Жасминовая ветвь

       Если курение действительно убивает, то завтра утром он уже не проснется.        Легкие пекло, и Драко не мог понять, виной тому был почти опустевший портсигар или его тяжелое дыхание, вызванное излишне быстрым спуском в подземелья. Он знал каждый сантиметр коридоров, по которым стремительно шел сейчас, и, когда темнота мягко сгущалась у него перед носом, облизывая его за плечи, Малфой ее не замечал, ни разу не подумав о том, что ему стоит достать палочку и наколдовать люмос.        Из темноты на него взирали две пары карих глаз.        Одни – аккуратно наблюдали, ловя каждое его движение, но были готовы в любую секунду отвести от него взгляд.        А вторые внимательно вгрызались прямо в его лицо, перехватывали каждый его взор и с подозрением щурились, когда с губ Малфоя слетала очередная грубая шутка, призванная перевести разговор на менее щекотливую тему.        «Ты, дружище, занимаешься самообманом».       «Даже Невилл Долгодумс мог уже сто раз заметить, как ты на неё пялишься. Будто ты лягушку собираешься препарировать, и думаешь, куда бы ткнуть побольнее».        Да плевать я хотел на твою грязнокровку, Забини! В гробу я видел и ее, и тебя, и ваши бестолковые отношения!        Если кто-то и мог обратить внимание на взгляды, которыми Малфой иногда действительно снабжал Грейнджер, будто пытаясь вскрыть ее черепную коробку, то должен был заметить, что губы его неизменно кривились, а брови собирались на переносице. Если так смотрит человек на дохлую лягушку – пожалуйста!        Но Драко готов был поспорить, что, раз иногда он ненавидел Грейнджер так сильно просто за сам факт того, что ее уродливый жасмин отравлял ему жизнь, то мертвое земноводное с распростертыми лапками могло показаться ему милее.        Драко с силой толкнул дверь, выходящую на запасную лестницу в подземелья, и она с громким стуком ударилась о каменную стену.        – Сущее безобразие! – воскликнула дама с портрета, чье лицо было усыпано нелепыми мушками.       «Если тебя что-то беспокоит, тебе следует сказать мне об этом. Мы же друзья…»       Что он, Блейз, хотел услышать в ответ?        «Вот, что меня беспокоит, Забини! – хотелось крикнуть тогда Малфою и задрать правый рукав. – Она сводит меня с ума, так, что меня на части, блять, разрывает, когда я вижу, как ты держишь Грейнджер за руку! Ты думаешь, что я смотрю на грязнокровку, потому что хочу с ее помощью избавиться от метки, но я смотрю на неё, потому что, сука, просто не могу не смотреть. Меня уже тошнит от неё, Блейз, но я как сраная муха, увязшая в липкой ленте».        Кровь снова стала закипать в жилах Драко, и за яркой пеленой злости он отчетливо почувствовал, как сильно устал. Его мотало, как одержимого, от тотального безразличия к собственным ощущениям, будто он превращался в тряпичную куклу, до сжирающих изнутри апатии, ярости, волнения, отчаяния. Он желал умереть в те моменты, когда метка начинала ныть, а его голова как по команде заполняться мыслями о Грейнджер. Иногда – такими, какие она и заслуживала, но чаще абсурдными, бестолковыми, не грейнджеровскими. Метка была своеобразным Империусом, вросшим в его собственное тело, отравляющим разум, мешающим жить.        Он прошерстил, кажется, миллионы книг, в которых хотя бы раз упоминалось понятие «истинные», и лишь посмеялся над собой, когда единственным способом избавиться от метки, известным волшебному сообществу на данный момент, оказался Обливиэйт.        «Стирая воспоминания об истинном, волшебник лишается и воспоминаний о моменте, когда его партнер признался в чувствах, – гласили слова Элизабет Лиретто на страницах «Ежедневного Пророка». Согласно короткой справке, она была старой исследовательницей, всю жизнь посвятившей изучению феномена меток. – В «механизме» связи истинных признание — едва ли не ключевой элемент, ведь без него спровоцировать появление метки невозможно. Но природа не дает себя обмануть: если волшебника подвергнет Обливиэйту злоумышленник или любой другой чужой человек (в том числе даже судья Визенгамота в соответствии с приговором), нельзя рассчитывать на долговечную потерю памяти. Она вернется к волшебнику в ближайшее время в полном объеме. Однако если истинный подвергает обливиэйту второго истинного, в силу вступает сильнейшая магия, способная даже очистить предплечье волшебника от метки. Такое заклинание бесповоротно».       Забыть Грейнджер – это ли не та самая сказка, о которой Драко мечтал последние дни? Проснуться в своей постели, посмотреть на собственные руки и даже не догадываться, что когда-то на одной из них цвел жасмин.        Но что он может сделать? Подойти к Грейнджер за завтраком, пожелать ей приятного аппетита и как бы между делом попросить ее стереть все его воспоминания о ней?        «Ты, знаешь ли, порядком меня достала, поэтому возьми свою долбанную палочку и запульни в меня обливиэйтом, ясно тебе?».        Драко Малфой был загнан в ловушку. Подобно волку, угодившему в капкан, он устал и отчаялся настолько, что был готов отгрызть себе конечность, лишь бы снова вернуть себе самое важное – спокойствие и свободу.        «Эта метка, конечно же, недоразумение. Может быть сначала этот человек действовал наугад, но увидев, что что-то не сработало, решил отравить настоящих истинных», – оправдывал Блейз метку Малфоя, серьезно хмуря брови, но Драко видел, что он пытался убедить в своих словах в первую очередь самого себя.        Конечно же она простое недоразумение, Забини. Такая, знаешь ли, маленькая неприятность, всего лишь заставившая его, Драко Малфоя, поверить в то, что чертовы истинные существуют, а его истинная – знаменитая грязнокровка Гермиона Грейнджер, которую ты планируешь прижимать к стенке на балу.        Тяжелый вздох. Рука – снова ощупывает портсигар, и уже спустя мгновение горький, крепкий дым крадучись пробрался в легкие. Малфой выдыхает его, едва напрягая губы, и он тут же застревает в его волосах, а потом медленно рассеивается у него за спиной. Последний раз до этого дня Драко курил сразу после того, как собственными глазами видел самоубийство отца. Его труп, словно нечаянно брошенный мусор, спешили вынести из Визенгамота, когда не прошло и трёх минут, как отец достал непонятно откуда взявшуюся палочку и пронзил собственное тело зеленым свечением. Драко тогда медленно, как в бреду, поднялся со своего места и прошел к выходу из зала, будто покидал театральное ложе после спектакля. Мать рыдала у него за спиной и рвалась к мужу, отбиваясь от охраны в темно-синих мантиях. Выйдя из суда, первое, что сделал Малфой, не успев даже осмыслить произошедшее, будто отец все ещё сидел на стуле для обвиняемых, так это попросил сигарету у первого прохожего, который пробегал мимо.        В сигаретах было отвратительно все – то, что это маггловское изобретение, не имеющее таких же успешных аналогов у волшебников; вонючий дым, оседающий на пальцах, одежде и в волосах; никотиновая истома, делающая ноги на пару минут ватными и тяжелыми. Все, что было Драко в высшей степени отвратительно, одновременно дарило ему высшую степень наслаждения в такие дни, как сегодня.       Курение помогало ему освободить голову и взять себя в руки. Подобравшись к середине сигареты, он готов был поклясться, словно перед ним стояло зеркало, что взгляд его стал прохладнее, изгиб губ тверже, а мысли чище.        Лишь фитиль злости на самого себя, на обстоятельства и на суку Грейнджер все ещё продолжал тлеть, грозя вспыхнуть где-то между шестым и седьмым ребром. Ему нужно выплеснуть гнев, чтобы снова обрести контроль.        В глубине коридора Малфой вдруг разглядел слабое свечение и тут же узнал в нем люмос.        Значит, она все же пришла. Его палочка-выручалочка, бегущая к нему навстречу по первому зову уже четыре года.        