в его маленьком бабушкином доме. Чудо, не иначе.       Чуть морща тонкий нос, Эмиль нахмурил густые темные брови, скривился, после чего расслабленно выдохнул и встал с дивана, чтобы дойти до кухни и выпить стакан холодной воды. Как он добрался до дома, парень тоже не помнил. В памяти не сохранилось даже обрывков воспоминаний. И такое состояние у него бывало, стоило только алкоголю попасть в желудок, поэтому Джонс пил редко. Настолько редко, насколько это возможно, когда ты студент предпоследнего курса и живешь довольно свободной жизнью, необремененный ни трудной работой, ни семейным бытом. Эмиль не жаловал вечеринки, предпочитая шумным танцевальным мероприятиям тихий домашний уют, когда можно почитать книгу или посмотреть какой-нибудь незатейливый сериал. Но вчера он поддался на уговоры, ведь отказаться было бы некультурно.       Когда желанная прохлада оросила иссохший после алкоголя рот, Эмиль блаженно выдохнул. Тело все еще мелко подрагивало от усталости и напряжения — складывалось ощущение, что Эмиль не просто вчера сидел в компании людей, с которыми знаком уже не первый год, а интенсивно окучивал танцпол. Иначе как еще объяснить странную тяжесть в конечностях?       В гостиной послышался звонок телефона. Эмиль сразу понял, кто звонит, ведь контактов в мобильном у него было не так много. Однако быстро добраться до комнаты было самым настоящим подвигом, так что, когда Джонс дошел до кофейного столика, на котором лежало средство связи, сотовый уже перестал звонить.       — Ну вот, — выдохнул Эмиль, садясь на диван.       Взгляд парня, как, собственно, и всегда, наткнулся на процарапанное на старой деревянной поверхности столика слово. Точнее, имя.       «Филипп» — красивый наклонный почерк, так сильно отличающийся от корявых буковок самого Эмиля, явственно говорил о том, что чужое незнакомое имя написал не Джонс, а кто-то другой. Кто этот Филипп?       Эта надпись, вырезанная наверняка ножиком на столешнице, была на ней все то время, что Эмиль помнил. По крайней мере, с тех пор, как парень стал жить у бабушки Джонс, когда ему исполнилось десять лет. Эмиль пытался расспросить Анну, кто этот самый Филипп, но женщина отмахивалась и говорила, что не знает, что это не стоит никакого внимания. Тогда оставалось загадкой, почему Анна не позволяла выбросить столик или чем-то убрать надпись.       Бабуля вообще, сколько ее знал Эмиль, была довольно странной женщиной, которая, ко всему прочему, не отличалась сильной привязанностью к внуку. Красивая, моложавая, всегда собирающая волосы в тугой серебристый пучок на голове, она с пренебрежением смотрела на других людей. Обладая достаточно строгим нравом, женщина воспитывала внука в ограниченных рамках, запрещая порой то, что разрешали родители своим детям. К примеру, Анна никогда не позволяла Эмилю устраиваться на какую-либо летнюю подработку.       Но это была мелочь по сравнению с тем, что на все вопросы внука насчет его родителей, женщина отмалчивалась, тут же уходила в себя и замыкалась. В такие моменты Эмиль начинал чувствовать угрызения совести, видя, как на красивом, но, к сожалению, быстро постаревшем лице бабушки, проступала грусть и такая глубокая печаль, что ее лицо словно серело от плохих мыслей. И вскоре Эмиль прекратил свои расспросы.       Будучи тихим и послушным ребенком, он без сопротивления принимал наказы Анны, выполняя их, и даже не задумывался, а зачем он, собственно, вообще во всем подчиняется бабуле.       Время шло. Когда Эмилю только-только исполнилось двадцать один, Анна Джонс умерла. Ее смерть наступила мгновенно. Как сообщили врачи — оторвался тромб. Эмиль со страхом ждал, что будет дальше с его жизнью, ведь, поступив учиться в педагогический на учителя (это был единственный выбор, куда Джонс мог пойти, чтобы получать стипендию), парень ни дня не проработал ни на одной работе.       Ощущая липкие путы ужаса, Эмиль заперся в доме, в котором жил с бабушкой, и, погружаясь все глубже и глубже в пучину отчаяния, не замечал, как пролетали дни. А потом закончились все консервированные продукты, которыми юноша питался, и тут пришли какие-то люди и сообщили, что Анна Джонс оставила ему в наследство свой дом и достаточно приличную сумму, что она скопила за все годы. Эмиль мог жить нормальной жизнью: может быть, позволяя себе не так много вольностей, но средств бы хватило для существования.       