Жасминовая ветвь

      Его место всегда было напротив Беллатрисы. Он видел ее лицо каждую секунду пребывания в этой комнате, будто ужаса и безумия, происходящих в тусклой, вечно душной гостиной, ему не хватало.        Галстук, чёрной змейкой обвивший воротник, душил его. Драко хотел поднять руку, чтобы хотя бы немного ослабить тугой узел, но не смог заставить себя пошевелиться. Руки, скрещенные замком на коленях, будто приросли к плотной ткани брюк.        Это помещение стало для него персональным адом. Жарким, темным и пахнущим чужой кровью.        Тарелки Пожирателей Смерти были заполнены всевозможной едой, и приспешники медленно поглощали куски мяса, истекающие густым мутным соком. Они ели в тишине, дожидаясь Его прихода, и лишь иногда влажно причмокивали губами, отпивая из серебряных кубков. От людей вокруг пахло вином, потом и свиным жиром.        Но тарелка перед Драко была пуста. Она сверкала фарфоровой белизной в свете канделябров, удивляя Малфоя своей чистотой. Кажется, никто кроме него не замечал, что лишь он один сидел неподвижно.        Это к лучшему. Его мутило при одном только взгляде на большие куски тушеного мяса, горкой лежащие на центральном блюде. Кто бы ни приготовил этот ранний ужин, он не старался.        Спустя несколько долгих минут дверь распахнулась. Драко тут же, как по команде, встал, вытянув отяжелевшее тело в струну. Вокруг ему завторил звук отодвигаемых от стола тяжелых кресел.        Было глупо надеяться, что сегодня он не придёт.        Ведь он приходил каждый вечер.       – Вы хорошо поработали сегодня, – дребезжащий голос наполнил гостиную. Драко показалось, что он оставил липкие следы у него на лице.        Он не помнил, в честь чего приспешникам была адресована похвала. Радовало одно – сегодня Лорд был в хорошем расположении духа.        Беллатриса с вожделением вглядывалась в тёмную фигуру, остановившуюся во главе стола. Драко, напротив, старался на него не смотреть. Он знал, что Темный Лорд сочтёт это за неуважение, если заметит, но он не мог заставить себя повернуться в его сторону.        – У меня для вас сегодня особенный десерт, – произнёс Волан-де-Морт нараспев и вдруг расхохотался так жутко, что его смех жирным пеплом осел на одежде. Смахнёшь – и все равно оставишь пятно. – Настоящий деликатес.        Глаза приспешников зажглись предвкушением. Они прекрасно знали, что это значит.       К сожалению, это знал и Драко.        Темный Лорд взмахнул палочкой, и длинный увесистый предмет, мерно качаясь в воздухе, вплыл в гостиную, оставляя под собой размашистую дрожащую тень.        Конечно же это был человек.        Когда-то был.        Комната наполнилась возбужденными вскриками. Беллатриса, визжа от восторга, едва не прыгала на месте, и ее кудри заметались по белому лицу.       – Так ей и надо, мой Лорд, – она залилась громким смехом. – Так ей и надо, поганой грязнокровке!        Отвращение снова сковало Драко. Это происходило каждый раз, когда не успевшее окоченеть тело медленно начинало опускаться над столом, который ещё несколькими минутами назад ломился от еды.        Трупы всегда зависали ровно на уровне глаз, чтобы каждый мог увидеть. Насладиться зрелищем. Потрогать.        Драко знал, что через пару мгновений, которые будут тянуться, как целая вечность, и ему придётся посмотреть на измученное тело, которое зависнет прямо у его лица. Его затошнило.        Беллатриса не переставала кричать, закатываясь радостным смехом. Она не отрываясь смотрела на тело, опускавшееся все ниже, и вдруг с губ приспешницы сорвался вожделенный стон.        Малфой упорно смотрел себе в тарелку и краем глаза он видел только волосы, копной свисающие с головы жертвы. Пышные упругие кудри. Значит – девушка. Приспешник, стоящий рядом с Нарциссой, протянул ладонь с чёрными, грязными ногтями, и дернул за локон. Тот вытянулся в струнку, отскочил пружинкой и снова принял прежнюю форму.       А потом кто-то произнёс ее имя, с наслаждением протянув звонкие «эр».        Гер-р-рмиона Гр-р-рейнджер-р-р.       Ба-бах!        Каждый день он просыпался с надеждой никогда не увидеть в этой гостиной кого-то из школы.        Каждый день он страстно желал Поттеру, Уизли и Грейнджер удачи, потому что их гибель означала бы победу Волан-де-Морта. Не мгновенную, но очень стремительную. Эта победа была бы хуже самой мучительной смерти, о которой Малфой неустанно молил по ночам.       Драко крепко зажмурил глаза. Это не могла быть Грейнджер.        Поттер бы никогда не позволил Грейнджер оказаться здесь, парящей над обеденным столом, будто свинья с яблоком во рту в праздничный вечер. Он же, мать его, Поттер! Чем он занимается, этот шрамированный идиот, на своей Площади Гриммо?        – Поблагодари своего Лорда, Драко, – кто-то ткнул его набалдашником трости прямо под рёбра. Это был отец. – На одну грязнокровку на твоём курсе стало меньше, и все благодаря его милости.       Драко сделал вид, что не разобрал слов Люциуса в гомоне ликующих голосов. Он снова опустил глаза, упершись взглядом в белоснежную тарелку напротив него и молясь всем известным ему богам, что ему не придётся видеть ее изуродованное лицо.        