Драко ускорил шаг, и маленький огонёк на конце чужой палочки тоже стал приближаться к нему.        – Я пришла сразу, как получила от тебя записку, – тихо произнес женский голос впереди, и в облаке света наконец-то показалось знакомое бледное лицо. – У тебя что-то случилось?        Драко затянулся и выдохнул дым прямо в Пэнси, но она даже не шелохнулась, все так же взволнованно всматриваясь в его блеклые глаза и безуспешно пытаясь влезть в его голову и прочитать его мысли.        – Легиллимент тут я, а не ты, так что не надо так на меня смотреть, – с ухмылкой произнёс Драко. – Новые духи? – Малфой втянул носом воздух. Новый парфюм Паркинсон все ещё был приторным, на этот раз наверняка щедро снабжённый розовыми маслами. Не фонтан, конечно, но лучше, чем было раньше.       – Купила в Хогсмиде сегодня, – коротко ответила Пэнси и взяла Драко за руку, подстраиваясь под его шаг. Его пальцы были холодными, а ее – слегка влажными. Она то и дело тайком вытирала их о юбку, пока ждала Малфоя в коридоре. – Я рада, что ты захотел встретиться. Я по тебе соскучилась.        Драко постарался улыбнуться и легко сжал руку Пэнси в своей. Он не мог ответить ей тем же, и лишь тёплая дружеская привязанность не давала Малфою влепить ей словесную пощечину и поставить точку в их взаимоотношениях. К тому же, ему не так уж и хотелось ее ставить – все-таки Пэнси была для него удобной.       – Ты нашёл свою истинную? – девушка попыталась нарушить молчание. Этот вопрос вырвался с ее губ так быстро, будто она долго взвешивала его на языке, и любопытство наконец одержало верх.       – А разве я собирался? – грубо ответил Малфой. – Мне абсолютно плевать.        Они остановились у небольшой развилки коридоров, и Малфой резко выпустил из ладони маленькие тёплые пальцы.        – Надеюсь, она хотя бы не с первого курса, – фыркнула Пэнси. – Там у тебя больше всего поклонниц.       Драко ухмыльнулся, но ничего не ответил. Он сделал шаг к девушке и, схватив ее за заднюю часть шеи, притянул ее голову к себе. Требовательным поцелуем он прильнул к ее губам. Липкая сладость блеска для губ осела на его языке, вызывая желание сплюнуть ее прямо на пол. Был бы он хоть немного слаще, он отправил бы Пэнси обратно в постель, но желание очистить голову было настолько сильным, что он закрыл глаза бы даже на то, если бы Паркинсон намазала губы мёдом. Он просто не стал бы ее целовать.        Ладонь Малфоя без лишней прелюдии сразу легла на полную упругую грудь. Пэнси, податливая как глина, тут же отозвалась на его прикосновения, затрепетала, подобно крыльям бабочки, в его руках, будто до сих пор не веря своему счастью.        Малфой пользовался чистой, искренней привязанностью Пэнси уже не в первый раз, но девушка снова и снова закрывала на все глаза, готовясь по первому зову сложить перед Драко свое тело, сердце и душу. Если это и есть любовь и самопожертвование, о которых все твердят, то Малфой предпочел бы им Круциатус.        Драко оторвался от губ Пэнси, заметив разочарованный отблеск в ее глазах, и сжал ее запястье так сильно, что после на нем остались овальные следы его пальцев. Он нетерпеливо потянул Паркинсон за собой, будто она была игрушкой на ниточке, и втолкнул ее в приоткрытую дверь в душевые для девочек. Облако теплого пара мягко коснулось его лица. Было сыро и душно.        – Может, пойдем к тебе? Твоя комната ведь свободна, – неуверенно предложила Паркинсон. Стрелки часов еще не перевалили за полночь, и в любой момент в душевую могла зайти запоздавшая сокурсница.        – Я хочу сейчас, – твердо произнес Малфой, словно это был приказ, и подтянул Пэнси к себе. Она покорно просеменила к нему и коснулась ладонями его груди.        