coercion

      Через полмесяца все повторяется. Такое случается с женщинами, но в случае с изначально мужским телом все ощущения удваиваются, если не утраиваются. У человеческих особей женского пола во время беременности менструация обычно пропадает, но бывшие демоны… Вергилию приходится догонять. Организм должен как-то принять инородное тело, найти для него место в изначально идеальной и отлаженной системе. Ищет. Болезненно, долго, грязно. На вязкий аромат крови стекаются падальщики.              Данте осторожно приоткрывает дверь. Несмазанные петли жалобно скрипят, выдавая вошедшего с головой. Нужно будет смазать. Но Вергилий не реагирует.              Данте смотрит с порога, прислоняясь к дверному косяку. Наблюдает, любуется, пожирает взглядом: брат лежит на дальнем краю постели, поджав ноги и прижав к груди руки, к нему спиной. Беззащитный, выражающий доверие своей позой: к потенциальному охотнику голой спиной. Но, может, просто слишком устал, чтобы заботиться об этом. Его плечи коротко приподнимаются при вдохах, размеренно, умиротворённо. Данте неволей улыбается.              Окна плотно зашторены — никогда не любил яркий свет. Привыкшие к тёмным адским пейзажам глаза теперь раздражает обычный дневной свет.              На Вергилии только широченная футболка, призванная скрывать «дефекты» тела. Она велика даже Данте, а Вергилий в ней буквально тонет. Одежда прикрывает наготу, доходит почти до середины бедёр, край её испачкан кровью. Расходный материал на один раз, охотник отрыл её в дальнем углу шкафа и долго не мог вспомнить, откуда она у него. Так и не вспомнил, но та выглядела свежей. Несмотря на утраченные демонические способности, тело Вергилия всё равно гораздо выносливее тела среднестатистического человека, сильнее иммунитет, быстрее регенерация, метаболизм, хоть и не так существенно. Данте думает, что без всего этого брат давно бы уже не выдержал.              Данте делает шаг ближе. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не разбудить. Но близнец спит крепко, измученный болью и вечным напряжением. Нужно будет потом хорошенько его откормить. Может, даже приготовить что-то собственноручно, после Леди должны были остаться какие-то рецепты. Сколько им уже лет…              Вергилий рвано выдыхает, но не просыпается, только ведёт слегка во сне плечом, когда Данте опускается на кровать рядом. Тот усмехается, ложится рядом, сдвигая коленом окровавленные простыни. Их только выбрасывать потом — да и не жалко, специально ведь отыскал старые и пожелтевшие. Вергилий приятно пахнет кровью, потом и чем-то сладким, чего он раньше ни разу не чувствовал. На таком расстоянии отчётливо слышно дыхание, и Данте напрягает слух. Вслушивается в непривычно-спокойное сердцебиение. Ждёт пару минут — главное не торопиться; главное в любой охоте на зайцев — не спешить. А затем одним рывком вонзить клыки в тонкое горло.              Данте осторожно опускает руку на прикрытую тканью подвздошную кость, острую и твёрдую, мягко перебирает пальцами, внимательно следя за лицом брата, приподнявшись на локте. Смещает руку ниже, аккуратно, проходясь горячими пальцами по голой коже. Вергилий в ответ морщится, выдыхает чуть резче обычного, и сердце на миг сбивается с ритма. Данте ныряет рукой под ткань, задирает футболку ко слегка выпуклому животу. Оглаживает его с трепетом, понимает: сейчас он может полностью накрыть это крохотное нечто ладонями поверх напряжённых мышц. Живот на ощупь плотный, кожа на нем сильно натянута. Данте слышит, как сердце Вергилия начинает биться быстрее. Даже во сне.              Он тихо усмехается, невесомо прижимается губами к волосам. Его брат прекрасен — только его, он никому его не отдаст. Да и, по правде, он искренне не понимает, зачем Вергилию сила, если он, Данте, всегда сможет его защитить. Он опускает руку ниже, ведёт по ягодице, гладит подушечками пальцев крепкое бедро, искренне наслаждаясь упругостью кожи. Вергилий ведь идеален, и его скверный характер совсем не помеха, его свободолюбивость и гордость — тоже. Он хмурится во сне, закусывая и так покрытую красными корками губу. Данте нравится эта игра. Интересно, как отреагирует близнец на это? А здесь? Охотник снова ныряет под футболку, добирается к груди и слабо прихватывает сосок. В комнате душно, и на задравшуюся футболку Вергилий не реагирует, только стонет неслышно сквозь стиснутые зубы на движения брата, и у того на губах расцветает ухмылка. Чувствительный. А во время беременности — особенно. Данте гадает, что будет дальше, когда плод будет более развит, живот больше, а грудь — болеть. Эти мысли возбуждают.              