Лавр

— И не разговаривайте с ним. На улицу не чаще раза в третью часть месяца. Громкий, но спокойный голос отца можно расслышать даже через две двери. Наступает некое смирение, если раньше он на что-то уповал, то теперь вовсе никаких надежд. Он любил своих родителей, любил так, как только может любить глупое дитя. Но его предали, закрыли в блёклой квадратной комнате с одним небольшим окном под потолком. В этом окне часто виднелась чья-то обувь, что обозначало его нахождение в подвале и жуткий холод по ночам. «Не говорите с ним, » — Юнги повторяет шёпотом слова отца, саркастично улыбаясь. Они думают, что он ничего не понимает, не умеет говорить, не в силах оборачиваться в волчонка. Юнги способен на всё, но разумно хранит молчание и бездействует. Он всё знает. Он знает, кто он есть. Знает, что он младший наследник, по какой причине и по чьему приказу здесь живёт. Не знает он лишь одного: почему он до сих пор жив? Хва Ходон, его воспитатель и наставник, с самых малых лет готовил Юнги к чему-то. Всё твердил: «Не бойся ничего, ни людей, ни смерти. Смерть — это новая жизнь.» Юнги уже давно был согласен на самую страшную смерть, но его жизнью распорядились иначе. Ходону запрещалось общаться с мальчиком, да и приставлен он к ребёнку был только до четырёх лет, но связь между Юнги и мужчиной была слишком сильная. Юнги каждый день вспоминает сухой голос дяди и только представляет, жив ли тот. Юнги отвлекается на песок, что прилетел из того самого одинокого окна. Через секунду виднеется лицо. Лицо его отца. Два совершенно равнодушных взгляда встречаются, а через мгновение старший уходит, что-то недовольно высказав страже. Парень чётко видит, что его боятся. Боятся, что он спасётся и боятся, что умрёт. В его лице представлена слишком большая угроза для всей их династии. От того за его комнатой стояло около десяти караульных, а само место было крепостью, до которой добраться не самое простое дело. Иногда бывает до сумасшествия одиноко и грустно, хочется нажить себе приключений и неожиданно заговорить с кем-нибудь из надсмоторщиков. Вообразить сложно какой шум поднимется, точно приедут отец и мать. Он бы так и сделал, но своей выходкой предаст своего бывшего наставника. Только эта мысль каждый раз зашивает ему рот тонкой иглой. Сколько сил он прилагает, чтобы не обращать внимания на пошлые высказывания в его сторону, сколько раз он напускает на себя образ дурачка, дрожа всем нутром. Если он выживет, то точно станет самым хладнокровным оборотнем во всём мирё. Он успевает испугаться резко открывшейся двери. В помещение заходит один из стражей, кидая Юнги какую-то миску с едой. Это оказывается отваренный рис, но он комом выпадает из выкинутой к его ногам тарелки. — Из-за тебя слишком много проблем. — Злостно рычит молодой волк, а после скрывается за хлопнувшей дверью Юнги смотрит на серые зёрна риса, даже не думая к ним прикасаться. Подросток не ест уже третий день. Он либо умрёт, либо сбежит. И второе он должен успеть сделать раньше, чем случится первое. Бежать Юнги не случается надобным. Через трое суток после прихода отца его силком вытаскивают из комнаты, что за много лет стала ему домом. Его, вероятно, специально роняют на нескольких ступеньках и не забывают ругать за нерасторопность. Эти оборотни используют непозволительно много грязных слов, считая, что Юнги и языка даже не понимает. Он знает зачем и куда его ведут. Кажется, его существование больше никому не надобно. Сейчас его либо задушат, либо повесят, либо обезглавят. Главное, чтобы не третье, выглядеть это будет некрасиво. На улице невыносимо ярко, не сравнится с тусклыми светом через оконные решётки. Юнги жмурится, закрывая глаза ребром ладони. Во дворе росли старые