Зимние сказки

— Идёт по земле снежная, идёт по земле сильная, дыхание ледяное, руки холодны, в глазах ночь, — сказывает старая нянюшка древнюю полубаснь-полупеснь-полувыдумку-полуправду, и спицы щебечут-пощёлкивают в её руках, свивая шерстяные нитки в носки-копытца для маленькой Марики. — Идёт, не таится, никого не боится. А и кого ей бояться, чужой, пустой, не нашей, неживой? Марика съёжилась под одеялом, таращит глазёнки — и боится, и интересно ей. — А зачем идёт, нянюшка? — спрашивает. Нянюшка останавливает вязание, смотрит, много ли ещё в клубке, хватит ли закончить. — А за осенью идёт, милая, — клубка хватит и на второй носок, и спицы снова затягивают свою птичью песню. — Завсегда так, за осенью зима, за нею — весна, за ними лето. — А ты про них тоже расскажешь? — хмурит бровки Марика, словно откажется слушать, если нянюшка откажет. — Конечно, про всех, милая, огонёчек, светлячок наш, — улыбается нянюшка. — Тогда дальше, — важно велит младшая любимая дочь купца Дороты. — А потом про княжича скажешь, за которого Катинка пойдёт. Катинка кривится, колет палец иглой, пачкая вышивку кровью, торопливо отворачивает пяльцы, чтобы нянюшка не увидела, а то разохается — не к добру это, дескать, кровь ночью зимней пролить, да ещё в морозы самые трескучие, когда сама Ледянка-Людоедка по земле ходит, путников неосторожных ищет, чтобы души их выпить да косточки изглодать. Глупости это, просто игла соскочила. Но сердце ёкает, а о замужестве скором и думать тошно. Не нужна Катинка, служанкина дочь, никому, а уж мачехе и подавно. Шипит змеёй подколодной сестрица старшая Виленка, мачеха волком смотрит, только нянюшка всех любит одинаково, да Марика, младшая, на колени лезет, за руки цепляется, пирожком делится, сестрицей кличет. Маленькая ещё Марика, пять вёсен всего. Подрастёт — объяснят, кем ей Катинка приходится да как относиться к ней надо. А матушки нет уж, сгорела в лихорадке давно, Катинка и не помнит её уже. Батюшка помнит, батюшка всех дочерей любит, да далеко он, дела купеческие из дому зазвали да задержали. Только и пришло, что письмецо: мол, в граде-стольном, ждите к морозам трескучим, да не одного, жениха Катинке везу — самого княжича Властского, меньшого. А что Катинке он уже не люб, тот княжич Властский — дела нет никому, когда ж девицу спрашивали, согласна ли она. Ох, тошно, тошно, лето бы, да убежать в луга, босиком да по росе, и пусть ищут, пусть… Было б лето — убежала бы Катинка, зимой, в морозы, куда пойти? — А как снега сойдут — находят косточки, белёхонькие, тонкие, до прозрачности изглоданные, а чьи они, те косточки — и не распознать уже. Ещё и сказку нянюшка выбрала, только в прорубь головой благословлять, про ведьму ночную, гостью нежеланную да не спросившуюся. Нет бы про про Вайолку-деву рассказать или про Златокудрицу-Урожайницу. А, впрочем, все их Катинка знает, сказки эти, не по разу слышала, с любого места продолжить сможет, глупости всегда быстро схватываются, не то, что латынь мудрёная, коей книги святые пишутся. — Не хочу дальше, — морщит нос Марика, — про княжича сказывай. — Княжич Властский, — послушно начинает нянюшка, улыбается добро, спицы в руках так и мелькают, — собою пригож, ростом высок, очами чёрен, нравом добр. — А знакома ли ты с княжичем, нянюшка? — не выдерживает Катинка, снова колет палец — что ж за вечер такой мутный, душный, негодящий? Всё не так, всё из рук, всё плохо. И тошно, тошно, лета бы да подальше, подальше от дома отчего неродного, от жениха уже постылого… Да зима, морозом землю сковало, снегом укутало, бродит где-то там, за околицей, Ледянка-Людоедка… Глупости, нет её, всё это сказки для детей, чтобы