Жасминовая ветвь

      Это был жгучий стыд. Он прилил к ее щекам нежеланным колючим жаром, окрашивая их в пурпурный цвет, под стать клюквенному морсу в ее бокале.       Она обнимала Драко Малфоя в глупой розовой пижаме с разноцветными зайцами на глазах у толпы змеиных студентов.       Она обнимала Драко Малфоя.       Мерлин, какой позор.       Джинни резко замолкла, когда Грейнджер с тихим стоном повалилась спиной на изголовье кровати и закрыла ладонями лицо.       Она так долго уговаривала друзей рассказать ей, что произошло, и теперь хотела стереть из памяти слова подруги чёртовым обливиэйтом. Или стереться самой.       Это мог быть кто угодно. Невилл Лонгботтом, Флитвик, Теодор Нотт, но это был Малфой. Тот самый, чья тетка выводила на ее руке позорную надпись, пока он стоял и смотрел. Никто иной, как чертов подонок, трус Малфой.       – Эй, – Джинни аккуратно нарушила воцарившуюся в больничном крыле тишину и мягко коснулась коленки подруги. – Все знают, что ты была под воздействием чар, Гермиона. Никто не придаст этому значения.       Язвительная усмешка расплылась на губах. Никто не придаст значения. Ну конечно.       Можно подумать, она не знала, что слухи расползались так быстро, что дошли даже до больничного крыла. Третьекурсницы с Пуффендуя тыкали в нее пальцами и перешептывались, пока мадам Помфри корпела над сломанной ногой их подруги.       Только тогда она не понимала, что произошло. А сейчас, наконец, понимает. Позор, Мерлин, позор...       – Может, тебе стоит поспать? – снова нарушила тишину Уизли, когда Гермиона устало потерла глаза.       – Будь я хоть под империусом Волан-де-Морта, никого бы это не волновало, раз я обнимала Малфоя, – она проигнорировала вопрос подруги и снова села на постели, притянув к себе тарелку с остывшим омлетом. Есть не хотелось, но сил было так мало, что даже книги который день валились из рук, когда Гермиона не успевала прочитать и страницы.       – Преувеличиваешь.       – Вовсе нет.       Джинни устало вздохнула. Конечно же, Гермиона была права. Вся школа только и гудела о старосте девочек, которая в домашних тапочках расталкивала толпу слизеринцев, чтобы повиснуть на шее у Пожирателя Смерти.       – Если тебя это утешит, – начала Уизли. – То пока всем больше всего нравится теория, что Малфой так сильно любил тебя все эти годы, что решил добиться ответной любви амортенцией.       Гермиона прыснула, ковыряя вилкой в омлете.       – То есть теперь я жертва? – с издевкой.       – Ты и есть жертва, Гермиона.       Гриффиндорка резко подняла на подругу глаза, и вилка выскочила из ее рук, звякнув металлом о тарелку. Дзинь.       Жертва. Ты жертва, Гермиона.       Ты осталась жива после самой страшной магической войны в истории, чтобы валяться в больничном крыле от дрянной амортенции и быть жертвой.       Как тебе такое?       – То, что меня отравили бездарным зельем, ещё не делает меня жертвой.       Слишком сильное слово. Она выплюнула его с такой горечью, что оно оставило неприятный привкус на языке. Привкус непринятия. Она не чувствовала себя жертвой, даже когда корчилась на полу в Малфой-мэноре. Она чувствовала себя человеком, которому больно. Который подавлен. Раздавлен. Хочет потерять сознание, лишь бы не видеть безумные глаза приспешницы, направленные в ее лицо, будто выискивая в нем столько боли, сколько возможно получить от семнадцатилетней девушки. Она была кем угодно, но жертвой не была никогда. Потому что настоящие жертвы остались памятными табличками на местах сражений и развеянным ветром пеплом.       