Пожалуйста.        Я не хочу это видеть.        Прошу. О Салазар...        Темная капля разбилась о белоснежный круг его тарелки, которую он все это время сверлил взглядом. За ней упала ещё одна, и ещё, и ещё, пока они градом не полились вниз.        Он почувствовал тошнотворный металлический запах крови, тут же ударивший в ноздри.        Что-то перемкнуло в нем, и он резко поднял глаза. Но вместо лица он увидел руку, застывшую на уровне его груди, такую белую, будто она была высечена из камня, с бурым рисунком какого-то растения, словно вырезанного на коже тупым ножом. Это была метка Грейнджер, покрытая глубокими рубцами и истекающая кровью прямо на его тарелку. Это был жасмин.        – Это грязная кровь, мой милый Драко, – произнёс ледяной голос прямо у него за спиной. Тяжёлая костлявая ладонь опустилась ему на плечо. – Чувствуешь этот запах? Это запах гнилой, очерняющей род волшебников крови. Посмотри на нее. Посмотри на неё, Драко, разве заслуживает она жизни, той жизни, которую ведёшь ты, мой мальчик?        – Не заслуживает, мой Лорд.        – Почему же ты не смотришь ей в лицо, Драко? Тебе не нравится мой подарок?        Ещё одна капля багровой крови ударилась о белоснежное полотно фарфора.        Малфой стоял, чувствуя, как сильнее сжимается рука на его плече.        – Смотри на неё, Драко.        Молчание.       – Смотри! Смотри, Драко! Смотри, смотри, смотри!       Драко распахнул глаза. Его била дрожь.        Было адски холодно.       Не поднимая головы, он медленно осмотрелся. Незаправленная кровать с зелёным пологом тускло освещалась бледным утренним светом из узкого окна. В маленьком камине давно перестали тлеть угли, на которые он сам поскупился, когда ложился спать. Ни трупа, ни Темного Лорда, ни Приспешников. Отец мёртв, мать – в Ирландии.        Сон.        Сон!        Чертова Грейнджер! Чертова сука Грейнджер! Проваливай вон из моей головы! Мне хватает кошмаров и без тебя!        Драко схватился за голову и провёл ладонями по лицу. Виски раздирала тупая пульсирующая боль, спину ломило от неудобного дивана, на котором он провёл эту ночь, самонадеянно не взяв у Блейза ни плед, ни подушку. Нужно было отправить Забини нежиться в одной кровати с грязнокровкой, и самому лечь на его постель.       Он все ещё чувствовал запах крови и тяжелую костлявую руку у себя на плече и рывком встал, не обращая внимания на то, как оглушительно завизжала в висках боль. Нажал кончиками пальцев на глаза, будто в попытке прогнать обрывки сна, и до краев наполнил кубок агуаменти. На часах было семь тридцать утра.        – Доброе утро, – кивнула Гермиона, заслышав шаги из спальни Блейза. Она подняла глаза от книги, единственной, которую нашла на полке в гостиной. Забини явно не утруждал себя чтением внеучебной литературы.        В чёрной футболке и таких же штанах перед ней стоял Малфой.        Она впервые видела его… таким.        Он на несколько секунд задержался на Гермионе взглядом, будто мысленно оценивая то, в каком состоянии она проснулась. Судя по всему, результат его короткого анализа был удовлетворительным, потому что он прошёл вперёд и тяжело опустился в кресло напротив.       – Где Блейз? – спросил он.        – Пошёл в душ.        Драко кивнул и запрокинул голову на спинку кресла, закрывая глаза. Он выглядел ещё более уставшим, чем вчера ночью. Волосы беспорядочно лезли на лоб, под глазами темнели синяки, и он постоянно потирал друг о друга ладони, пытаясь согреть замерзшие пальцы. Будь их отношения хотя бы на каплю теплее, она бы наверняка осведомилась о его самочувствии. Но увы.        Гермиона хотела снова опустить глаза в книгу, но контрольный раз скользнула взглядом по мужской фигуре, развалившейся в кресле напротив неё.        Странное чувство укололо ее в затылок, когда она увидела то, что пожелала бы не видеть больше никогда в жизни. Напоминание о том, что всем ее близким пришлось когда-то пережить.       С белых рук Малфоя на неё смотрел череп с пустыми чёрными глазницами, к которому неподвижно тянулась разинувшая пасть змея. Один лишь взгляд на эту страшную метку наводил инстинктивный ужас, заставляя красным цветом замигать сигнализацию в голове – напротив враг.        Жуткий рисунок на бледной коже непроизвольно оправдывал для Гермионы то, каким всю жизнь она знает этого человека. Грубым, самодовольным и злым.        И, о Мерлин, насколько же удивительно несуразно выглядела эта метка рядом с другой, поразительно тонкой и нежной, растянувшейся на правой руке Малфоя.        Гермиона затаила дыхание, пытаясь разглядеть россыпь каких-то цветов на белоснежной коже, и едва ли не благоговейно вздохнула, когда поняла, что это был жасмин.       Кажется, ей изменяли собственные глаза.        