Со смерти единственной родственницы прошел год. Джонс скучал по бабуле, но грусть испытывал какую-то притупленную, словно кто-то или что-то перехватывало его негативные эмоции, будто… Будто умерла не та, что воспитывала его с десятилетнего возраста, а совсем неведомая, почти посторонняя женщина.       Эмиль кончиками пальцев коснулся надписи, задумчиво проводя по неровной поверхности букв. Имя не было знакомым или хотя бы капельку напоминающим о ком-то. Со временем Эмиль перестал думать, кто тот загадочный незнакомец. Может быть, это сама бабуля Анна написала в память о ком-то?..       Отмахнувшись, Джонс потянулся к сотовому, отметив, что на нем уже три пропущенных звонка и одно сообщение.       «Перезвони мне» — значилось в СМС, и парень незамедлительно подчинился, набирая знакомый контакт.       — Привет, алконафт наш неуемный, — раздался в трубке хрипловатый смех, наполненный, если не иронией, то очень близко к этому. — Ты там не помираешь от похмелья?       — Кайл, — пробормотал Эмиль, неловко хмыкнув в динамик. — Все в порядке. Эмм… Прости, я вчера что-то натворил? Совсем ничего не помню.       Кайл Голди — тот самый староста, на вечеринку которого пошел Эмиль, не был близким приятелем, но из всех людей в группе Джонс довольно-таки неплохо с ним общался.       — Не удивительно, что ты ничего не помнишь, Джонс! — захохотал Голди, и Эмиль, как наяву, представил, как начинают сверкать от смеха карие глаза старосты. — Ты вчера выпил всего ничего, а тебя развезло так, будто бы вылакал целую бутылку «Джека Дэниелса»! Теперь понятно, почему ты не пьешь почти никогда, — Эмиль напрягся, даже не представляя, что он мог такого этакого сотворить. — Здорово, что сегодня выходной. Придешь в себя перед завтрашними парами.       Эмиль тихонько застонал, откинувшись на спинку дивана, прикрыв глаза. В голове все еще шумело, но уже не так сильно, как полчаса назад. Жить можно, хотя таинственность, которой напустил Кайл, пугала. Эмиль не мог признаться старосте, что временами у него бывали провалы в памяти, восстановить которые он никак не мог. Но происходило это в последнее время не так часто, как раньше, однако по утрам Эмиль все равно просыпался вымотанным, словно не ложился спать вовсе. Так что на лекциях Джонса, к его стыду, иногда вырубало, но он так привык к подобному состоянию, что почти перестал замечать синяки, мягкой тенью, появившиеся под светло-серыми глазами.       — А что…       — Что произошло? — перебил его фыркающий Кайл, чем-то шурша на заднем фоне. — Тебя словно подменили, стоило тебе немного выпить. Ты так преобразился: принялся активно со всеми общаться, даже нескольких девчонок вытянул потанцевать. Знаешь, мне даже показалось, что у тебя изменилось не только поведение, но и манеры, и даже голос!       — Это… Н-наверное, я просто перепил, — Эмиля кинуло в жар, и он думать забыл про головную боль. — Я… Да, я просто перепил! — твердо сказал Джонс, нахмурившись, словно сам себя пытался убедить в том факте, будто исключительно алкоголь пагубно повлиял на его мировосприятие.       — Да я и не спорю, чувак! — сразу же ответил Голди, усмехнувшись. — Тогда ясно, почему ты никогда с нами не пил, но девчонкам понравилось то, каким ты расслабленным стал, словно попал в свою стихию. Ладно, пошел я дальше разбирать беспорядок, который очень красочно украшает жилищное пространство, не то предки приедут и кастрируют меня, если увидят, во что я превратил дом. До завтра, Джонс! Ах, да, и не забудь принести конспекты, которые ты обещал, — закончил Кайл почти скороговоркой.       — Да, конечно, пока, — глухо ответил Эмиль, уже слушая гудки в трубке.       Поэтому Эмиль и не любил пить. Бывало, разумеется, что ему хотелось, как и всем молодым людям его возраста, расслабиться за баночкой пива, и периодически он все помнил после попойки, но случались и такие моменты, как прошлым вечером. Складывалось ощущение, что кто-то или что-то выкрало воспоминания, ведь Джонс, как ни старался, не мог вытащить из головы ничего, что хотя бы мимолетно напоминало, о чем ему говорил Кайл.       Голова начинала болеть сильней, поэтому, решив, что с похмелья думать вредно, Эмиль с уверенностью прошел на кухню, где в аптечке нашел обезболивающее, и быстро выпил, надеясь, что таблетка подействует эффективно.       