Джинни лишь коротко кивнула, устремив взгляд в плотный туман за окном. Она судорожно старалась придумать, что можно сказать, чтобы направить этот скрипящий от напряжения разговор в другое русло, но Гермиона в миг разрушила ее планы.       – Слизнорт уже понял, почему амортенция так подействовала?       – Нет, – нехотя произнесла Уизли. – Они со Снейпом ещё не разобрались.       – Со Снейпом? – брови Гермионы взмыли вверх. – Его привлекли?       Джинни с шумом втянула в себя воздух.       – У Слизнорта завал с работой, и Снейп...       – Что?       – М?       – Джинни, о чем ты? – Гермиона прыснула. – Много работы? – Джинни чувствовала, как отливает от щек кровь, пока в голове у Грейнджер шустро складывались вместе кусочки пазла. – Что ты мне не рассказала?       – Черт бы побрал твои мозги, Грейнджер.       Это была не амортенция, а неизвестное даже всезнающему Снейпу зелье.       Это было первое, на что обратила внимание Гермиона, задумчиво сдвинув брови к переносице. Прикинула в голове, какие книги можно взять в библиотеке для того, чтобы попробовать найти информацию про вызывающие одержимость запрещённые снадобья. Мысленно проговорила про себя короткий монолог, после которого Слизнорт согласился бы выписать ей разрешение на посещение Запретной Секции.       А потом она наконец-то поняла.       Она могла сойти с ума всего за несколько часов, потому что кому-то удалось отравить ее в ее собственной безопасной спальне.       Навсегда лишиться рассудка, никогда так и не осознав, что с ней произошло.       Она могла сойти с ума. Точка. Конец абзаца.       Гермионе приходилось вытягивать из Джинни слова силком, закрывая глаза на то, что с каждой услышанной фразой ледяной комок расползался в углублении под ребрами. Ее затошнило, но желудок все ещё был пуст.       Навязчивая чрезмерная бдительность была ее врагом так долго, что Грейнджер даже не могла вспомнить, когда именно начала ставить запирающие и заглушающие заклятия на двери, чтобы хоть на пару секунд почувствовать, что никому из находящихся рядом с ней людей не грозит опасность. Наверное, это началось задолго до войны, с Турнира Трёх Волшебников, и тогда это было оправданно. Но не сейчас, когда Волан-де-Морт покоился в земле вместе с десятками приспешников. Грейнджер боролась с привычками засыпать по ночам, сжимая в кулаке волшебную палочку, и проверять каждую каплю воды, что попадала на язык ей и друзьям, так рьяно, будто это могло помочь ей начать жить заново. И у нее почти получилось.       Пока ее не отравили в ее спальне.       В тот момент, когда казалось – все закончилось. Война закончилась, Гермиона, выдохни наконец. Волан-де-Морт мертв, а ты – нет.       Ты имеешь право на жизнь. Заурядную, за домашним заданием и подростковыми переживаниями, спокойную. Как у всех.       Война позади.       Все...       Кончилось?       Такой глупый вопрос, что Гермионе хотелось смеяться, когда кто-то говорил, что все завершилось.       Ни одна война никогда не остаётся позади.       Она кипела в жилах криками умирающих однокурсников так громко, что не давала спать по ночам. Война была лужами алой крови и ярким зелёным свечением Непростительного, которые виделись ей, когда она прикрывала глаза.       Она до сих пор помнила их пустые глаза. Людей, которых знала всю жизнь, которые стали ей друзьями, наставниками, кого она видела каждый день за завтраком в Большом Зале за соседними столами, и это было так же привычно, как чистить по утрам зубы. Как делать первый глоток утреннего облепихового чая. Как жить.       Она знала, что воспоминания бурлили в сознании у каждого, но они никогда не обсуждали это с друзьями. Все так изо всех сил пытались жить дальше, будто прежняя жизнь воскресит павших друзей.       