На руке Драко Малфоя – жасминовая ветвь. Гермионе показалось, что она вдруг почувствовала её запах, так сильно напоминающий ей о доме и родителях. О маленьком внутреннем дворике в самом обычном квартале Лондона, где каждую весну запах жасмина был таким густым, что его можно было зачерпнуть ложкой, переложить в стеклянную банку и закрутить крышкой, чтобы сохранить на память. Это была магия, которая заполняла ее жизнь до того судьбоносного дня, когда вместе с родителями она распечатала странное письмо из школы чародейства и волшебства.        Кусты жасмина были тем самым напоминанием о доме, которое всегда дарило ей кратковременное чувство покоя.        И Гермиона вдруг поняла, почему ни разу с самой войны не видела Малфоя с закатанными рукавами. Даже в самые жаркие дни, когда футболки намокали на потном теле за пару мгновений, Малфой всегда был в плотной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Такое глупое открытие, но она никогда не думала об этом раньше.        – Смотри в книгу, Грейнджер, – усталый голос выдернул ее из собственных мыслей. – На Гриффиндоре не учат, что пялиться на людей неприлично?        – Я не пялюсь, – резко ответила Гермиона и – черт, насколько это было нелепо! – действительно опустила глаза обратно в книгу.        Она услышала, как Драко едва слышно усмехнулся.        – Умница, – произнёс он. – Послушанию вас точно обучили.       – Да ты просто посмотри, сколько народу в замке, Блейз, – всплеснула руками Грейнджер. Забини в ответ лишь критически осмотрел ее с ног до головы, словно сомневался, в своем ли она уме. – У меня будет гораздо больше проблем, если вы проводите меня до гостиной, чем если я дойду сама. Да и кто будет нападать на меня в толпе в разгар воскресенья?!        Стрелки на часах едва перевалили за восемь, а Грейнджер уже была доведена до точки кипения. С самого утра Забини, увидев, что Гермиона пришла в себя, решил устроить ей подробный допрос, ставя под сомнение каждое сказанное ею слово в прошлый вечер.        Блейз упорно не хотел принимать то, что напасть на нее мог Фред Уизли, пока Малфой, который тоже медленно лишался терпения, не рявкнул на него.       – Вероятность, что что-то произойдёт утром, минимальная, – снова вмешался в их диалог Драко.        – Ты наверное вчера так же думал, когда оставил Грейнджер одну ночью?        – Хватит рассуждать обо мне, как о ребёнке, Блейз! – вспылила Грейнджер. – Мне надоело.        Злобно сверкнув карими глазами, она стремительно развернулась и ушла, бесшумно ступая огромными грубыми ботинками по каменному полу.        – Кажется, тебя только что послали, дружище, – ухмыльнулся Драко. – Пойдём, я хочу переодеться к завтраку.        – Как-то подозрительно тихо, – произнёс Блейз, когда они с Малфоем спустились в подземелья. Коридоры были полны студентов, ожидавших завтрака, вот только одно не складывалось в привычную картину и вызывало диссонанс – в замке стояла тишина, лишь иногда прерываемая неторопливым шёпотом.        – Ерунда, – равнодушно ответил Драко. – Наверняка кто-то принёс огневиски и за это влетело всему факультету. Снейпа так бесит, что он не нашел противоядие, что он готов каждого за яйца подвесить.        – Не думаю, что дело в этом, – все так же задумчиво сказал Забини.        Драко пожал плечами и произнёс пароль, остановившись напротив входа в гостиную. Тяжелый круглый гобелен поддался вперед, пропуская слизеринцев внутрь.       Только они переступили порог, как десятки голов со всех концов гостиной тут же обратились к ним.        Что-то не так.        С ближайшего ко входу кресла вскочила растрепанная девушка и с разбегу уткнулась лицом Драко в грудь.       Она плакала.        – Пэнс? – ошарашено произнёс Малфой. – Ты чего, Пэнс?        Девушка не отвечала, цепляясь пальцами за мантию на спине Малфоя. Она судорожно дышала.        Блейз, застопорившийся на несколько секунд, тут же прошёл внутрь и с кем-то заговорил. Драко их не слышал. Он медленно гладил Пэнси по спине, каждой клеточкой тела ощущая, что произошло что-то ужасное.        – Наконец-то ты пришёл, – задыхаясь, прошептала Пэнси. – Мы не могли вас найти, Снейп запер гостиную до самого утра.        – Тише, Пэнс, – прошептал Драко и сильнее прижал девушку к груди. Он чувствовал, как сильно она напугана, и скользил внимательным взглядом поверх головы Паркинсон по студентам, что-то объясняющим Блейзу. Он пытался разобрать их слова, но до него долетали лишь отзвуки напряженных, как натянутая струна, голосов.        – Успокойся и расскажи мне, что случилось, – требовательно произнёс Малфой, все ещё прижимая дрожащую девушку к себе.       Это вдруг напомнило ему Грейнджер, обнимавшую изо всех сил Блейза вчера ночью.        Пэнси судорожно выдохнула и отпустила мантию на спине Малфоя. Она отвернулась на секунду, чтобы утереть глаза, и Драко заметил, насколько испуганное и опухшее от слёз у неё лицо.        Да что, блять, тут могло произойти?!       Пальцы Пэнси, которыми она сжала его ладонь, были горячими и потными. Они впервые находились так близко с того момента, как Паркинсон увидела его метку.        Они сели на маленький диван в углу гостиной. Драко не сводил взгляда с Блейза, чьё лицо с каждой секундой становилось все мрачнее. Мулат провел ладонью по лицу в попытке переварить услышанное, встретился с другом взглядом и покачал головой.        – Тео разбудил нас сегодня ночью, – внезапно сказала Паркинсон, не глядя Малфою в глаза.        – Зачем? – непонимающе спросил Драко. Он оглядел гостиную в поисках Нотта, но его тут не было.        – Он кричал, – ответила слизеринка. – Хватался за руку и все твердил как в бреду: «мне нужно к ней, она умирает, где она», – затараторила Пэнси, будто не хотела, чтобы слова задерживались у неё во рту. – Мы подумали, что его тоже отравили, и Уилсон с Гронтом повели его к Помфри.        Ненавязчивая боль пронзила руку Малфоя. Он не заметил, как во время рассказа Паркинсон изо всех сил сжал деревянный подлокотник дивана.        – Ты знал, что у Тео тоже есть метка?        – Что с Ромильдой? – резко перебил ее Малфой.        – Драко, я…       – Что с Вейн и где сейчас Тео, Пэнси?        – Драко, – прозвучало его имя где-то сверху. – Ромильда умерла сегодня ночью.       Ромильда… что?        Он поднял глаза на Блейза, стоявшего прямо над ним. Смуглая кожа побледнела и своей пугающей серостью стала похожа на газетную бумагу.        В глазах – ужас и неприятие. Драко готов был поспорить, что в его собственных глазах застыли они же.       Смерть.       Смертьсмертьсмерть.       Она, казавшаяся такой далекой теперь, когда закончилась война, снова сжала костлявые пальцы вокруг их шей.        И к черту то, что он даже не обменивался с Вейн приветствиями. Зато он видел ее каждое утро за завтраком – улыбающуюся, слишком громко смеющуюся над шутками других гриффиндорцев. Смущающуюся, когда он застукивал их с Тео, и так отчаянно делавшую вид, что они просто обсуждали учёбу. Так сильно раздражающую его каждый раз, когда он ее видел.        Ромильда Вейн умерла.       Что, черт возьми, он скажет Нотту, когда увидит его? «Соболезную»? «Мне так жаль»? Какая из тех тошнотворных фраз, которые сыпались на него полгода назад, может оказаться уместной, когда человек кого-то теряет?        – Тео там? С ней? В Больничном крыле? – вопросы хаотично сыпались с губ. Пэнси снова заплакала. – Пойдём к нему, – он вскочил с дивана.        – Нас не пустят, Драко, – Блейз положил руку на плечо друга. – Снейп приказал никому не соваться в Больничное крыло до обеда. Мы сделаем все, что сможем, когда будет возможность.       Тишина в коридорах и размеренный шёпот. Вот причина этой тишины.       Драко вспомнил невыносимую жгучую боль в метке в тот момент, когда Грейнджер была в опасности.       Что тогда, блядский боже, мог чувствовать Тео, когда умирала Вейн? Какой была эта боль?        Как так вышло, что Снейп и Слизнорт, лучшие зельевары во всей Англии, позволили Ромильде умереть?        – Тебе надо переодеться к завтраку, – рука на плече сжалась. Этот жест, мягкий, но настойчивый, совсем не был похож на тот, из его сна. – Пойдём.        – Ты с ума сошел, Забини? – ошарашено вскочила с дивана Пэнси. – Вы собрались переодеваться, когда тут... тут...        – А что ты прикажешь делать, Пэнси? – рявкнул Малфой. – Вейн мертва. Тео наверняка под Сном без сновидений. Больничное крыло заперто. До официального заявления Макгонагалл о смерти Ромильды мы ничего не можем сделать. Или ты предлагаешь сидеть здесь и жевать сопли? Копить слёзы и ждать кого-то, кто ещё не слышал… это?        Губы Пэнси дернулись и изогнулись дугой. Она хотела что-то ответить, но из ее горла вырвался лишь всхлип.        Как же быстро испарилось желание утешить ее.

***

       Она сжала кулаки с такой силой, что ногти больно впились в кожу, оставляя на мякоти ладоней алые полумесяцы.        Слез давно уже не было.        Гермиона подошла к Гарри, облокотившемуся лбом о тёмное дерево двери, и в привычном утешающем жесте погладила его по спине.        Они втроём, Гермиона, Гарри и Рон, стояли у входа в Больничное крыло. Зачем они пришли сюда? Что они планировали увидеть, чем хотели помочь?       Ведь им, конечно же, никто не собирался открывать. Только глухие шаги и чей-то мужской голос, доносившиеся до них лишь эхом, звучали за запертыми дверьми, когда они пришли.        – Нужно поесть, – тихо произнесла Гермиона и тут же почувствовала жгучий стыд за сказанное. Поразительно, как обыденные действия становятся такими неуместными, когда происходит трагедия. Она постаралась оправдаться: – Если позже понадобится наша помощь, у нас должны быть силы.        Рон коротко кивнул.        – Никакой помощи не понадобится. Они ни о чем не будут нас просить, – голос Поттера звучал блекло, словно запись на старой пластинке. – Зря мы сюда пришли. Что мы вообще хотели делать?        Гермиона тоже задавала себе этот вопрос, но ноги сами понесли ее в Больничное Крыло, когда прямо перед гостиной Гриффиндора она столкнулась с Джинни. Она рыдала навзрыд, и тогда Гермиона почему-то подумала о том, что Фред пришёл и к ней. А через секунду осознала, что что-то случилось с Гарри или Роном – и земля едва ли не ушла из-под ног, но следом за Джинни появился Поттер, белый, как мел.       