громадные деревья. Деревья стояли почти голые, но листвы на земле не было, от того было ясно, что сейчас ранняя весна, а не осень. — Стой здесь. — Его грубо толкают в плечо. Взрослый альфа отходит в сторону, забирая из рук почти что такого же альфы кружку с водой. Юнги терпеливо ждёт, пока старший оборотень цедит воду, в то время как Юнги опустошил бы кружку за два глотка. Пить хотелось невыносимо. Один из альф метнул на него неясный взгляд. — Когда вижу его мне хочется водой холодной умыться. — Мин не знает, что в этом голосе. Жалость ли, презрение? — От чего же? — Страшная судьба, ребёнок по сути. Посмотри дохлый какой. Знаешь, мне папа всегда говорил, что морщинки и мелкие повадки выдают и судьбу и характер. У него лицо юное, белое, но не по годам тяжёлое. Он будто убил оборотней двести и видел больше нас двоих вместе взятых. — Они оба внимательно смотрят на подростка, пока тот усиленно рассматривает ветки деревьев. Юнги давно не смотрел на себя в зеркало, едва ли помнит свою внешность. Не уж то он и впрямь выражает собой такую глубокую безнадёжность. — Куда его везут-то? — Чёрт его знает. И хорошо, что увозят, хлопот станет меньше. — Альфа сделал ещё один мелкий глоток воды, но внезапно подавился. Юнги признался себе, что чувствует натуральное, большое, очень честное и очень радостное злорадство. Альфа, долго кашлявший и слегка согнувшийся, поймал взгляд Юнги — тот сразу отвернулся, уставляясь куда-то в небо. — Слушай, а он и впрямь немой? Взгляд больно осознанный в некоторые моменты. Юнги задержал дыхание, особенно прислушиваясь к чужой речи и более активно вытаращиваясь на листочки. Через время глаза начало жечь, от того, что он перестал даже моргать. Ещё и солнце было таким же ярким. — Сам сказал, что увозят и чёрт с ним. Какая уже разница? — А если он всё-таки говорит? И это выяснится? Нам попадёт, скажут, что мы научили. — Послышался плевок, кашель, а потом стук сапогов, движущийся в его сторону. Всё нутро замерло. — Смотри. — Окликнул альфу тот, что остался на месте. — За ним, глядишь, едут. Тот альфа, что шёл к Юнги тяжело вздохнул, отходя обратно, и сам парень еле сдержал в себе такой же глубокий вздох облегчения. Действительно, ехало две кареты и пару своих лошадей. С каждой секундой всё становится непонятнее, это уже слабо напоминает показательную казнь. Юнги был уверен, что его зарежут, как дворовую псину. Экипаж остановился прямо перед Юнги. Оттуда никто не выходил первые минуты, только конюх пару раз ударил по борту самой кареты. Спустя время дверца кареты открылась и оттуда, игнорируя встроенные ступеньки, спрыгнул альфа. Тот выглядел холеным, кажется любой мор рядом с ним рассеивался. Добротное широкое лицо и такой же хороший живот. — Вы Юнги? — Пробасил мужчина, подворачивая рукава своего пиджака. — Почему молчите? Он не понимает меня? — Устав от молчания спросил альфа у двоих служащих крепости. Дышал приезжий так тяжело, будто не ехал в карете, а бежал за ней всю дорогу. Он то и дело пытался ослабить свой ворот блузы. — Нет, он не говорит. — Не говорит — ладно, понимает хоть речь? Слова? — Нет, господин, ничего. — Ох дьявол, что же делать с тобой. — Нахмурившись буркнул приезжий, подходя к Юнги. — Поехали. В карете было тепло, но как-то неуютно и неудобно. Сидеть было сложно, даже сложнее, чем на каменных плитах. Юнги всё время трясло и ему казалось, что ещё немного и то небольшое количество еды, что он съел в последние два дня его непременно покинут. В горле начал скручиваться узел. — Что же делать с тобой. — Сам к себе обращался альфа. — Князь сам во всём и виноват. Как же теперь из тебя наследника делать? Было ясно, что так случится. Старший всегда был болваном, не удивительно, что так глупо