Все пытались справиться.       Значит, и она должна была.       Она должна была справиться, но, когда закрывала глаза, видела потускневшее тело Тонкс и ее вытянутую в прощальном жесте руку. Видела Люпина, бездыханно лежащего на хлипких носилках рядом с погибшей матерью его осиротевшего ребенка. Она видела их так отчётливо, будто их лица начертили на внутренней стороне ее век, призывая больше никогда не закрывать глаза.       Мне так жаль, боже, мне так жаль.       – Гермиона, тебе плохо?       Мутные глаза хрупкой пуффендуйки с четвертого курса устремлены куда-то в потолок, но Гермионе кажется, что она смотрит прямо на нее, одним взглядом крича: «Чем я хуже тебя?». Пожиратель рассек сектумсемпрой ее горло. Полумна говорила, что эта девочка любила петь.       – Гермиона?       Лучше бы я правда сошла с ума.       – Грейнджер! Ты тут?       – Мне надо поспать, Джинни, – она не узнала свой голос, когда вновь открыла глаза и встретилась взглядом с обеспокоенной Уизли. Поставила тарелку с неопробованным омлетом на тумбочку рядом со стопкой не начатых книг, быстро моргнула несколько раз, возвращая обещающие вернуться воспоминания обратно в подкорку.       – Сказать Помфри?       – Нет.       – Ладно.       Грейнджер обессиленно упала на холодную подушку, когда Джинни наконец-то ушла. Уткнулась носом в натянутое до самого лица мягкое одеяло и свернулась калачиком, обхватывая колени заледеневшими руками.       Считая кирпичики каменной стены и изо всех сил стараясь не засыпать.

***

      Сдвоенные зелья катились к черту так же стремительно, как и Защита от темных искусств.       Он и сам, кажется, катился к черту. По жизни.       За завтраком Пэнси засунула в карман его мантии записку со слишком старательно выведенным «Я не надела трусики сегодня», и тогда он понял, что просто не выдержит этот день. Сослался на головную боль и вылетел из замка так быстро, что Блейзу пришлось тупо пожать плечами, когда Паркинсон взволнованно взглянула на него с немым вопросом, застывшим в глазах.       Он стоял недалеко от гремучей ивы, чувствуя, как немеют от ледяного ветра кончики пальцев.       Чувствуя, как прожигает карман мантии запечатанное письмо.       «Драко, ты точно не хочешь поехать со мной?»       Ирландия казалась лучшим местом для побега запятнанной клеймом Пожирателей Смерти семьи. Семьи, собиравшей себя по крошечным осколкам чего-то, что когда-то действительно имело шаткое право называться этим словом.       Драко не хотел даже пытаться делать вид, что от «семьи» что-то осталось, когда впервые увидел, как мать подписывает адресованные ему письма.       «Нарцисса Блэк»       Отец умер всего два месяца назад, когда она впервые отправила сыну письмо, подписавшись чужим именем. До клокочущей ярости неправильным.       «Дорогой Драко, после всего, что произошло с нами, я вынуждена прибегнуть к этому. Не осуждай меня, сынок. Малфой – не просто фамилия. Назови себя кем угодно, но ты навсегда останешься Малфоем».       В ровных красивых линиях Драко видел, как материнская рука дрожала, выводя пером эти слова. Крючковатое «Малфой» с крохотной чернильной кляксой под буквой «М».       Ему было достаточно прочитать пару строк и подпись на конверте, чтобы понять, что мать больше никогда не назовет себя его фамилией. Вычеркнув его из своего прошлого, будто чудовищную ошибку.       Она была бы готова прибегнуть к обливиэйту для всех знакомых с ней людей, лишь бы никто никогда не вспомнил, что Люциус Малфой когда-то назывался ее мужем. Бежала, как крыса с тонущего корабля, надеясь, что никто про нее не вспомнит.       