А потом Рон, единственный, кто все ещё держал себя в руках, крепко схватил Гермиону за плечи, будто боялся, что она может упасть, и рассказал о том, что они услышали несколько минут назад от Невилла, именно в эту ночь отправившегося в Больничное Крыло с обширным ожогом от сока златоцапки.        И тогда Гермиона вспомнила, что есть настоящий ужас.        Вовсе не тот, что она испытала ночью, о нет.        Последний раз она чувствовала его в тот момент, когда видела тело Гарри на руках у Хагрида. Тело Гарри, кричащее, что это конец. Что самый страшный удар, который может нанести любая война, уже нанесен.       – Гермиона права, Гарри, – вдруг произнёс Рон. – Лучшее, что мы можем сделать, это иметь хоть какие-то силы на случай, если они пригодятся.        Косноязычие Рона заставило Гермиону слабо улыбнуться.        – Пойдём, – ответил Поттер. – Только я зайду за Джинни.        – Пойти с тобой?        – Нет, идите с Роном на завтрак. Если я не уговорю Джинни спуститься, принесите нам что-нибудь, хорошо?        Гермиона кивнула. Когда Поттер прошёл вперёд и скрылся за поворотом, она взяла Уизли под руку, крепко прижимаясь к его плечу. Тепло чужого тела успокаивало.        – Джинни дружила с Ромильдой, да? – тихо осведомилась она.        – Да, – Рон вздохнул. – Они были близки года два или около того. Ромильда даже как-то гостила в Норе летом, но ее всегда забирали до того, как приезжали вы с Гарри.        Гермиона сильнее сжала руку Рона, чувствуя, как глаза снова начинает щипать.        – Как думаешь, это Нотт виноват? – вдруг резко спросил парень.        – Не знаю, Рон, – рассеянно пролепетала Грейнджер. – Думаю, виноват только тот, кто отравил нас троих.        Едва войдя в Большой зал, Гермиона почувствовала, что это утро чем-то разительно отличалось от сотен других. Столы были заполнены множеством различных блюд от каш, блинов и омлетов до пудингов и сырных лепёшек, скамейки, как и всегда, заполонили студенты, но что-то… что-то выбивалось из привычного ритма их завтраков.        И вдруг Гермиона поняла. Едва она зашла сюда, в уши ей ударила необычайная тишина, прерываемая лишь лязгом посуды. Будто все разом решили устроить минуту молчания и теперь не смели произнести ни слова. Даже вилки стучали о тарелки как-то заунывно, словно им было неловко издавать слишком громкий звук.        Гермионе стало дурно. Она взглянула на Рона, ища в нем поддержки, но друг с яростью смотрел куда-то за ее спину.        – Грейнджер, – чьи-то холодные пальцы коснулись ее запястья. Она тут же обернулась и увидела зелёный узел галстука с серебряными прожилками прямо напротив ее лица. Опешив, она мгновение сверлила светлую шею с изумрудной атласной тканью прямо под ней. Пальцы вокруг ее запястья вдруг сжались, и Гермиона подняла взгляд на серые глаза, требовательно сверлившие ее лицо. – Надо поговорить. Пойдём.        – Что бы ты ни хотел, проваливай, – прошипел Уизли. Гермиона отпустила его руку. Контраст ледяных пальцев Малфоя и горячего плеча Рона лишил ее способности быстро подобрать нужные слова, и она как рыба лишь молча открывала рот.       – Не лезь во взрослые дела, Уизел, – ответил слизеринец. – Нам нужно поговорить.        – Я вернусь через минуту, – поспешила успокоить друга девушка, как только к ней вернулся дар речи. Малфой настойчиво потянул ее за собой, как привязанную за веревочку игрушку.        Его пальцы жгли запястье.        Обычное прикосновение. Она бы даже сказала, стандартное, совершенно ординарное. Но Малфой делал его жгучим, горячим, новым. Потому что он – Малфой. Потому что факт того, что он коснулся ее по доброй воле, делал любое его прикосновение таким пугающе неожиданным, как если бы сирень зацвела в январе.        Не выдержав, Гермиона вырвала руку, грозно зыркнув на слизеринца исподлобья. Он держал ее за запястье всего несколько секунд, но казалось, что они шли так целый час.        – Что за срочность, Малфой? – не выдержав, спросила Гермиона, когда они встали у каменной стены в холле. Ровно там же, где несколькими днями ранее она обнимала Рона.        О чем, интересно, он думает сейчас, после того, как Малфой увёл ее прямо у него на глазах?        Гермиона подняла голову. Драко напряженно смотрел ей в лицо. От утренней усталости не осталось ни следа, и он снова возвышался над ней, с иголочки одетый и каждой клеточкой матовой кожи излучая самоуверенность.        – Ты должна рассказать все Поттеру, – сказал он.        Кажется, Драко сам не поверил, что произнёс эти слова, поэтому нервная улыбка Грейнджер и ее в удивлении округлившиеся глаза не всколыхнули в нем и толики раздражения, разливающегося в затылке каждый раз, когда кто-то вел себя так, как она.        – Что рассказать? – Гермиона позволила себе задать этот вопрос, вдруг почувствовав азарт: надо же, сам Малфой вырвал ненавистную грязнокровку из толпы, чтобы о чём-то ее попросить. Таких сюрпризов даже на день рождения не бывает.        – Ты вдруг решила включить дуру, а, Грейнджер? Или у тебя память отшибло? – прошипел Драко. От напряженного сосредоточенного взгляда не осталось даже намёка. Агрессия – вот его защитная реакция. – Сегодня же расскажи своим тупоголовым дружкам о том, что произошло, понятно?        