К счастью, в воскресенье Эмиль никуда не собирался и большую часть времени провел, занимаясь домашними делами, которые откладывал уже несколько дней.       Домик был небольшим, двухэтажным: всего на пять комнат и две ванных, со стандартной лужайкой, обсаженной цветущими каштанами и плюмерией. На веранде дома бабушка обожала пить чай и много времени проводила на подвесных качелях, выложенных чистенькими подушками и мягким пледом — несмотря на ровный климат, вечера в Окленде изобиловали прохладными ветрами. Её комнату Эмиль оставил нетронутой. Он помнил, что в верхней части комода по-прежнему лежали кое-какие мелочи: письма, счета, немногочисленные украшения в тщательно запертом ящике, альбом с фотографиями, документы и страховки. Интерьер отличался множеством элементов прованса, но Джонсу казались смешными все эти цветочки, ленты, вышивки, вазочки и лепные рамки.       Сам юноша занимал гостевую спальню, оформленную, как и весь остальной дом, в классическом стиле, сдержанных пастельных тонах, с уютным и ненавязчивым декором. Мебель в доме имела добротное качество и могла прослужить еще не один десяток лет, что нерасточительному Эмилю ужасно нравилось. Однако нужно было привести в порядок все это пространство, поскольку, после смерти родственницы, тут царило некоторое запустение.       Он прибрался во всем доме, стирая пыль со шкафов; подмел и помыл полы; отнес в прачечную цокольного этажа портьеры и занавески, и пока навороченный стиральный агрегат приводил их в порядок, почистил пылесосной щеткой мягкую обивку. А вечером отправился в магазин, приобретя, как почти и всегда, полуфабрикаты с консервами, которыми питался время от времени, когда сходить в кафе было либо слишком лень, либо накладно в плане траты финансов.       К готовке Эмиль относился прохладно. Он терпеть не мог ее, особенно орудовать всякими острыми предметами. Его пробирала дрожь, стоило только подумать, что ему придется взяться за нож. Вообще, все колюще-режущие предметы он держал в самой дальней полке, засунутыми так, что добраться до них представлялось достаточно сложным занятием. После смерти Анны Эмиль на кухне появлялся только для того, чтобы, разве что, выпить чаю, разогреть в микроволновке немного еды или выкинуть мусор. Все остальное время Джонс проводил либо в гостиной, либо в своей комнате.       На следующий день Эмиль отправился на учебу, представляя, как станут на него коситься одногруппники. Было немного неловко и стыдно за свое странное и необычное для него поведение, однако постоянно прятаться от ребят не представлялось возможным, но, пользуясь тем, что перед первой парой у него все еще было время, Эмиль завернул в парковую зону рядом с учебным корпусом.       Середина апреля — конец второго семестра — выдалась очень теплой, поэтому Эмиль мог наслаждаться солнечными деньками, прячась под зелеными кронами деревьев, сидя на лавочке, которую облюбовал еще с первого курса. Бросив сумку рядом с собой, Эмиль задрал голову, блаженно прикрывая глаза, ощущая, как по закрытым векам бродят солнечные блики.       Джонс любил уединение, как и чистый воздух, надышаться которым он порой не мог. Ветерок, мягко заигрывая с кронами деревьев, шелестел листвой, успокаивая и даря мир растревоженному сердцу Эмиля. Если бы он мог, то прямо сейчас лег на скамью и немного подремал, пользуясь тем, что желающих погулять в парке перед парой не так много. Но юноша знал, что в таком случае он не попадет на учебу.       Студент настолько погрузился в себя, что не сразу услышал шаги, раздавшиеся сбоку от него, а вскоре на скамью рядом кто-то присел, расположившись слишком близко, учитывая круговую конструкцию места для сидения.       Луис Кронви, вообще-то, не собирался столь уж нахально нарушать чей-то покой, но его разбирало любопытство.       Он перевёлся в университет «Холи Неймс» только в этом году, умотав из родного Стóктона в менее жаркий Óкленд — хотелось кардинальных перемен и поменьше родительского догляда. Отец, трудившийся старшим полицейским офицером, слишком подозрительно относился к друзьям и подругам Лу, а матушка, будучи прелестной домохозяйкой, целыми днями опекала любимое чадо, порой забывая, что чадо не просто выросло в довольно высокого и крепкого, широкоплечего парня под метр девяносто, но и смекалку имело в самых разных областях. По крайней мере, чтобы не лезть на рожон и во всякие нехорошие истории, ума хватало очень даже.       