Драко знал, он был уверен, что, будь он мертв, Нарцисса сказала бы, что никогда не имела детей.       «Что бы ни случилось, ты должен помнить, сынок, что нет ничего важнее безопасности».       Выведенные дрожащей рукой буквы, так оглушительно кричащие между строк «Я не хочу умереть просто потому, что когда-то помогала твоему отцу».       Письмо оказалось в камине слизеринской гостиной раньше, чем он дочитал до конца. Вспыхнуло ярким пламенем и опало на угли серым пеплом.       Вместе с ним горела его семья.       И самым страшным было то, что он чувствовал облегчение. Злость на мать, просто потому что это правильно, скорбь по кинувшему себе в глотку Аваду отцу, но после – облегчение. Ему было сложно признаться в этом даже самому себе, но, когда он сделал это, грудь наполнилась воздухом. Будто до этого что-то мешало ему дышать.       Он устал надеяться на то, что никто не будет в нем разочарован. Плясать на задних лапках, как цирковая собачка, вымаливая хоть каплю одобрения.       «У них грязная кровь, Драко. Ты должен быть выше».       «Это твой долг перед Темным Лордом, Драко. Только истинный Малфой может быть удостоен такой чести».       «Будь сыном своего отца, Драко».       Я устал быть твоим сыном, отец. Я люблю тебя, папа, я все ещё люблю тебя, я скучаю по тебе. Но я устал.       Ведь теперь он был просто Драко Малфоем. Набором букв, составляющим его имя. Не обязанным служить кому-то. Не обязанным ненавидеть тех, кого ненавидел отец. Не обязанным смотреть на то, как кто-то умирает на его глазах.       Он имел право выбирать.       Ему нужно было потерять семью, то незаменимое, что было у него всю жизнь за спиной, чтобы получить право решать самому.       И сейчас, когда он стоял, крепко стиснув зубы и запрещая себе дрожать, пока холодный ветер гулял под подолом его пальто и в платиновых волосах, то единственное, что он не мог контролировать, пекло́ ему руку уже несколько дней.       Он представлял, как рассмеялся бы ему в лицо отец, когда увидел бы его метку. Он до сих пор помнил его смех – звенящий и ледяной – потому что он был слишком похож на его собственный.       «Надеюсь, ты не придаешь ей большого значения, мальчик».       О нет, папа. Спи спокойно. Конечно не придаю.

***

      – Мадам, я правда думаю, что готова вернуться к занятиям, – Грейнджер повторила это в сотый раз, пока Помфри кружила вокруг нее, как пчела над цветком. От ее причитаний пухла голова.       – Вам не повредит ещё пара дней постельного режима, мисс Грейнджер, – вновь возразила волшебница. – Ваши друзья могут принести вам учебники и…       – Я обещаю, что буду много отдыхать...       – Но…       – ...И обязательно сообщу вам, если мне станет нехорошо.       Помфри сузила глаза в тонкие щелки, вглядываясь в лицо Грейнджер, которая уже расправляла ладонями складки только надетой мантии. Целительница недовольно покачала головой, но промолчала.       Гермиона ещё раз сердечно поблагодарила волшебницу перед тем, как толкнуть тяжёлые дубовые двери и выйти в промозглый холл, явно не снабженный теми приятными отопительными чарами, как в больничном крыле. Холод многолетнего камня коснулся ее щек, уколов подбородок и кончик носа, и неприятно окутал голые лодыжки, чуть приоткрытые расстёгнутой мантией. Гермиона замерла на мгновение, прижала книги к груди, будто щит, и решительно шагнула вперёд, слушая, как стук каблуков ее ботинок ритмичным эхом отскакивает от стен. Тук-тук-тук-тук.       Коридоры были оглушительно пустыми, но она привыкла к ним настолько, что их безмолвие успокаивало ее, будто шепча – ты в безопасности.       В безопасности?       