Ее губы были мягкими и знакомыми до мелочей, лучше всего понимающими, как ему нравится. В этом была вся Паркинсон – всегда знающая, как сделать ему приятно, куда поцеловать, как стонать, какой темп выбрать. Как и сейчас, ясно чувствуя его возбуждение и неготовность ждать, она сразу скользнула ладошкой к его ширинке, погладив топорщившуюся ткань. Она льнула к нему, как ручная кошка, довольная мгновениями, когда Драко принадлежал только ей.        Драко нетерпеливо стащил с девушки свитер и отбросил его куда-то на сырой пол. Его движения стали бессознательными, картинки перед глазами нечеткими, голос Блейза на задворках сознания – тихим и невнятным. Все его «я» самым примитивным образом сконцентрировалось в паху и растущем возбуждении, но именно этого он и желал. Он уже потянулся к юбке девушки, не решаясь ждать ни секунды, когда Пэнси тихо прошептала, горячим дыханием касаясь его щеки:        – Дашь мне ещё немного времени?        – К черту время, – раздраженно осадил ее Малфой, грубо развернул ее и уложил грудью на столешницу. Девушка сдавленно выдохнула.        – Драко…        Малфой быстро задрал узкую юбку на округлых бедрах Паркинсон и легко шлепнул ее по ягодицам, которые украшало кружево крохотных трусиков. Пэнси выгнулась, и линия позвоночника красиво выделилась на ее спине в тусклом свете факелов. Девушка вытянула вперед руки и подалась бедрами в сторону Драко, все так же покорно лежа перед ним. Ему открывался вид на ее тело, сочное, округлое, готовое истекать соками лишь для него.        Когда-то он лишил Паркинсон девственности, и с тех пор ее бёдра, ягодицы и полные груди по праву принадлежали ему одному. Так считала Пэнси, и он решил с ней не спорить.        «Мы с ней, кажется, начали встречаться», – снова раздался голос Забини у Драко в голове, когда он, отвлекшись, стал расстёгивать пуговицы своей рубашки.        Малфой резко содрал кружевные трусики с Пэнси, будто это они были виноваты в том, что до сих пор он не нашел свой аналог «горшочек, не вари» для мыслей, которые всплывали в его сознании ежесекундно. Его тонкие пальцы коснулись горячей промежности Паркинсон, нашли во влажных складках горошинку клитора, несколько раз мягко обвели ее по кругу, заставляя девушку судорожно вздохнуть. Но ее оргазм мало интересовал его в этот раз.        «Если причина твоих нападок только лишь в метке, то ты либо сбрендил, либо… Черт, да даже без либо».        Пэнси охнула, почувствовав, как горячая головка уткнулась ей в бедро, оставив мокрый след смазки на коже. И когда Драко только успел расстегнуть ширинку?        Мужские ладони коснулись ее бедер и мягко развели их в стороны, погладив тонкую кожу. Намек на прежнюю чуткость заставил Пэнси потерять бдительность прямо в тот момент, когда Малфой резко подался вперед.        Искры посыпались у Пэнси из глаз, когда вместе с этим толчком вспышка боли наполнила ее существо. Она была еще не готова. Слишком суха.        Малфой даже не подумал начать пальцами или хотя бы наколдовать пару капель хорошей смазки.        Ее болезненный стон, кажется, ничуть его не смутил. Она всегда была громкой. Он толкнулся в девушку еще раз, вводя член до конца, и лишь в тот момент, когда осознал, что не чувствует привычного скольжения, замер, давая Паркинсон немного времени, чтобы привыкнуть. Погладил ее по спине, очертил пальцами линию позвоночника, слегка шлепнул по упругой коже.       Но Пэнси, не смея оттолкнуть Малфоя, лишь судорожно дышала, прикусив нижнюю губу и заламывая себе пальцы. Боль от несвоевременного проникновения была такой сильной, что она не могла расслабить мышцы, как ни пыталась. Лишь медленно задвигала бёдрами, изо всех сил настраивая себя на секс.        «Я бы не хотел, чтобы ты общался с Гермионой в ближайшее время».        Пэнси задвигалась быстрее, и, когда с ее губ снова сорвался стон, на этот раз вызванный уже не болью, Драко качнул бедрами, вводя член глубже. Он поднял ногу Паркинсон, согнул ее в колене и закинул на столешницу. Смена угла проникновения, кажется, пришлась по душе и Пэнси, и она блаженно растянулась на влажной поверхности.       «Боишься, что я ее уведу?», – весело ухмыльнулся Малфой.        – Чуть медленнее, пожалуйста, – прошептала девушка, но Малфой не услышал.        Спустя несколько минут, Пэнси, не выдержав, громко всхлипнула и попыталась выпутаться из рук Малфоя. Ей казалось, что он издевается над ней, но все было гораздо страшнее – он даже не замечал, что что-то не так. Она видела это краем глаза по его лицу, по лёгкому румянцу и плотно сжатым губам. Никакого остервенения, будто ничего не менялось с их последнего секса.        «Ты выматываешь ее своими стычками, а сейчас ей особенно нужен отдых».        Толчки стали резче и глубже, а шлепки кожи о кожу – громче. Малфой сжал губы в тонкую линию, вбиваясь в тело девушки так ожесточенно, будто забыв, что он, скорее всего, делает ей больно.        – Помедленнее, прошу, Драко… – сквозь очередной всхлип выкрикнула Пэнси.        « – Ты, что же, променяешь друга на бывшую Уизли, Забини?        – Что ты несёшь? И вообще, какое тебе дело до Грейнджер?»        Девичьи ладони изо всех сил старались оттолкнуть Драко от себя, чтобы его движения стали менее глубокими и быстрыми, когда Малфой в очередной раз сбросил руки Паркинсон, чувствуя, как долгожданная вспышка медленно распространяется от низа живота в каждую клеточку его тела. Тяжело задышав, он отвернулся от девушки и кончил на мокрый от пара пол.        Голова в самом деле заполнилась долгожданной пустотой, а по телу обжигающими волнами пронеслась сладчайшая из усталостей.        Драко снова достал сигарету, когда услышал вдруг тихий всхлип. Паркинсон. Точно.        Он развернулся обратно к девушке как раз в тот момент, когда она, уже одернув юбку, пыталась высушить свой свитер, упавший прямо в лужицу мыльной воды на полу, но трясущиеся руки ее не слушались.        – Давай помогу, Пэнс, – подошел к ней Драко, но она отпрыгнула от него, как от голодного зверя.        – Не подходи ко мне, – как можно тверже постаралась произнести девушка и отерла щеки. Только сейчас Малфой заметил, что глаза ее были полны слез, а губы искусаны до крови.        – Я сделал тебе больно? – спросил он.        – Ты словно животное, Драко, – горько бросила ему в лицо девушка. – Купи себе резиновую куклу или найди новую дурочку, которая будет готова всю свою жизнь принести тебе на блюдечке, но я собой пользоваться больше не позволю. Ты… ты ведь даже не слышал, что я тебе говорила! Я раз сто просила тебя быть мягче!        – Прости, я… – начал Малфой, но не договорил, направив палочку на свитер Паркинсон. Он высушил его одним лёгким движением, которое никак не удавалось Пэнси. – Мне нужно было отвлечься, – честно произнёс слизеринец, устало выдохнув. – А ты никогда не отказываешь.        Эти слова ударили Паркинсон подобно пощечине. Она покачнулась и взглянула на Малфоя исподлобья, как забитый зверь.        – Тебе повезло, что тут была я, Драко, – прошептала она еле слышно и снова всхлипнула. – Иначе утром на тебя доложили бы за изнасилование.        – Мне жаль, – произнёс он, и в его голосе прозвучало раскаяние. – Я не в себе последние сутки. Я бы ни за что не стал причинять тебе боль намеренно.        Пэнси, его мягкая, как сливочное масло, Пэнси, вдруг наклонила голову и в глазах ее сверкнула прежняя нежность. Так было всегда – он пользовался ею, ее компанией, временем или телом, она клялась никогда больше и не стоять рядом с ним, а потом вдруг таяла, как ванильный пломбир, и снова готова была отдать ему всю себя.        – Я могу тебе как-то помочь?        Драко ухмыльнулся. Он застегнул ремень, поджег сигарету и вышел из ванной, оставив Паркинсон одну.        – Так ты растеряешь всех, кто искренне тебя любит, Малфой! – крикнула девушка ему в спину, но парень не обернулся.