боялись, чтобы из дома не ходили. — А и не знакома, — по-доброму щурится нянюшка, — да батюшка твой в письме писал, что хорош и добр, мне ли, старой, твому батюшке не верить? Ну да, хорош, добр. А вдруг крив, да кос, да плешив ещё и нравом крут? Не жалко её, Катинку, не зря же не Виленку — старшую, а её, Катинку-приживалку за княжича просватали, чтоб с глаз долой, чтоб мачеха не бесилась, чтоб матушку не напоминала никому, ликом на матушку похожая. А нравом в батюшку пошла, горда да упряма Катинка, да только воли ей никто не давал. И не даст уже. — Учён княжич наукам всяким, языкам заморским, — говорит-выпевает нянюшка, рада-радёшенька, что Катинке жених сыскался. А ведь и рада же, да не потому, что бастарда-дурное семя сбудут, а верит добрая старушка, что Катинке хорошо замужем будет, что станет ей легче без мачехиного шипения да Виленки-сестрицы упрёков. Да только самой Катинке не радостно. Княжича того она в глаза не видела, и видеть не хочет. И гонит, гонит от себя Катинка мысль, что вдруг так хорош княжич Властский, как нянюшка бает, что добр будет, ласков… А ведь она даже имени не знает! А если и слышала когда — так забыла уже. Княжич и княжич, меньшой — так меньшой. Далече град-стольный, никто и помыслить не мог, что станут княжичу жену брать из деревни далёкой, не благородную. Купеческую дочь, да ещё и незаконную, не от жены венчанной. Тошно, тошно Катинке, исколола иголкой пальцы, всю вышивку кровью измарала уже, а нянюшка всё поёт-бает про княжича, будто батюшка не малый листик письмеца прислал, а всю родословную князей град-стольных, всё не окончит никак, намешав уже и Ратомира Благородного, и Войтека-разбойника и кого только не взяв из сказок, уж и очи у княжича не черны, а зелены сделались. — Пойду я, — встаёт Катинка, шитьё сворачивает, чтобы не видела нянюшка, что испорчена вышивка вконец. — Ночь на дворе, а вставать с петухами, — улыбается Марике, целует нянюшку в щёку и выскальзывает из горницы Марикиной, светлой, просторной. Катинкина горенка тоже светла, тоже натоплена, не смеет мачеха батюшке перечить, а то поселила бы дрянь, от другой женщины рождённую, в чулан, а то и в людскую. Да только и у себя Катинке тошно, душно, давит голову очелье, подвеска-лунница вниз тянет, будто шею сломать хочет, серьги самоцветные все уши оттянули уже. Замуж. Совсем скоро. Не так Катинка чаяла, всё мечтала, что встретится — летом, непременно летом — пригожий молодец, посмотрят они в глаза друг другу, да тотчас и поймут всё, пойдут рука об руку благословения у батюшки просить… А батюшка по-другому решил, не спросил её, за чужого-незнакомого-постылого сговорил. А почему постыл ей княжич Властский — того Катинка и объяснить не сможет, постыл — и всё тут. Не люб он ей. Не знает она его. И не желает знать! Да придётся. Душно Катинке, уж и очелье сняла, и лунницу в ларец резной кинула, серьгами прикрыла, окно распахнула — горницу выстудила, а всё душно, тошно… Не выдержала Катинка, шубейку в охапку схватила, да и выбежала, по лестнице сбежала, на цыпочках к двери чёрной, для слуг, прокралась, шубейку накинула да и вымахнула из дома, через двор, в поле к лесу. Пройдётся, охолонит, продышится да и вернётся. Большой беды в малой прогулке не будет, а про Ледянку-Людоедку глупости бают, нет её вовсе. А в поле хорошо, легко, просторно, снег под сапожками скрипит тихохонько, луна с неба сияет-светится — всё видно, как на ладони. И её видно, почему не догнал никто, не вернул, не спросил, куда дочь средняя купца Дороты ночью собралась? А и хорошо, что не догнали, опять бы мачеха шипеть принялась, что позорит её приблудная перед соседями, а нянюшка причитать, что