О, Грейнджер, ты действительно думаешь, что твое спокойствие уместно?       Тревога тошнотным комом снова начала подниматься вверх по глотке, заставляя Гермиону крепче стиснуть пальцами корешки тяжёлых книг у груди. Она не в безопасности. Это слово давно не имеет никакого смысла в ее жизни.       Два лестничных пролета и тяжёлая одышка, будто она пробежала пару километров. Книги сразу показались обременительно тяжёлыми, но Гермиона лишь сильнее прижала их к себе.       – Блейз! – вдруг выкрикнула Грейнджер, увидев вдалеке знакомую высокую фигуру. Облегчение от того, что кто-то разделяет с ней пустоту знакомых до мелочей коридоров теплой негой разлилось по телу, окончательно подтверждая – ты стала отчаянной трусихой, Грейнджер. Разве война не должна делать людей храбрее, а не наоборот? Куда испарилась гриффиндорская отвага?       Забини развернулся на каблуках ботинок и театрально поморщился, когда Гермиона подошла достаточно близко, чтобы увидеть его лицо.       – Только не говори, что я следующий, Грейнджер, – с наигранным отвращением произнес он. – Я с тобой обниматься не буду.       Гермиона закатила глаза и прикусила кончик языка, направляя на Забини осуждающий взгляд. Только этого эй не хватало. Она уже сделала шаг в сторону, когда мулат аккуратно коснулся ее локтя.       – Да ладно тебе, Грейнджер, – сказал почти дружелюбно. – Вся школа только об этом и говорит, поэтому лучше тебе заранее отточить парочку глупых гриффиндорских ответов. Типа «говоришь на меня, переводишь на себя» и все в таком духе.       Гермиона со свистом выдохнула сквозь стиснутые зубы и вновь подняла глаза на старосту мальчиков. Она сама не поняла, когда они с Забини стали… ну, приятелями. Это произошло так неожиданно, когда, разделяя поприще старостата, они сначала осыпали друг друга необходимыми для двух враждующих факультетов колкостями, а потом внезапно начали… общаться. Просто как два обычных человека. Спокойно.       Не по гриффиндоро-слизерински.       – Так что ты хотела?       – Спросить, откуда мы начинаем патрулирование сегодня. Я просила Джинни принести график, но она…       – Макгонагалл разве не должна освободить тебя от обязанностей на неделю?       – Уф, Забини, – Гермиона снова возвела глаза к потолку. – И ты туда же. Я в порядке.       – Ну конечно, негоже героине войны брать отпуска. В девять у входа в подземелье, – равнодушно бросил он. – Я, вообще-то, уже опаздываю из-за тебя, Грейнджер.

***

      Раздражение было таким ядовитым, что превращало его кровь в густой бурлящий яд, почти болезненно растекавшийся по венам. У Драко болела голова. От злости, от бессилия, от того, что чертова метка на руке печет и покалывает все утро, от того, что ему приходится с отвращением признать, что это приятно, как приятно принимать горячую ванну после тренировки в ледяной дождь. Ему хотелось взять кусок наждачки и тереть запястье так долго, пока вместо ужасных цветов не будет виднеться кость.       Он снова не спал всю ночь, стараясь не смотреть на горящее непривычным теплом предплечье и крепко зажмуривая глаза, пока в голове красным цветом пульсировал один единственный вопрос. Какого, мать его, черта?       Этой ночью он понял, что проиграл сам себе.       Сам же растоптал свои убеждения, которые так долго лелеял в своей голове, перечеркнул все, что было для него реально, понятно, естественно, позволив уродливой метке появиться на его руке.       Любовь существует для всех. Для маленьких глупых школьниц, обводящих сердечками чужие имена, для министерских псов, для невыносимого Золотого Поттера, обжимающегося с Уизлеттой по вечерам.       Для него любви не было. Она стала рудиментом.       