***

       Она избегала Малфоя уже больше недели. Забини все чаще предлагал подменить Драко на патрулированиях, и тот, конечно же, охотно соглашался. Несмотря на то, что решающий матч по квиддичу был назначен на март, слизеринская команда проводила на поле каждый свободный вечер. Драко на целую неделю освободился от обязанностей шататься по замку вместе с Грейнджер и все чаще тайком приходил полетать над полем, пока Хогвартс медленно засыпал. Иногда Малфой поднимался в Башню Старост, но за все эти дни Гермиона не услышала ни одного слова, обращенного непосредственно к ней. Если она задавала вопросы, он либо равнодушно молчал, либо отвечал куда-то в стену, будто беседовал сам с собой. Даже принося плохие новости, он терпеливо дожидался Блейза, делая вид, что гриффиндорка – всего лишь предмет мебели.        Так он приходил дважды, и каждый раз произносил: «Ещё одно». Малфою было проще отслеживать подобные события, живя вместе со своим факультетом, и он был чем-то вроде совы, принося известия в Башню, куда слухи доходили в разы медленнее.        Два отравления за неделю, особенно после смерти Ромильды, воспринялись студентами с бОльшим ужасом, чем даже открытие Тайной Комнаты несколько лет назад, когда окоченевшие тела учеников покоились в Больничном крыле. Гермиона, плюнув на отдых, сразу после уроков каждый вечер неслась в библиотеку, по крупицам собирая хоть какую-то информацию, способную помочь, но пожелтевшие книжные страницы упорно отказывались делиться хоть чем-то, что могло принести пользу.        – Только не говори, что… – забормотала Гермиона, когда портрет отъехал и в очередной раз пропустил Малфоя в гостиную.        – В этот раз мудак изобретательнее, – холодно произнёс Драко и кивнул Блейзу в знак приветствия. – Две когтевранки, лесбиянки. Три года скрывали свои отношения, даже с однокурсниками пытались встречаться.        – Это они тебе выложили? – скептически спросил Забини.        – Ну да, – равнодушно пожал плечами Малфой. – Пока я успокаивал одну из них у Больничного крыла.       – Ты? Успокаивал? – прыснула Гермиона, не веря своим ушам.        – У всех свои способы добывать информацию.        – Только после них, как правило, кто-то обязательно приходит к Помфри за противослезным, – Блейз улыбнулся и покачал головой.        – Можем послать Грейнджер их утешить, раз ты так беспокоишься. Им не повредит тройничок.        Гермиона недовольно зыркнула на слизеринца исподлобья, но тот даже не смотрел в ее сторону. Она невольно закатила глаза, когда Малфой и вовсе повернулся к ней спиной, игнорируя ее присутствие.        Почему-то именно сейчас, когда она для слизеринца перестала существовать, она с остервенением искала любой возможности перехватить его взгляд, будто надеялась прочитать в серебряной радужке все те слова Забини, после которых ее отношения с Малфоем, то подскакивающие до слабенькой отметки +2 на воображаемом термометре, то падающие, так же стремительно, как смертник с крыши, на все -40, вдруг устойчиво замерли на нуле.        Грейнджер захотелось треснуть себя по лицу, когда до нее дошло, что несчастную девушку с Когтеврана отравили, а вместо того, чтобы заволноваться или хотя бы посочувствовать, она вертит в голове мысли о Малфоевском игноре, подобно кубику рубика, и не знает, в какую сторону повернуть, чтобы картинка наконец-то сложилась.        Ей и вовсе пора гнать Малфоя из своей головы, но мысли о нем доставляли ей какое-то болезненное удовольствие. Недавно ночью она поймала себя на том, что оправдывалась перед собой же, ведь Драко мог быть ключом к отравлениям. Что, если происходящее в школе – дело рук Пожирателей Смерти, которые, с позором проиграв войну, нашли медленный, но болезненный способ отомстить?        Эта идея стала для Грейнджер наваждением.       Она заказала из Лондона скоростными совами увесистую стопку «Пророка», выходившего последние полгода, и внимательно вычитывала каждую колонку, посвященную поиску Пожирателей или суду над ними, будто разгадка происходящего в школе обязательно могла оказаться где-то между строк.        