Серые глаза светились ледяной злостью, упорно просверливая дыру в черных зрачках гриффиндорки. Губы сомкнуты в линию, и лишь напряженные желваки прыгали под тонкой кожей на челюстях.        От этого взгляда что-то ухнуло у Гермионы внутри. Он стоял слишком близко.        Отойди, Малфой.        Есть ли в тебе хоть что-то кроме безразличия и злости?        – Ты не в своём уме, – громко произнесла Гермиона, заставив его губы дернуться в усмешке. Драко обреченно выдохнул. – Раздавай команды на квиддичном поле, Малфой, а я буду следовать запрету профессора Снейпа, в котором здравого смысла будет побольше. Или ты забыл, что…        – Это ты забыла, кудрявые твои мозги, что Снейп ничего не знает о призраке рыжего Уизли, который не только аппарирует там, где аппарировать нельзя, но и чуть не прикончил тебя в коридоре как мерзкого грызуна, – он произнёс эти слова, все больше нависая над лицом гриффиндорки. На ее щеках выступил румянец. – Хочешь, чтобы завтра тебя нашли сброшенной с башни и свели это на несчастный случай? Или даже Ромильда Вейн не показала тебе, какая у этой сволочи цель? Не расскажешь Поттеру – никто не придёт к тебе на помощь, когда ты будешь разгуливать по своей любимой школе.        Гермиона машинально сделала шаг назад, упершись лопатками в холодные камни.        Воздуха не хватало, будто каждое слово Малфоя наносило ей удар под дых.       Все, что он сказал, не было для неё открытием. Открытием было другое.        То, с какой злой настойчивостью его слова бились о ее лицо пощечинами. То, что он снова забыл о дистанции, негласно принятой ими двумя на первом курсе, так, что сейчас она чувствовала теплоту его дыхания у себя на лбу.        Малфой определенно сходит с ума.        Или смерть Ромильды так напугала его? Чушь. Малфоя, наверное, может напугать разве что плохо выглаженная рубашка.        – Тебе должно быть все равно, – выдохнула Гермиона, твёрдо глядя слизеринцу в лицо. Она была румяная, будто пробежала стометровку, а на лице Малфоя все так же выделялись лишь розовая линия губ да прозрачные глаза. – Иди занимайся своими делами.        – Я никогда не желал тебе смерти, Грейнджер. Ты себе, наверное, тоже.        – Гермиона, все в порядке? – за спиной у слизеринца появился Поттер, и на лице его читалась готовность в ту же секунду снова поразить Малфоя злополучной сектумсемпрой.       Лицо Грейнджер вдруг озарилось подобием тёплой улыбки. Она кивнула, игнорируя Драко.        – Все нормально. Пойдем позавтракаем.        Драко нехотя проследил за ней взглядом, будто пытался прочитать на кудрявом затылке, выполнит ли она его приказ, и непроизвольно закатил глаза, когда Поттер приобнял Грейнджер за плечи.        Метка сводит его с ума. Чертова Грейнджер, от которой в его жизни начались сплошные проблемы.        И зачем он, блять, взял ее за руку?!        «Я просто не хочу оказаться на месте Тео», – мысленно оправдывал себя Драко, когда шел к длинному столу зеленого факультета, и нехотя снова вернулся к более раннему разговору.        Тео, когда очнулся после изрядной дозы Сна без сновидений, сам попросил старуху Помфри привести Малфоя. Обязательно одного.        Блейз удивленно косился на Драко, когда за ним спустились прямо в гостиную. Блондин же едва ли мог изобразить похожее изумление.        Он не был удивлен. Он догадывался, почему Нотту разрешили принять посетителя – он наверняка сказал, что срочность связана с их... схожим положением. Поэтому как только Малфой узнал, что в произошедшем замешаны отравления, он принялся ждать.        Поднимаясь на первый этаж, Драко решил, что он ни словом не попытается отрицать, что и у него появилась мерзкая метка. Тео наверняка догадался об этом по лицу друга еще тогда, когда показал Малфою распустившуюся на его руке эустому. А теперь, когда смерть Ромильды доказала, что все это было не просто так, причастность Драко стала очевидна.        Он не знал, что Нотт хочет ему сообщить, но обдумал все возможные сценарии этого разговора. Однако, уже приближаясь к ширме рядом с его кроватью, он понял, что не подумал о самом важном.       Что он должен ему сказать?       Драко мысленно поклялся, что бросит в глотку Аваду, если с языка сорвется сухое «соболезную».       Тем временем Нотт его уже ждал.       Обогнув ширму, Малфой встретился взглядом с потускневшими зелеными глазами. Нотт всегда был весельчаком, и раньше глаза его сверкали, как два изумруда, одинаково ярко и днем, и ночью. Но не сейчас. Под ними пролегли темные круги, на бледном лице не было ни кровинки, и лишь четкие линии морщин между бровей и на лбу выделялись на сероватой коже. Слизеринец выглядел старше своего возраста лет на десять. Малфой с шумом вздохнул.       – Неважно выглядишь, друг, – тихо произнес Драко и сел на стул рядом с кроватью. К его удивлению, губ Тео едва заметно коснулось подобие прежней ухмылки. – Мне очень жаль. Эта тварь заплатит.        – Я поседел в восемнадцать лет, – невпопад ответил Нотт, и только сейчас Драко заметил белые пряди у него на висках.        