Она была последним, во что он верил после войны. Он верил в смерть – неминуемую и безликую, во всепоглощающий ужас и непреложный долг. Он верил в то, что станет тем самым исключением, кого не затронет предание о родственных душах, потому что в души он тоже не верил. Зато Драко всегда верил своим глазам. Любовь он не видел никогда, но видел их – цветы на своем запястье. Глупая мерлиновская ошибка.       В ванной старост пахло чьим-то цветочным шампунем и приторными духами. Этот запах напоминал ему Пэнси – такой же до тошноты сладкий.       Она точно не обрадуется, когда увидит.       А кто обрадуется, Малфой?       Он открыл кран и плеснул в лицо пригоршню ледяной воды, избегая случайного взгляда в зеркало, будто оттуда на него посмотрит кто-то другой. Кто-то, на ком мерзкая метка смотрелась бы гармонично. Кто-то, кто обрадовался бы ее появлению, как рождественскому подарку.       – Я опоздал, – голос Блейза разорвал тишину, нарушаемую лишь еле слышимым журчанием воды в раковине. Драко молча закрутил кран и провел ладонями по мокрому лицу. – Письмо от матери?       – Ещё не читал.       Забини ничего не ответил и быстро взмахнул палочкой. Воздух в ванной тут же стал пустым. Ни мерзкого сладкого запаха, ни цветочного шампуня, ничего. Морозная пустота. Драко шумно вдохнул, наполняя ею лёгкие.       – Встретил Грейнджер, – коротко бросил мулат, усевшись на краешек большой ванны. Драко все ещё стоял к нему спиной, но Блейз видел отражение его лица в зеркале. Малфой прикрыл глаза и тяжело дышал. – Она больше не пытается никого прилюдно трахнуть.       – Почему мне должно быть это интересно?       Приглушённый хриплый голос в тишине. Будто шелест газетной бумаги.       Знак – с Малфоем что-то не так.       – Не должно.       Но вся школа говорит о том, что ты напоил грязнокровку амортенцией, Малфой. Это так, если ты вдруг забыл.       Эта фраза не должна была быть озвученной, чтобы в ту же секунду возникнуть у них обоих в головах, навязчиво закружившись где-то в затылке.       Дура Грейнджер. Драко до сих пор помнил ее глупое щебетание куда-то ему в шею и стиснутые замком руки за его спиной. И омерзение, волной разлившееся по телу, когда он понял, кто перед ним. Золотая героиня войны липнет к Пожирателю Смерти. Алло, Рита Скитер, долго вас ждать?       Блейз все ещё молчал, подбрасывая в руке волшебную палочку, и лишь иногда бросал в спину Драко выжидающий взгляд. Он почти чувствовал мысли, которые огромным запутанным клубком роились у друга в голове. Он знал, что должен помочь их распутать, и поэтому просто ждал, когда Драко ему позволит.       Малфой ещё раз плеснул в лицо воды и отошёл от раковины, небрежно вытерев щеки рукавом. Он остановился прямо перед Забини, не поднимая на него глаз, и начал медленно расстегивать пуговицы на мантии.       – Ты же знаешь, что я не по мальчикам, Малфой. Но если ты очень попросишь...       – Заткнись.       Мантия черным пятном плюхнулась на бортик ванной рядом с Блейзом. Драко молча закатал рукав темного свитера и протянул другу руку. На, смотри.       – Какого хера, Малфой?       Блейз в удивлении вскинул брови, переводя ошеломлённый взгляд с метки на лицо друга. Драко молчал.       – Пэнси?       – Теодор Нотт.       – Что?       Малфой в раздражении одернул рукав.       – Ты идиот, Забини?       – Какого хера, Малфой? – повторил Блейз, все ещё сверля взглядом рукав свитера Драко. – И что ты хочешь делать?       – Решил посоветоваться, где купить помолвочное кольцо, – со злостью процедил слизеринец и облокотился на край раковины.       – Я серьезно, Драко, чья она?       Чья? Чья она, Драко, чья?       