и помер. — Юнги отвлёкся от своих ныне нездоровых ощущений, желая уловить суть сказанного. Старший глупо помер? Старший — его брат? За неимением больше наследников его возвращают в город? — Ты понимаешь меня. Вон, ёрзать перестал, прислушался. Ты себя в руки возьми, силу всю прояви волчью. Не сломаешься — князем будешь, править станешь. Всё это пустые уговоры. Быть может сказанное ложь и везут его никуда иначе, как на озеро топить. В город они начали въезжать, когда солнце успело почти что разбиться об горы. Это был уже не день, но казалось, что дома никто не сидел, все были на улице. Можно было увидеть мокрых детей у дальнего пруда, некоторые обратились в маленьких волчат и уже сушили шёрстку под последними лучами. Везде стоял невероятный гул. Юнги прислушивался и некоторые слова ему и впрямь были неясны, но он клялся, что всему научится. Как же ему хотелось оказаться за этим небольшим окошком в карете, разбежаться и прыгнуть в этот неглубокий пруд. Превратиться в волка и бежать, бежать, пока лапы не устанут его нести, потом упасть и схватить шерстью кучу разных шиповников и колючек. Внутренний волк сходил с ума. Его уши и щёки резко покраснели, когда он случайно издал протяжённый скулёж. — Всё хорошо. — Засмеялся старший альфа. — Это очень даже хорошо, что Вы так реагируете. А вот уже и Ваш дом. «Ваш дом,» — мысленно фыркает Юнги, — «принимаю это за оскорбление.» Дом был ровно такой же громадный внутри, как и снаружи. По многочисленным окнам можно было понять, что количество комнат велико, но таких владений он не ожидал. — Постойте здесь пару минут, я найду вашего слугу. Он будет всегда рядом с вами. — Оборотень собирается уходить, но почему-то останавливается. — Вы подождёте здесь пару минут, верно? — Юнги морщит нос, но головой кивает. Комната была небольшой, но все стены от самого пола и до потолка были увешаны различными картинами. Тёмно-синий цвет стен был еле виден за полотнами. Юнги смотрит на высокий пёстрый портрет женщины. «Мать, что ли?» — Юнги отходит в сторону, не отрывая взгляда от её лица. Нарисованные глаза будто следят за ним, не отрываясь ни на секунду, — «Жуткая жуть». — Господин. — Юнги поворачивается на голос какого-то молодого оборотня. Тот был едва ли выше него самого, но лицо было взрослым, а тело развитым и крепким. Характерный стойкий запах кислой клюквы выдаёт в нём альфу. — Меня зовут Чон Хосок, я приставлен к вам слугой. — Тот наклоняется корпусом. — Вы же… вы понимаете меня или нет? Юнги упорно молчит, не отводя глаз. Разве можно быть уверенным в том, что это не какая-то ловушка для него? Хотя от чего такие заботы. Вероятно сейчас многим будет выгодно, ежели Юнги окажется не совсем недалёким. — Вам показать вашу спальную? — Паренёк стоит на месте, постоянно бросая взгляды на входную арку. — Пойдёмте со мной. — Альфа протягивает свою раскрытую ладонь, смотря Юнги прямо в глаза. Юнги молча цепляется за чужие пальцы, но расстояние выдерживает. Они поднимаются по лестнице куда-то наверх, проходя мимо множества запертых комнат. Иногда встречаются альфы и омеги. Почему-то все старательно отводят глаза, но, когда Юнги проходит вперёд, то спину словно начинает жечь. «Меня боятся или ненавидят?» — Вот Ваша комната. — Хосок цепляется за ручку одной из дверей, пропуская Юнги вперёд себя. — Она небольшая, конечно, но на мой взгляд довольно уютная. У Вас будет балкон. — Юнги приоткрывает рот, глядя на выделенную ему спальную. Мог ли он позволить себе думать о таких чудесах? — Моя спальная рядом с Вашей, вы в любую секунду можете меня позвать. — Хосок обрывает себя, ловя насмешливый взгляд своего господина. — Я в любом случае всегда буду рядом с Вами. — Надеюсь на это. — Юнги улыбается ещё шире.