замёрзло дитятко. А ведь не холодно, даже шубейку застёгивать неохота. Хорошо, хорошо, дышится легко, голова ясная, петь охота, руки раскинуть, мир обнимая, что ж за притча-то в дому родном была? От свечей учадела? Надо попросить батюшку, как вернётся, чтоб других купил… Да толку-то? Мужа просить уже надо будет, княжича Властского, как же звать его? И батюшка имени не написал. Сердится Катинка, снег пинает сапожком, запахивает шубейку поплотнее — похолодало, назад поворачивать надо, а то до леса почти дошла, теперь обратно, пока не хватились… И замирает, глядя в лицо белое, холодное, в глаза чёрные, бесстрастные. Стоит перед Катинкой дева снежная, смотрит безразлично, откуда взялась только — и следов на снегу нет, только Катинкины. Вот и нет её, Ледянки-Людоедки, думается отстранённо, вот и сбежала от жениха незваного да во смерть лютую, в снега холодные. Потому и не хватился никто, что Ледянка глаза всем отвела, уши закрыла, как в сказках про неё сказано. И бежать бы, да не убежишь от неё, ноги не слушаются. И шагает Катинка послушно навстречу руке к ней протянутой, глазам колдовским, улыбке холодной, голодной… Найдут Катинкины косточки по весне — белёхонькие, до прозрачности изглоданные — найдут, да не поймут, чьи. Идёт Катинка к Ледянке-Людоедке, а та будто летит над снегом, отодвигается к лесу — не то в поле ей косточки Катинкины глодать не хочется, не то проститься даёт с миром — а только не догонит никак её Катинка, а уж поскорей бы, раз сбежать нельзя. Идёт она, а снег рыхлым стал, по колено проваливается Катинка, каждый шаг у снега отвоёвывает. Идёт Катинка, прощается на каждый шаг — а и с кем ей прощаться? Мало кто её любил, мало кому она нужна… Прощай, Марика, сестрица меньшая, не увидеть мне презрения в очах твоих, так оно и лучше. Прощай, нянюшка, добрая, ласковая, не носить мне носков, тобой связанных, не слушать сказок твоих длинных. Прощай Виленка, старшая сестрица, теперь тебя, наверное, за княжича отдадут, то-то радости будет и тебе, и мачехе… Прощай, батюшка родимый, прости дочь непутёвую, повинись за меня перед княжичем, что так вышло, нет твоей вины в том, я только виновата. И ты прощай, княжич, как же звать тебя? Ведь слышала имя твоё на ярмарке, давно, а из памяти вылетело… Хмурится Ледянка-Людоедка, кривит губы бескровные, дальше в лес утягивает. И Катинка идёт, глаз от неё не отрывая, и катятся слёзы по щекам, льдом сразу становятся, щекам больно… Владзимир! Владзимиром его звать, княжича Властского, меньшого — осеняет внезапно. Улыбается слабо Катинка. Что ж, прости и ты меня, Владзимир Властский, каков бы ни был ты, прости. И не держи зла на батюшку. А прощаться и не с кем больше, разве что с псом Полканом, что у ворот на цепи сидит, да с кошкой Мурёной-воровкой, да самой смешно от такого стало. А Ледянка почти в лес зашла уже, оскалилась радостно, пальцы костлявые, когтистые, скрючила, Катинку схватить потянулась. Да вдруг пала меж ними сабля светлая, огнём жарким, летним полыхнула, едва не по пальцам Ледянке-Людоедке прошлась. Отшатнулась та, зашипела, в сторону шагнула и снова руки к Катинке тянет — а хода ей нет. Встал перед Людоедкой пан высокий, статный, с огненной саблей, Катинку собой закрыл, Ледянку к ней не подпускает. Шипит Людоедка, руки скрюченные тянет, а сабля по рукам ей бьёт, огнём да жаром ранит. Опомнилась Катинка, отшатнулась, развернулась бежать, да споткнулась и в снег так и села, ровно кукла Марикина — важная толстая купчиха в пёстром платье. И чует, обнимают её руки чьи-то. Вскрикнула Катинка, рванулась, да не пустили её, удержали. — Тише, дочка, — зашептали торопливо-испуганно. Батюшка! Обернулась