Он понятия не имеет.       – Я не знаю, – он до боли стиснул руками край раковины. – Она появилась в пятницу после матча.       Самое очевидное предположение тут же сорвалось у Забини с губ.       – Может, Грейнджер?       – А может Макгонагалл? Или Хагрид? Не будь идиотом, Забини.       Блейз глубоко вздохнул и поднял на друга глаза. Тот смотрел на носки своих ботинок и выглядел так, будто пару минут назад ему вскрыли череп и залили в голову цистерну блеклого равнодушия. Только скачущие желваки и побелевшие костяшки пальцев выдавали его с головой.       Забини открыл сумку, что стояла у него между ног, и, небрежно отбросив в сторону лежащий сверху учебник по трансфигурации, достал блестящую серебряную флягу.       – На, – протянул ее Малфою, все так же прожигающему взглядом ботинки. Ещё немного – и воспламенятся. Он поднял голову лишь спустя пару секунд, и, не мешкая, принял флягу левой рукой.       Жидкость обожгла глотку и жаром разлилась в пустом желудке. Огневиски был дешёвым, типа того, что продают на углу Косого за бесценок, но несмотря на это хотелось вылакать все до последний капли, надеясь, что это тепло выместит то, что так навязчиво грело руку. Он сделал ещё несколько маленьких глотков и вернул сосуд Забини.       Они пили в тишине до тех пор, пока на языке не растворилась последняя жгучая капля. Драко сел на пол рядом с мулатом, приложившись горячим затылком к ледяному борту ванной, и закрыл глаза.       – Ты всегда носишь с собой херовый виски? – тихо сквозь полусжатые зубы.       – Ты не каждый день предлагаешь прогулять Снейпа.       Усмешка на губах как первая эмоция, появившаяся на его лице впервые за день. Растянула его рот в кривую линию и тут же ускользнула в тишину.       – Так ведь не часто бывает, а, Забини, – вскинул руку и взъерошил волосы, а потом резко одернул ее, осознав, что это та самая. Будто прокаженная. – Я ведь даже их лиц не запомнил.       Конечно же он говорил о девушках. О тех самых, что хватали его за руки после матча и говорили о любви, будто он чертов лучший ловец английской сборной, а не Драко Малфой. Он на них даже не смотрел. Он никогда не был популярен в школе, а теперь внезапно стал. Почему? Потому что стал живым музейным экспонатом, клоуном из цирка уродов?       – Ты будешь искать?       – Веревку и мыло? Пожалуй.       Уж лучше прожить всю жизнь одному, чем узнать, что твоя метка принадлежит оголтелой младшекурснице, пускающей слюни на каждого второго парня, обтянутого тесным костюмом для квиддича.       Это самая глупая шутка, которую могла подкинуть ему судьба. Глупее только он сам.       Глупость. Вот твое кредо, Малфой. Продолжай верить во что хочешь, а потом смотри, как оно рассыпается прахом. Развей его на ветру и поверь во что-то другое, только помни, что все циклично.       Любовь. Он чувствовал что-то похожее к матери и покойному отцу. Сильнейший долг. Детская привязанность. Признательность. Страх за то, что они могут умереть из-за него. Страх за себя.       Он видел, как люди умирают за кого-то, просто потому что они во что-то верят. Люди были умными. Они не позволяли своим убеждениям оказаться втоптанными в землю глупой мерлиновской шуткой, втаптывая себя в землю первее. Если бы Драко был чуточку умнее, он бы уже не сидел здесь. Он бы вообще уже нигде не сидел.       – Это все равно бы случилось, Малфой. Исключений нет.       – У отца с матерью их не было, – эта фраза прозвучала будто бы в оправдание.       – У них был брак по расчету. Вероятность мизерная.       – Хочешь сказать, мне повезло, Забини?       – Дружище, удача никогда не была твоей сильной стороной.