***

Мин резко открывает глаза, пытаясь выровнять своё дыхание. Сердце бешено стучит, а в висках пульсирует кровь. Юнги лежит без движения, желая переждать напавшую на него трясучку. Он с силой морщится, не понимая почему звук не прекращается, что-то методично бьётся в его голове. — Господин. — Слышится чей-то крик за дверью его спальной. — Господин, проснитесь. Альфа сжимает зубы, медленно выдыхая. За окном темно, какого чёрта к нему заявились в такой час? Былая тревога в мгновение сменяется гневом, Юнги встаёт с кровати, накидывая на плечи халат. — Что? — Злостно рычит он, распахнув дверь. Перед ним стоят взволнованные Сону и Хосок. — Господин. — Женщина выглядит напуганной, её лоб весь в складках, а брови сильно изогнуты. Она сглатывает и выдыхает, ещё раз повторяя обращение. Её глаза блуждают с лица Юнги на лицо Чона. — Ты собираешься говорить? — Юнги. — Начинает Хосок. — Твой отец, князь, он… Буквально только что он отошёл. Удивительно, сколько лет он ждал этой новости, сколько раз предавал проклятиям родителей. Всё случилось именно сегодня, совершенно внезапно. Кажется, что все мышцы в раз расслабились, веки полегчали и появилась нужда хорошенько выспаться. Сону кто-то зовёт с конца коридора, и женщина убегает, оставляя их с Хосоком наедине. — Ты рад? — С явной претензией спрашивает Хосок. Его лицо грустное, сам он в одежде для сна выглядит довольно помятым. Юнги молчит, не находит, что ответить. Сам не поймёт, рад ли он. Точно не опечален, но вовсе и не счастлив. Эта новая эпоха, с этим днём придет новая пора его жизни. Король умер, да здравствует король. Он сядет на трон и станет правителем. А как же его мать? Его начинает тошнить, когда слышит причитания Хосока о его родителе. — Хосок, заткнись, прошу тебя. — Юнги смотрит с нескрываемой печалью и усталостью. — Тебе следует, как можно скорее собрать совет. Представить страшно, что может начаться. А если мятеж? Переворот? — Переворот? И кто сядет на трон, если не я? Моя дурная мать? — У тебя официально нет пары, сколько же будет претензий к продолжению рода. — Какого рода, Хосок? Ты здоров? Я, возможно, часто повторяюсь, но не лезь туда, куда не просят. Хосок обиженно вздымает подбородок, сразу же срываясь с порога и хлопая дверью. В чём-то Чон действительно прав. Волнения в народе вполне возможны. Ему следует как можно скорее заявить о своей женитьбе. В комнате он просидел до тех пор, пока окончательно не рассвело. Будущий правитель оделся и сидел в ожидании чего-то, будто за ним должны прийти. Сейчас он должен быть сильным, непоколебимым. От последующих действий зависит не только его судьба, а в первую очередь судьба всего княжества. Весь их дворец, весь дом пропитался скорбью и запахом смерти. То и дело носились какие-то служанки, нашёптывая только им известные молитвы. Сказать честно, волк внутри него горевал и от этого становилось ещё хуже. Альфа заметил, как на него начали оглядываться. Что было в этих взглядах — не ясно. Страх иль уважение? Перед родительскими покоями неожиданно обнаружился Чимин. Им не довелось встретиться друг у друга на пути вчера, и сегодня Мин собирался заявиться сам. Светловолосый был одет в свои новые вещи, но с его спины свисала какая-то чёрная истёртая мантия. Омега иногда вытягивал шею в попытках заглянуть в комнату. Именно сейчас там хладное тело его отца. — Здравствуй. — Поздоровался Юнги, зажимая пальцами накидку Чимина. Откуда этот плащ взялся? — Твой папа умер. — Чимину либо взаправду жаль, либо страшится, от того и говорит тихо и без укора. Но плащ из рук Юнги аккуратно оттягивает к себе. — Да, я знаю. Ему было уже много лет. — Во сколько лет умирают волки? — Чимин поправляет свою синюю рубашку, что доходит почти до колена (правила обязывают мужчин-омег носить вещи не короче середины бедра), бросая беглый взгляд на комнату. — Во много. Живём раза в три дольше, чем люди. — Отец прожил бы ещё лет тридцать, умер бы своей спокойной смертью, но этот момент пришёл сейчас. — Говорят князь умер не своей смертью. — Почти что шепчет Пак, словно озвучивая мысли Юнги у него в голове. — Кто знает. — Отвечает Юнги, а сам задумывается. Та тайная переписка инородной княжны и их полководца, возможна ли связь. Не уж то они действовали так спешно и беспечно? Какая их выгода? Посадить на трон молодого несмышленного волка и заправлять всем самим. Первым же указом, он отстранит от дел того главнокомандующего. Причина? Причина не обязательна, лишь бы был повод. В комнате прохладно, все окна открыты нараспашку. Отец в ночной рубахе лежит под одеялом, а сквозь приоткрытый рот, на зубах, можно заметить следы подсохшей крови. Подле распахнутого окна сидит мать, не обращая на чьё-либо присутствие в