Единственное, что ей оставалось для того, чтобы подлить масла в свою теорию – поговорить непосредственно с самим Пожирателем, который сейчас, выдерживая идеально прямую осанку, стоял к ней спиной и уже неделю заставлял чувствовать ее так, будто она не больше, чем пылинки, летающие в воздухе по утрам.        Зато ее друзья, особенно Джинни, уже дважды крайне категорично высказывались о том, что все свободное время Гермиона как по часам проводила в библиотеке. Она с головой погрузилась в расследование отравлений, которые сейчас сыпались на Хогвартс с необычайной скоростью, и все время отказывала друзьям, когда они звали ее на прогулку или традиционные вечерние посиделки в гостиной.        Единственной ее отдушиной все это время был Блейз. Он молча встречал ее у библиотеки, когда она засиживалась там допоздна, развлекал ее своими типичными искрометными шутками, обсуждал с ней литературу и политику, никогда не требовал от нее слишком много внимания. А еще пытался ее поцеловать.        В ту ночь он обнаружил ее, задремавшую в их гостиной над учебником «ЗоТИ», мягко растолкал ее за плечи, сонную и рассеянную, и вызвался проводить ее до спальни, будто боялся, что она снова уснет где-то по дороге.        Уже на пороге комнаты старосты девочек, сразу после того, как Грейнджер мягко обняла его, прошептав на ухо «спокойной ночи», он вдруг погладил ее по щеке и медленно наклонился к ее лицу. Гермиона не нашла ничего лучше, чем аккуратно приложить пальцы к его губам и неловко прошептать:        – Я так устала, Забини, что боюсь наутро перепутать наш первый поцелуй со сном.        Блейз тогда лишь улыбнулся, будто ничего не произошло, но уже на следующий день держал ненавязчивую дистанцию, и Грейнджер видела, что теперь она очень нескоро дождется от мулата первых шагов. Сначала это повергло ее в шок – неужели в Забини действительно столько порядочности? Но потом пазл быстренько сложился в ее голове, заставив ее осознать, что дело вовсе не в порядочности, а в задетой слизеринской гордости.       – Во вторник я не смогу подменить тебя на патрулировании, Драко, – голос Блейза заставил гриффиндорку вынырнуть из собственных мыслей. Услышав эти слова, она сразу же метнула на Малфоя оценивающий взгляд и вцепилась ногтями в джинсовые складки на бедрах. Он стоял к ней полубоком, и на тонких губах застыла едкая усмешка, будто Драко прочитал все ее мысли до единой.        Блондин лишь снова пожал плечами и качнул головой, так, что прядь белоснежных волос скользнула по его лбу.        – Без проблем, – сказал он и двинулся к выходу из гостиной.

***

       Если бы Грейнджер только захотела наколдовать пергамент и перо, Малфой получил бы уже сотню громовещателей. Она топталась на одном месте в холле подземелий, пока вечерняя тьма медленно сгущалась вокруг. Тревога иглами впивалась под ногти, но Гермиона продолжала стоять в окружении холодных каменных стен, не решаясь развернуться и уйти. А самое главное – не решаясь отправиться патрулировать Хогвартс в одиночестве.        Гарри с Роном – на отработке у Трелони за то, что в шутку начали предсказывать друг другу дату следующего секса вместо изучения лунных циклов. Прилежность закостенелой отличницы не могла позволить Гермионе сорвать друзей – даже с Предсказаний! – просто ради того, чтобы они сопроводили ее во время патрулирования.        Единственный человек, на которого она могла рассчитывать, весь вечер был занят написанием проекта вместе со Снейпом.        А вот Малфой, чертов подонок, которого она ждёт уже сорок минут, кажется и вовсе забыл о том, что сегодня патрулирование.        Или не пришёл специально?        Гермиона вонзила ногти в мякоть ладоней. Стоять здесь не имеет никакого смысла, ведь очевидно – Малфой уже не придёт. Может быть он попивает свой чертов виски прямо в этот момент за стеной гостиной змеиного факультета и даже не думает о том, чтобы поднять свою задницу и заняться выполнением обязанностей.        Черта с два она спустит ему это с рук. Не в этот раз.        Она увидела в окне парящую над стадионом фигуру в тот самый момент, когда поднималась из подземелий, и ноги тут же повели ее вон из замка. Злость медленно закипала внутри, и Гермиона вылетела из дубовых дверей Хогвартса так стремительно, что едва не забыла с помощью акцио призвать своё пальто.        