Он гладит Вергилия, словно кота, сверху вниз, и возвращает ладонь на бедро. Просовывает руку между худых ног. Там горячо и липко от свежей крови. Охотник гладит внутреннюю сторону бедра, краем глаза замечая, как поджимает брат пальцы на ногах, как комкает во сне ткань на груди, как кривит губы. В любое другое время он бы давно уже проснулся, но сейчас слишком истощён. Данте ведёт рукой выше, проходится пальцами между ягодицами. Там тоже всё липкое и горячее от крови. Вергилий, будь он в сознании, сразу же поспешил бы в ванную отдирать от себя всё это, долго бы драил себя жёсткой мочалкой, с мылом и горячей водой.              Охотник нащупывает тугое кольцо мышц, аккуратно и медленно проталкивает средний палец. Идёт хорошо, легко из-за обилия смазки. Вергилий дёргается, приоткрывает рот и громко выдыхает, и Данте почти смеётся на это. Брат не возбуждён, но его тело невероятно чувствительное, отзывчивое. И ведь ни за что не признал бы. Данте медленно двигается, подготавливая мышцы перед ещё одним пальцем. Состав крови слегка отличный — более склизкая, менее водянистая, гуще. Практичнее. Данте нетерпеливо добавляет третий палец, потому что возбуждение уже ощутимо давит в жёсткую ткань штанов, и приятного в этом очень мало.              Данте нежно целует Вергилия в щёку, в ещё не зажившие до конца царапины. Охотник совершает задуманное, и заяц всё-таки спохватывается, но уже слишком поздно. Вергилий просыпается, когда брат вводит головку, болезненно стонет.              — Данте, — он шипит, вцепляясь в руку на собственном бедре.              — Что? — усмешка в ухо. Короткий толчок. Вергилий выгибается, стараясь уйти от контакта, но Данте держит крепко, до синяков. Больно. — Расслабься, тебе же хуже будет.              — Не надо, Данте. Не сейчас, пожалуйста, — его щёки стремительно краснеют, и от неожиданности Данте даже на миг замирает. Ненадолго. Вергилий прячет лицо в складках скомканной простыни и подушке, отворачивается. Демон делает пару фрикций на пробу. Если брат не хочет расслабляться, то пусть терпит. Тело ведь его реагирует. А мозгу просто нужно это принять.              Данте подхватывает родную ногу под колено, приподнимает, давая себе больше места. Широко толкается почти полностью. Человек стонет в подушку, и его хватки на предплечье и простыни становятся спазматическими. Данте кусает за загривок, не давая вырваться. Двигается остервенело, вслушиваясь в приглушённые всхлипывания. Просовывает руку, на которую раньше упирался, под подмышкой, между рукой и рёбер, притягивает Вергилия к себе за грудь. Ненавязчиво задевает соски, удовлетворённо отмечая, как дёргается брат.              Вергилий выгибается при каждом толчке, от чего мышцы на спине проступают рельефом. Сдерживается, чтобы не закричать. Кусает простыни. Его личный демон тот ещё садист. Люцифер во плоти. Рогатый и страшный монстр из детских сказок.              Данте прищуривается и покидает тонкое тело, убирает с бёдер руки, и Вергилий незамедлительно спешит улизнуть, бросается прочь через кровать. Охотник ловит — не впервые ловить перепуганную дичь. Хватает за лодыжку, рывком опрокидывая брата на кровать. Тот неуклюже переворачивается на спину, готовый отбиваться — в кои-то веки, наконец, решил отбиваться. Но не суждено. Данте моментально нависает сверху, отбрасывая на лицо тень, накрывает собой полностью, заслоняя тусклые лучи света, пробивающиеся из-под тяжёлых штор.              — Данте, отпусти. — Вергилий упирается вспотевшими ладонями брату в грудь. Данте видит его слабость. Данте это допустил, и теперь в полной мере наслаждается. Данте прибивает руки крепко-накрепко к кровати. Вергилию стыдно за собственную слабость — Данте не чувствует никакого сопротивления. Он действительно думает о Данте в последнее время слишком много. Его имя фигурирует в мыслях.              — Я отпускал тебя слишком много раз, — Данте, Данте, Данте целует, зарываясь пальцами в волосы. Прижимает своим широким и тяжёлым телом, вжимает в матрац. Шарит свободной рукой везде, устроившись между ног — не свести. Не защититься. Вергилий сосредотачивается на поцелуе, глубоком, Данте любит целоваться глубоко. И ведь не укусишь его, не сожмёшь челюсти, чтоб не пускать. Терпит. Данте морально давит явным превосходством во всем. Сейчас ему только подчиняться.              Данте спускается ниже, отпускает тонкие руки и принимается за ноги. Вергилий недоумённо смотрит: охотник закидывает одну себе на плечо, подтащив лёгкое тело себе на бёдра, а другую крепко держит, прижимает, чтобы брат не заехал ненароком ему в лицо пяткой. Он хитро щурится, лукаво глядя на растерянного близнеца сверху вниз, а затем целует белое колено, нежно прикусывает тонкую кожу, ведёт языком ниже. Вергилий прячет лицо в сгибах локтей, отворачивает голову. Данте довольно ухмыляется, целует внутреннюю сторону бедра, пачкая губы кровью. А затем ощутимо вгрызается клыками в упругие мышцы, вырывая из худощавой груди гортанный болезненный стон. Голени напряжены, каменные. Бёдра и ягодицы тоже.              — Расслабься, Верг. Сколько можно просить. Ты опять меня не слушаешь, — Вергилий жалобно всхлипывает, но просьбу — почти приказ, ещё чуть-чуть, и превратится в угрозу, — нехотя выполняет. Мышцы и без того словно налиты свинцом. Особенно после такой потери крови.              В этот раз Данте не так груб, как мог бы, но легче от этого не становится. Вергилий даже всерьёз задумывается, а не инкуб ли брат. Каждый раз по-другому, но инкубы… инкубы не так жестоки и извращены. Кнут и пряник: то, что происходит прямо сейчас, почти приятно, то, что будет дальше, — нет. Данте кусает и сразу зализывает, ставит синяки, метки, не отрывая горящего взгляда от спрятанного в локтях лица. Видны только кривящиеся губы и дрожащий подбородок.              Данте прижимается губами к животу. Ехидно шепчет слова любви, говорит, что Верг прекрасен и неповторим. И эти слова тоже ранят.       Когда Данте рывком натягивает на себя худое тело, Вергилий от неожиданности вскрикивает, вцепляется пальцами в мятые простыни, выгибается, стараясь чувствовать член внутри как можно меньше.              Румянец на щеках идёт неровными пятнами, словно сыпь.              — Что, за карьеру армагеддонщика разучился нормально смущаться? — Данте веселится, а Вергилий зажмуривается до ярких фейерверков на чёрном, сводит брови к переносице. С каждым размашистым толчком боль пронзает от копчика до лопаток, свивается тугим комком в животе, под солнечным сплетением. Выбивает хриплые стоны. Он дышит тяжело и глубоко, почти отчаянно пытаясь успокоиться, взять себя в руки. Кусать истерзанные губы уже не получается, так что он просто сжимает сильнее челюсти, не замечает, как впивается отросшими ногтями в ладони до крови. Даже тонкая ткань не спасает.              — Ты, наконец, стал играть по моим правилам? — Данте ухмыляется, глядя на полуэрогированный член. Он не касается, не пытается ничего сделать — не получится, брат сейчас ни за что не кончит. Для этого нужна определённая атмосфера, и как минимум согласие обеих сторон. Но сам факт хоть какого-то расположения близнеца уже многого стоит. Вергилий тихо всхлипывает: брат накрывает тёплыми губами сосок, и пока нижняя часть тела это сплошная ноющая боль, то с верхней Данте умеет обращаться гораздо лучше. Этот контраст вводит в замешательство, человек теряется, не знает, куда кричать, но определённо точно ждёт конца. Мышцы спины сковывает от напряжения.              — Данте, хватит, — он вцепляется в длинные белые волосы, тянет так, словно пытается вырвать к черту. Было бы неплохо. Данте проводит ладонями по голеням, оставляя длинные царапины когтями. Эта любовь к частичному триггеру в сексе слегка пугает: никогда не предугадаешь, когда ему захочется поцарапать, укусить, обжечь. Зовёт без особой надежды: — Данте!              Данте кончает вовнутрь, подаваясь вперёд и накрывая чужой рот ладонью. Вергилий дёргается, выгибается от ощущений. Крик застревает в горле, и получается только глухое мычание.              — Все хорошо, не кричи. Все хорошо, — он целует поверх собственной руки, покидая горячее и влажное нутро, целует в щеку, обхватывает дрожащее тело, прижимает к себе. Обнимает, успокаивающе гладя по волосам. Вергилий беспомощно цепляется руками за мягкую ткань рубашки Данте, прячет лицо, поддаваясь мягкому давлению на макушку, зарывается носом в чёрные складки на широкой и тёплой груди. Ноги ноют и болят - от перенапряжения, от оставленных синяков и царапин. Болит всё тело целиком. И плечи, и шея, и грудь, и спина; болит изнутри.              Данте нежно улыбается, чувствуя горячее дыхание. Скоро брат затихает, засыпает прямо в руках, не имея больше никаких сил оставаться в реальности, слышать Данте, видеть Данте, чувствовать Данте. Охотник отрешенно думает, что стоило бы посоветовать брату сходить в душ — самому же будет хуже, снова, сам себя калечит. Отдирать засохшую кровь гораздо труднее, нежели свежую. Но в то же время понимает, — нужно дать ему отдохнуть.              Данте берёт заботу о человеке, носящем его ребёнка, на себя, аккуратно отпускает мерно дышащее тело. Вергилий инстинктивно морщится, лишившись источника приятного тепла, подвигается в сторону Данте.               «Как ребёнок», — думает охотник. Как несчастный ребёнок, случайно оказавшийся в теле взрослого.              Данте возвращается с намоченным полотенцем. Отирает с белой кожи то, что может, убирает кровавые подтёки и начавшее вытекать семя. Хорошо вымывает бёдра, стирая кровь с царапин. У Вергилия даже не сбивается дыхание — истощён так, что проспит, наверное, полдня. Охотник вытягивает из-под брата грязные простыни, меняет.              Данте напоследок поправляет длинную футболку, задравшуюся до рёбер. Ему идёт синий цвет. Хорошо сочетается с мелкими гематомами.