Малфой ничего не сказал. Тягучий комок собрался у него где-то под ребрами.        Неужели смерть Ромильды повлияла на него… настолько?        В окна размеренно забарабанил дождь. Драко невольно поднял глаза на сгустившиеся черные тучи, чувствуя стыдное облегчение, что ему не приходится больше смотреть на друга. Мышцы лица словно окаменели, и он не знал, какую эмоцию он должен изобразить. Он почувствовал, что впервые со смерти отца ему хочется закурить.       Нотт смотрел на другую сторону больничного крыла, и Драко готов был поклясться, что температура крови в его венах опустилась на десяток градусов, когда он понял, почему.       Именно там лежала Ромильда, когда принесли Тео.        – Ты должен сделать все, чтобы она была в безопасности, – голос Нотта неожиданно задрожал, заглушаемый стуком капель о стекло. Малфой внимательно следил за Тео, но тот больше на него не смотрел. – Ты можешь сколько угодно верить в то, что ты к ней ничего не чувствуешь, но если она умрет… – Нотт запнулся и сделал глубокий вдох, подавив всхлип. – Если она умрет, ты сам будешь молить о смерти, Малфой.        Он догадывался, к чему клонит друг. Дело вовсе не в потере, которую сложно пережить. Драко сглотнул.       – Не пойми меня неправильно, – попытался снова ухмыльнуться Тео, но его голос дребезжал от слез. – В книгах почему-то не пишут, что, когда истинный умирает, ты чувствуешь такой животный страх и такую пиздецовую боль, что все, на что ты способен, это орать до потери сознания. И эта метка, – Тео поднял руку и протянул ее Малфою, – будет напоминать о пережитом всю жизнь.       Драко опустил глаза и тут же об этом пожалел. На месте некогда тонких соцветий эустомы красовался уродливый бордовый шрам.

***

       Она и забыла, какой красивый Хогвартс по вечерам. Сейчас, когда она рассказала друзьям все, что смогла вспомнить, она наконец-то нашла время обратить на это внимание. Небо было затянуто тучами, и вдалеке над холмами поднимался густой вечерний туман. Под предлогом, что нужно навестить Хагрида, дабы поддержать великана, который всегда очень тяжело переживал трагедии, Гермиона уговорила друзей вчетвером выйти из замка. Но большого друга не оказалось дома, и лишь криво написанная и размокшая от дождя табличка на двери гласила, что Хагрид уехал в Лондон и вернётся только завтра утром.       Ему повезло.        Гермионе потребовался целый день, чтобы убедить себя в том, что Малфой прав, и ещё целая вечность ушла на то, чтобы решиться заговорить об опасности, которая ей грозит, в такой день, как сегодня.       Они уселись на бревне рядом с домиком Хагрида, когда слова одно за другим гулким потоком сорвались с ее языка.       И сомнения, стоило ли ей это делать, в тот же миг рассеялись, когда, закончив свой рассказ и опасливо подняв глаза на друзей, она увидела, с каким волнением и заботой смотрят на неё три пары глаз.        Джинни плакала с того самого момента, как Гермиона произнесла имя Фреда, и сейчас, утирая слёзы, она крепко сжимала ладонь подруги свободной рукой, не произнося ни слова.        – Ты не должна ходить по замку одна, Герм, – сказал Рон. Он был бледен, как новый пергамент, но старался держать себя в руках. – Мы с Гарри будем встречать тебя после патрулирования. И провожать.       – Да, – коротко произнёс Поттер. – Пусть этот тип только попробует сунуться к самой умной волшебнице поколения, мы ему сразу покажем, что и друзья у неё не промах.        Гермиона улыбнулась в ответ на неудачную шутку, чувствуя, какая трогательная нежность растекается у неё внутри. Она словно забыла о том, что происходило последние сутки, и вглядывалась в лица друзей, которые смотрели на неё с таким неподдельным участием, что ей хотелось плакать.        – Я готова сто раз умереть за каждого из вас, – вдруг сказала она после затянувшегося молчания.        – Подожди умирать, Грейнджер, – ткнула ее в бок Джинни и улыбнулась. – Для начала надо бы стать министром магии, родить парочку детишек, устроить им головомойку за неудовлетворительно по зельям…        – Связать миллион шапочек для эльфов, – подхватил Гарри, обняв Гермиону за плечи.        – И организовать фонд по спасению магических животных в Австралии, – вставил Рон.        Они засмеялись, и каждый из них чувствовал, что, что бы ни происходило вокруг, они не теряли самое важное, что у них было. Их дружба уже много лет была маяком, способным вывести каждого из них на сушу даже в самую суровую бурю.        Как же прав был Малфой.        – До сих пор в голове не укладывается, что этот змеёныш предложил тебе рассказать обо всем нам, – пробурчал Рон. – Видно, даже у него бывают озарения.        Гермиона неопределенно пожала плечами. Она не хотела думать сейчас о Малфое, но его лицо все равно короткими вспышками всплывало перед глазами.        – Что у вас с Забини, кстати? – спросил вдруг Поттер. – Пока ничего, – честно ответила Гермиона. – Мы хорошие друзья.        Ее ответ, кажется, привёл в чувства Джинни, потому что та едва ли не подпрыгнула на месте.        – Пока? Что значит пока, Грейнджер?       – Успокойся, Уизли, – Гермиона улыбнулась. – Он мне нравится, но я не уверена, что у нас получится что-то большее.        – Ну вот, Гермиона и слизеринец, – протянул Рон, специально скорчив гримасу.        – Он хороший… слизеринец, – возразил Гарри. – Я, что, правда это сказал?        Джинни прыснула, все ещё возбужденно елозя рядом.        – Нам пора, – нехотя произнесла Гермиона, когда, вглядевшись в густые сумерки, увидела, как перед Хогвартсом начала собираться толпа. Пора возвращаться.       Как только они встали с бревна и Гарри снял защищающие от сырости чары, тяжелый груз снова коснулся сердца. Лица друзей тут же помрачнели, и они, стараясь не отставать друг от друга ни на шаг, двинулись прямо к замку.        Огромная безмолвная толпа студентов заполонила всю площадь перед Хогвартсом.        Это была первая подобная церемония после войны. Каждый в глубине души надеялся, что больше она не повторится, но смерть имела на это свои планы.        От оглушающей тишины гудело в ушах. Лишь иногда шуршали мантии и кто-то коротко всхлипывал, уткнувшись в плечо рядом стоящего. Небо было затянуто плотной пеленой низких туч, обещая снова разверзнуться дождём этой ночью.       Все вокруг будто кричало отчаянием.        Даже слизеринцы стояли, опустив головы и не смея произнести ни слова. Девочки с младших курсов испуганно жались друг к другу, крепко держа в руках волшебные палочки. Утром они напишут и без того перепуганным родителям полные страха письма. Так, по крайней мере, сделала почти каждая, когда Гермиона была на втором курсе.        – Останемся тут, – произнесла Джинни шепотом, когда они пробрались к единственному свободному клочку земли в толпе.        В этот же момент Минерва Макгонагалл сделала несколько шагов вперёд и встала лицом к ученикам. Она выглядела подавленной. Директор медленно оглядела студентов, будто пытаясь собраться с мыслями, и на секунду прикрыла глаза.        – Каждый из нас отдал бы многое за то, чтобы никому не пришлось снова стоять здесь, – разнесся звонкий женский голос над головами волшебников. – Но ни самая светлая и сильная магия, ни любовь, ни человеческая воля не властны над смертью. Все мы собрались здесь, потому что этой ночью смерть унесла Ромильду Вейн, талантливую ведьму, верную подругу и горячо любимую дочь. Ромильда, отличавшаяся завидной храбростью, умевшая искренне любить, дарившая каждый день улыбки окружающим ее людям, умевшая рассмешить и поддержать каждого, безоговорочно вставшая на защиту своих друзей и однокурсников во время самой страшной Магической войны, была отравлена ядом, лишившим ее жизни, – Макгонагалл запнулась. Каждое слово давалось ей с трудом. Гермиона читала на ее лице, что профессору хотелось сказать еще многое, но она только лишь произнесла дрожащим слабым голосом: – Почтим память мисс Ромильды Вейн.        Она вскинула вверх тонкую руку с крепко зажатой в ладони волшебной палочкой, и круглый золотистый огонек вырвался из ее конца и взмыл в небо. Ее примеру последовали профессора, стоявшие за ее спиной. Грейнджер заметила, как украдкой коснулся глаз костяшками пальцев Слизнорт, прежде чем поднять волшебную палочку. В смерти Вейн несчастный старик винил только себя.        Десятки рук медленно взмыли в воздух, и вот уже сотни золотых светлячков рассекали вечернюю тишину и наполняли собой небосвод над замком, закрывая мерцающей пеленой темные тучи.        Гермиона, проследив за огоньком, вылетевшим из ее палочки, опустила глаза и тайком утёрла их свободной рукой. Внутри расползалось колкое скребущее затылок чувство – скорбь.        Она скользнула взглядом по толпе перед ней, наблюдая за лицами, устремлёнными в небо, и корила себя за то, что не может поднять глаза. Ей казалось, что на месте Ромильды должна была оказаться она. Она была первой.        Все это неправильно.        Гермиона зажмурилась и глубоко вздохнула. А когда снова посмотрела в глубь толпы перед собой, встретилась взглядом с серыми глазами, неожиданно сверкнувшими среди десятков лиц и затылков.       Ее словно парализовало, как и в тот момент, когда Малфой коснулся ее запястья. Она не могла отвести от него взгляд, и ее карие глаза вгрызались в бледную радужку напротив.        Малфой не отвернулся. Он внимательно разглядывал лицо Грейнджер, пока в его глазах не промелькнул отблеск удовлетворения. Она была для него открытой книгой, в которой он тут же прочитал все, что ему было нужно. Она выполнила его просьбу. Драко был в этом уверен.        И вдруг выражение лица Малфоя резко поменялось так, что Гермионе показалось, что она сходит с ума.       Он коротко кивнул ей и на мгновение опустил глаза.        А когда поднял их, снова встречаясь взглядом с Грейнджер, чьи щеки блестели от слез, серые глаза Малфоя на несколько секунд заискрились теплотой.        Словно он хотел сказать ей: «Я знаю, что ты чувствуешь, Грейнджер. Все будет хорошо».        Гермиона не выдержала и быстро отвернулась, пока сердце отбивало сумасшедший ритм у неё в груди.       Она поняла, что весь этот день ей не казалось. Что-то изменилось в отношении Малфоя к ней.