Перевод сына родители восприняли с неудовольствием, но внезапно не так уж жестко, как думал Кронви. Мать потребовала найти приличное жилье, — чтобы никаких кампусов! — звонить и писать почаще, не прогуливать (будто Лу когда-то так поступал, учеба — это очень важно!) и нормально питаться.       Отец, как обычно, прочел целую лекцию против преступности несовершеннолетних, наркотиков и азартных увлечений. И пригрозил лишить дотаций, если Луис ввяжется в плохую компанию, сомнительное предприятие и даже закатит вечеринку с обилием выпивки.       Последнее Кронви выслушал, удивленно вздернув брови — он был, во-первых, совершеннолетним и уже мог употреблять алкоголь, во-вторых, ничего крепче светлого пива не любил, что отец знал как никто другой. Но спорить парень благоразумно не стал.       Он довольно быстро нашел себе небольшую студию в ближайшей доступности от университета, изучил окрестности и разобрался с документами. Матери с гордостью показал по видеосвязи забитый продуктами холодильник и подробно рассказал о своих соседях отцу: никаких наркоманов, бандитов, маргиналов, только обычные семьи с детьми и пожилые пары, да два-три таких же студента, по уши погруженных в обтачивание зубов о гранит науки.       Эмиля он приметил с первого дня обучения, но близко подходить не спешил. Хорошенький, будто куколка, юноша часто находился в окружении других студентов, с которыми Луис пока не был знаком. К тому же, пообщаться со блондином хотелось наедине, без отвлекающих элементов.       Был и еще один нюанс, за который Кронви едва не сгорел со стыда — он чуть было не подкатил к Джонсу, приняв этого слишком миловидного юношу за девушку. Отрезвило обращение одного из студентов, к «красавице»: — «Хэй, Эмиль!», да сам ответ, данный совсем не девичьим голосом. В остальном же, хрупкий блондин с длинными распущенными волосами, впечатление производил очень женственное, а мешковатая одежда никак не давала возможности разглядеть фигуру.       Сейчас, находясь в шаге от объекта своего внимания, Лу заметил, что парень всё-таки не так уж женственен, как казалось: видно было и кадык, и плечи, широковатые для женских, и довольно крупные ступни в удобных кедах.       Луис удобно устроился в полуметре от соседа и негромко поинтересовался:       — Извини за вторжение, ты ведь Эмиль Джонс, верно?       Эмиль вздрогнул, слегка обеспокоенно обернувшись к тому, кто потревожил его блаженный покой. Им оказался незнакомец довольно симпатичной и привлекательной наружности. Тихий хрипловатый голос не нес в себе угрозы или какого-либо неприятного оттенка враждебности, так что Джонс расслабился, удивленно оглядев нежданного собеседника, желающего вступить в разговор.       — Да, — отчего-то также тихо отозвался Эмиль, но после прокашлялся, добавив: — Прости, но… Мы знакомы? — Джонс задумчиво взглянул в лицо парня напротив, но после смущенно отвел взгляд, заметив, что на него в ответ смотрят с любопытством и вниманием, которое Джонс к своей персоне не слишком-то любил, смущаясь пристальных взглядов.       — Нет, я только в этом семестре перевелся в «Холи Неймс» и пока не обзавелся приятелями, — улыбнулся Лу. — Мое имя Луис Кронви, я из Стоктона. Здесь на маркетинговом, предпоследний курс, в прошлом университете изучал еще Право. А ты?       — На педагогическом. Тоже предпоследний, — пробормотал Эмиль, уткнувшись взглядом в гравиевую дорожку под ногами.       Джонс толком не умел заводить знакомства, так что ему было немного неловко разговаривать с человеком, которого он знать не знал. Всегда возникали вопросы: «А что сказать? О чем поговорить?», так что Эмиль терялся. Он любил больше слушать, чем разговаривать. Не самые лучшие качества для будущего учителя, но поделать с собой Джонс ничего не мог. Только с единицами людей он мог общаться достаточно свободно, и в основном это были преподаватели, относящиеся к Эмилю с благосклонностью, благодаря его хорошей успеваемости.       — А почему «Холи Неймс»? Я слышал, что в Стоктоне достаточно хороших ВУЗов, — Эмиль спросил не ради любопытства, а только потому, что, чувствуя на себе взгляд светлых глаз Луиса, он постарался разбить повисшую в разговоре паузу.       — Когда твой отец — придирчивый полицейский, а матушка излишне опекли́ва, сбежишь и подальше, чем в другой город, — засмеялся Луис. — Я вообще хотел поближе к Нью-Йорку, но понял, что, в таком случае, меня даже из дома не выпустят.       Кронви с удовольствием разглядывал сидящего рядом юношу и безотчётно любовался удивительной внешностью: тонкие черты лица, нежная кожа, светлые серые глаза в тени по-девчачьи длинных ресниц, летящие к вискам брови. Губы розовые, забавно-пухлые, Эмиль их чуть заметно покусывал, когда на чем-то сосредотачивался.       Худощавый, хоть это и сложно углядеть под свободными одёжками, но запястья хрупкие и пальцы тонкие, длинные, с небрежно обстриженными ногтями. Ноги длинные и стройные, именно на них в первый момент Лу и засмотрелся — как у модели.       Вот блондин слегка откинул прядь золотистых длинных волос, обнажая острую скулу, но тут же занавесился своей шевелюрой обратно, явно стесняясь. Этот жест очень умилил Кронви, и тот тихонько фыркнул себе под нос.       — О, — Эмиль смешно округлил губы, удивленно взглянув на Луиса, который по-прежнему рассматривал его открытым взглядом. В прозрачной, светло-зеленой радужке сквозило добродушие и заинтересованность, которые несколько настораживали Эмиля, но не отталкивали, а лишь немного смущали любопытством, — но Окленд не такой уж тихий городок. Твой отец, раз уж он полицейский, не мог не знать, что не так давно здесь процветала преступность, — Джонс удивленно отметил, что разговаривать с Луисом ему удается достаточно просто для первого знакомства.       — Поверь, Стоктон в этом Окленду фору даст, — проворчал Кронви и машинально растрепал свою русую короткую челку. — Правда, после того как наш мэр едва не угодил на несколько лет за правонарушения*, он показательно взялся занижать уровень преступности, чтобы только подольше протянуть на своем посту. Хотя, конечно, до вашей милашки Либби** ему далеко, ее-то уж точно не хотят переизбирать.       Джонс слабо улыбнулся, чуть склонив голову, из-за чего пшеничная прядь упала на щеку, и парень привычным жестом поправил золотистую копну, запустив пятерню в волосы, откидывая их назад, чтобы не мешались. Казалось бы, почему нельзя заплести их в хвост? Но Эмиль не любил различные прически из-за того, что ему не нравилось открывать лицо. Если волосы спадают вниз, то никто не посмотрит прямо в глаза, никто не задержит взгляд. Размышлял Эмиль странно, но отказаться от своей позиции не был способен.       — Да, ты прав, — тихо ответил Джонс, поднимая голову и, щурясь, он посмотрел на ветви дерева, под которым они с Луисом сидели. — Тебе здесь… нравится? — вдруг заинтересовался он, прикусив губу, сам не понимая, зачем спросил об этом у парня, которого знал едва ли не пять минут.       Кронви ненадолго задумался, но после утвердительно кивнул:       — Нравится. Тут учебная программа по моему профилю лучше. К тому же, я выбрал дополнительные дисциплины, как и в предыдущем колледже, но они в расписании стоят удобнее. Там бывало, мне приходилось терять несколько часов, из-за больших «окон», а тут все компактно и вечер не перегружен. Кстати, как тебе преподаватель по философии, Миранда Флорес? Ей, вроде, еще нет тридцати, но уже профессорская степень за плечами, — Лу восхищенно взмахнул рукой. — Я не планировал брать ее лекции, но теперь передумал!       Эмиль прикусил губу, вспоминая строгого, но в тоже время справедливого профессора Флорес, которая вела у Эмиля курс лекций по философии. Собственно, испытывая такое же восхищение, как и Луис, он в свое время выбрал пары по достаточно сложному для своего понимания предмету. Однако в философских высказываниях Эмиль находил нечто глубокомысленное, наполненное важными оттенками, которые временами что-то дергали во внутреннем мироощущении Эмиля.       — Она очень хорошая, — поделился Эмиль своим мнением. — Ко всему прочему еще ведет кружок для заинтересованных.       — А наш препод по философии строил глазки студенткам и лез к ним под юбки, — помрачнел Луис. — И пытался брать взятки, на чем, собственно, загремел в тюрягу. Туда ему и дорога! — несколько секунд парень морщил нос, потом перевел взгляд на наручные часы: — Ох, у меня лекция вот-вот начнется! Эмиль, — обратился он к собеседнику: — Давай перекусим в кафе после пар, ты не против?       Джонс слегка растерялся, взглянув на Луиса.       — Я… Э-м-м… — парень замялся, не зная, что ответить. — Я не против, — тихо произнес он.