Катинка, в лицо батюшке смотрит недоверчиво — а вдруг не он? Вдруг морок ночной, зимний? Улыбнулся купец Дорота сквозь страх: — Я это, доньку. Перстенёк с жуковиньями ты просила али Вилена? Точно, батюшка, откуда бы морок про перстенёк проведал? Затихла Катинка, вырываться перестала, лицо в тулупе батюшкином спрятала, а сама нет-нет, да и стрельнёт глазом на пана, что её от Ледянки оборонил. Высок пан, широкоплеч, а больше не разглядеть ничего — спиной стоит, сабля в руке так и полыхает, аж глазам больно. И говорит пан негромко, но твёрдо: — Уходи, поганая, нет тебе сегодня здесь добычи. И никогда не будет, — это он Ледянке-Людоедке говорит! А та шипит зло, руки тянет, да обойти пана не может никак, везде ей пламень солнечный дорогу закрывает. — Ты ведь помнишь меня, ведьма, — пан спокоен, ей бы, Катинке, такое спокойствие, чтоб и самой уйти хватило и батюшку увести от смерти подальше, а она и встать не может. Да и батюшка отчего-то не встаёт, не уводит её от леса к дому, сидит, в руках баюкает, только что колыбельную не поёт. А пан всё продолжает: — Ты помнишь меня, раз не взяла — и теперь не возьмёшь, уходи. И её запомни, — саблей на Катинку указал, свет с той сабли расплёскивая, да знак солнечный пред Ледянкой очертил. Зашипела Людоедка в последний раз — и сгинула. Повернулся пан, гаснущую саблю в ножны вбросил: — Что это ты, Дорота Казимирович, в снегу сидишь? И что за девицу-красу к сердцу прижимаешь? Никак, дочь? — улыбается пан широко, чуть устало, глаза весёлые, словно и не оборонял сейчас девку неразумную от смерти лютой. — Дочь, пан Властский, Ваша Милость, — отвечает батюшка, а Катинка сидит, ни жива ни мертва, глаза таращит. Так вот каков ты, княжич Властский, меньшой, Владзимир. И не чёрные очи у тебя — карие, и кудри русые, и улыбка добрая… Ой, дура, дура Катинка, а ну как спросят, что она в поле ночью позабыла? — Уж не Катинка ли строптивица? — улыбается княжич. Ойкнула Катинка, на батюшку взгляд обиженный бросила — зачем сказал? — ладошки к щекам заалевшим прижала, да не дали со стыда сгореть — подхватил жених нареченный её на руки, в глаза заглянул: — Ну что, Катина, дочь Дороты Казимировича, пойдёшь за меня? Или от меня в лес и бежала, краса моя? — а сам смеётся, шубейку Катинкину от снега отряхивает, смотрит ласково. А батюшка рядом снег с тулупа рукавицами сбивает да ворчит: — Вот велю высечь, как девку дворовую. Ишь, удумала ночами по полям гулять! Чего понесло? А ну как не вздумалось бы княжичу ночью ехать? И приехали бы к поискам да отпеванию! Вот как это можно такое? — Ну так уберегли же, — улыбается княжич. — Не будет больше в этих краях Ледянки, не пойдёт она поперёк моего слова. Уж не колдун ли княжич Властский? И сабля огнём горела, и Людоедка его слов ослушаться не посмела, ушла… А и всё равно Катинке, хоть и колдун. Глаза добрые, руки сильные, покойно, хорошо рядом с ним. И Ледянку навсегда прогнал, никого больше не тронет ведьма страшная. И не важный совсем, не спесивый — вон, под полушубком распахнутым душегрея простая, серой козьей шерсти, не парча, не бархат. А княжич вновь в глаза смотрит, ответа ждёт: — Так что, Катина Доротовна? И Катинка всхлипывает, улыбнуться пытается: — Бежала. Не побегу теперь, — и лицо на груди у княжича Властского спрятала, прижалась теснее, от всего мира прячась, в руках тёплых от страха смертного отогреваясь. Рассмеялся княжич негромко, обнял покрепче: — Сам не пущу. Только чур, ночами дальше двора не гулять, — да на руках к дороге, где сани дожидались, и понёс под батюшкино ворчание. И зналось — не выпустит никогда, от всего оградит, от всего спрячет. И тошно от того знания Катинке не было.