***

      Она чуть не врезалась ему в грудь, когда он сворачивал за угол на пути к подземельям. Едва не коснулась носом его галстука и отскочила, как ошпаренная, дежурно извинившись, а потом наконец-то подняла глаза.       «Прошу прощения» оборвалось на середине второго слова, последними слогами застыв на ее языке.       Малфой.       Его лицо казалось ей восковым. Бледным-бледным, почти неживым, если бы не блестящие в свете факелов глаза. Они холодно сверлили дыру в ее переносице, когда она выпрямила спину и сделала ещё один шаг назад. На всякий случай.       – Проблемы с координацией, Грейнджер? Или это бич всех грязнокровок?       Маленький трусливый хорек и мерзкая грязнокровка. Все как всегда – как на первом, втором, третьем курсе, только сейчас его голос звучал как бьющийся о стенки бокала лёд, без глупой подростковой привычки растягивать гласные на оскорблениях, без гадкой усмешки и выжидающего взгляда – ну и что ты ответишь мне, Грейнджер?       Взгляд прямо ему в глаза – вложить все равнодушие в ответ на слово, вырвавшееся из его рта.       – Тебе пора пополнить свой словарный запас. Становится скучно, – так же холодно процедила Гермиона. Она в миг забыла о своем недавнем позоре – он просто испарился в ее голове, уступая место привычному раздражению, которое вызывал у нее Малфой. Она не хотела его чувствовать, но оно было – прямо под ребрами и слабым зудом в затылке.       Он молча скривил губы. Это было последнее, что она увидела, прежде чем сделать шаг в сторону и обойти Малфоя, оставляя его одного.       Он так ничего и не ответил. Не бросил в спину очередную гадость, как делал всегда на младших курсах, лишь бы последнее слово осталось за ним. Лишь расправил плечи и шагнул в тишину коридора, подняв руку и стряхнув грязнокровкину пыль со своей одежды.       – О, Гермиона, я везде тебя ищу, – услышал он за своей спиной. – Когда ты успела сходить в библиотеку?       Он угостил ее маминым шоколадным печеньем взамен неосмотрительно пропущенного ею ужина, когда они вместе вернулись в гостиную. Неловко сел рядом, пряча глаза, а потом почти заметно с облегчением выдохнул, когда Грейнджер сказала, что уже знает про неизвестное зелье. Он даже погладил Живоглота по спине, когда тот по-свойски запрыгнул к Грейнджер на колени, правда потом брезгливо смахивал шерсть с рукава ярко-красного свитера. Она следила за его действиями с лёгкой улыбкой, непроизвольно застывшей на губах.       – Знаешь, Гермиона, – начал Уизли, разглядывая корешок «Большого справочника зелий и настоек». – Не думаю, что Снейп со Слизнортом так долго возились бы с нейтрализатором, если бы о зелье было написано в книгах общей секции.       Почесал затылок, как делал всегда с самого детства, и поднял на Грейнджер глаза. Она устало вздохнула, но улыбнулась уголками губ.       – Не знаю, на что я рассчитывала.       – Ты не должна пытаться решить все проблемы на свете, Герм.       Уродливое сокращение тут же ударило ей в уши. Оно напомнило ей дни, когда оно слетало с губ Рона слишком часто – время после войны, когда взаимная поддержка то и дело обрывалась нежными поцелуями и неловкими ласками. А потом они внезапно справились – Гермиона отыскала родителей, а Рон смирился с утратой старшего брата. И стало как-то… неправильно.       Особенно после того, как она целый вечер разглядывала свое запястье, когда Рон признался ей в любви. И ничего.       Его вопросительный взгляд утром следующего дня в гостиной, привычная рука на ее талии и глупая улыбка, когда Грейнджер неопределенно пожала плечами, прошептав невнятное «наверное, ещё рано». Не верила в это уже тогда, в глубине души зная, что это не «рано». Это «никогда». А спустя всего пару недель четкое и оглушающее ее саму «Рон, мне кажется, у нас не получается». Помнила, как прятала глаза в тот вечер, когда решилась сказать. Даже перед Лестрейндж не прятала, а перед ним – да. Помнила его взгляд, растерянный поначалу, но неизменно теплый. И фразу, которую она не ждала услышать больше всего. «Прости, что не успел сказать это первым».