комнате никакого внимания. Сложно сказать, что она испытывает. Юнги толком не помнит их отношения с отцом, как мужа и жены. Она явно переживает, но скорее всего эти волнения связаны с её нынешним положением. Потеряв мужа, она потеряла и своё былое величество. — Доброе утро. — Юнги опирается ладонями на подоконник, глядя на голые ветки деревьев. Зима близко. — Не смей глумиться, утро отнюдь не доброе. — Перебила женщина. — Смотря кому, матушка. Иному печаль, а иному счастье небывалое. Пару минут они молчат, думая о своём. Повисшее между ними напряжение почти осязаемо. Вероятно, это их последний, впрочем, он же первый, толковый разговор. — Куда меня теперь? — Внутри всё сгорает от обиды. Не уж то это всё, что может её волновать. Юнги понимает, что он уже не маленький волчонок, но материнской заботы ему не хватает и по сей день. Разве он виноват во всём, что произошло, чем он не угодил родителям с первого младенческого крика? Что с ней будет? А какова его судьба? — А что бы ты сделала со мной, если бы брат не погиб? — Она поднимает на сына голову, тупя взгляд. — Меня в крепость? — Юнги скалится, качая головой. Мин не знает, как должен поступить, но при дворе он ей точно не позволит остаться. У выхода Мин уже не находит Чимина, зато замечается встревоженный Хосок. Тот стоит к нему боком, нервно кусая костяшки своих пальцев. — Чон? — Хосок дергается, но после уверенным шагом подходит. — Я собрал совет от твоего имени, все ждут тебя в белой гостиной. — А кто тебя просил? Какого дьявола ты смеешь собирать советы от моего лица, Чон Хосок? Юнги видит смятение на лице оборотня, но не дожидаясь ответа всё-таки направляется к лестнице на первый этаж, где находится эта гостиная. Хосок незамедлительно следуем за ним, что-то бурча себе под нос. Мин не желает даже вслушиваться. Он резко распахивает высокую дверь в помещение, как все разом поднимаются с мест, слегка склоняя перед ним головы. Второго шанса произвести первое впечатление, как новый князь ему не доведётся. — Здравствуйте, господа. — Вокруг длинного узкого стола стоят все приближённые его отца. Кто-то глядит с прищуром, недовольный новой властью, кто-то равнодушно опустил глаза, понимая, что новый князь — новый соратник. Вряд ли большинство из них надолго здесь задержатся. Невесть что творится в уме этого не крепкоголового оборотня, дорвавшегося до власти. «Я здесь по-данному мне праву — мысленно успокаивает себя Мин, чувствуя грозовую атмосферу в комнате — я наследник этого трона, они не посмеют затеять переворот». — Приветствуем. — Главный советник отца отвечает ему, беря в руки какие-то бумаги. — Нам стоит обсудить развитие дальнейших событий, полагаю. По помещению раздаются пару гнетущих вздохов и некий шёпот. — Обсуждать здесь нечего. Я законный наследник этого трона, я спокойно и верно займу то, к чему меня готовили многие годы. — Тогда нужно как можно скорее объявить вас князем, дабы не было никаких вопросов со стороны других княжеств. — Ещё, на мой взгляд, было бы хорошо, если бы вы официально заявили о женитьбе на истинном омеге. — Заявил пожилой альфа в длинном замшевом сюртуке тёмно-зелёного цвета. Юнги готов был поклясться, что лет сюртуку было не намного меньше, чем самому альфе. — Пожалуй, это может ждать. — Неохотно отозвался Юнги, оглядывая всех созванных в целом. Работа предстоит большая. Он посмотрел на поджавшего губы Хосока. — Сегодня будет понятная для всех суета. Завтра же я бы хотел видеть вас ещё раз и более подробно разобраться с вашими местами и обязанностями. Всего доброго. Юнги быстро покидает гостиную, цепляясь взглядом за Чона. Тот непосредственно идёт за ним. — Он погубит всё, что мы строили долгие годы. — Выдыхает альфа в зелёном сюртуке, сажая своё крупное тело в одно из кожаных кресел. Он сжимает пальцы на переносице, сдвигая седые брови. — Как бы то ни было, даже разрушать нам не доведётся. — Усмехается другой. — Кончилась наша служба этому государству. — Да, это точно.

***

— Прости меня. — Чётко говорит Юнги, внезапно останавливаясь посередине коридора. — За что же? — Спрашивает рыжеволосый, но уже начинает понимающе улыбаться. — Завтра я сделаю тебя главным советником и трижды повышу жалование. Я очень надеюсь на твою службу и помощь, Хосок. Будь со мной от начала и до конца. Нет ничего важнее верности. — Я буду всегда служить Вам, мой князь. Только вам. — Юнги порывисто обнимает Чона, хлопая того по плечам. — И ещё. — Начинает новый князь, отстраняясь от давнего друга. — Жену бывшего княза пускай вышлют в какой-нибудь дальний город. Обеспечьте её всем необходимым, выделите слуг, золота и серебра побольше. Но никому не говорите, куда именно она отправится. — Даже Вам, господин? — Особенно мне.