Зато как только она оказалась на морозном воздухе, то на пару мгновений забыла, куда направляется. В воздухе ленивыми стаями медленно кружились крупные снежные хлопья. Они ложились на землю ровным белоснежным полотном, переливаясь тысячей алмазов прямо под ногами.        Зима.        Даже воздух какой-то другой, с иным запахом. Свежий, холодный, ещё чуть-чуть и он обязательно станет напоминать о приближающемся Рождестве. Гермиона запрокинула голову, подставляя лицо снежинкам. Они касались щёк ледяными пальцами и тут же таяли, превращаясь в крохотные капельки воды.        Когда Грейнджер снова устремила взгляд в небо над стадионом, то не увидела ничего, кроме хмурых туч и миллионов снежных хлопьев, рябивших в глазах.        Может быть, будет даже лучше, если она не встретит Малфоя. Если он уже возвращается в замок из-за внезапно начавшегося снегопада и даже не думает о том, что Грейнджер битый час провела, топчась в холле подземелий.        Она глубоко вдохнула морозный воздух и, недолго поразмыслив, медленно двинулась в сторону стадиона. До зудящего чувства в кончиках пальцев ей хотелось хотя бы на полчаса остаться в полном одиночестве где-то за стенами замка. Тем более сейчас, когда сильнейший снегопад белоснежным пальцем манил ее вперёд, обещая помочь хоть на секунду отшвырнуть мысли об учебе, отравлениях и Малфое в дальний ящик.        Стадион был похож на огромное белое облако, спустившееся на землю. Уже завтра сюда прибегут кучки младшекурсников и от нетронутой белоснежной пелены останется лишь напоминание, запечатлённое в отпечатках чужих ботинок.        Гермиона прошла по стадиону вперёд, сминая подошвами скрипящий снежный ковёр. Пустые трибуны внимали каждому ее движению, и Грейнджер вдруг осознала, что никогда в жизни не была по эту сторону стадиона. Не так, как сейчас, конечно, а по-настоящему – когда сотни пар глаз впиваются в твоё лицо с трепетным ожиданием.        Она, к слову, очень даже сносно летала на метле, а Гарри научил ее парочке трюков, например, резко пикировать с небольшой высоты, на лету ловить волшебные мячики, раза в три превосходящие снитч по размеру, но уступавшие в скорости. Она любила летать, но была чертовски далека от любого спорта – всегда занимала почетное место на трибуне, пока все ее друзья, не считая Невилла, рассекали воздух на мётлах.        Она прошла почти половину стадиона, когда тёмное пятно на одной из скамеек привлекло ее внимание. Вглядевшись, она поняла, что продолговатым предметом была метла.       Черт!       От досады захотелось всплеснуть руками. Какова вероятность, что Малфой забыл метлу в снегопад и уже ушёл обратно в замок?        Злость давно отступила, и теперь меньше всего ей хотелось встретить слизеринца на пустом стадионе в поздний час. Она тут же развернулась и быстро засеменила в сторону замка по снегу, который теперь путался под ногами, затрудняя каждый ее шаг.       – Ты теперь и стадион патрулируешь?       О Ме-е-ерлин.       Малфой шёл ей навстречу из раздевалки для мальчиков, на ходу натягивая через голову толстый свитер.       – Ты не пришел на патрулирование, – отрезала Гермиона, когда он подошёл ближе. Вечно идеальная кожа была румяной, волосы растрёпанными, а глаза светились неизвестным Грейнджер выражением. Будто только что он сорвал куш и не мог поверить в то, что это произошло.       Все дело в квиддиче. В единственном занятии на свете, которым Малфой горел.       – У меня появились дела поважнее, – Драко спокойно пожал плечами. – Ты пришла, чтобы попросить меня проводить тебя до твоей спальни?       – Будто ты не понимаешь, зачем я пришла, – раздражение заклокотало в глотке.       – Так просвети меня, Грейнджер.       Он над ней смеялся. Мерлин, она ждала его целую вечность в этой чертовой темноте, а он смеялся.       – Я пришла спросить, есть ли в тебе хоть капля ответственности, Малфой? – вырвалось у Гермионы. – Конечно, разочаровывать уже вошло у тебя в привычку, но относиться к своим обязанностям так наплевательски даже сейчас, когда в Хогвартсе…       – Тебе доставляет особое удовольствие портить своим присутствием воздух рядом со мной, Грейнджер? – он резко перебил ее, взмахнул палочкой и призвал метлу. Та со свистом миновала девушку и в вертикальном положении застыла прямо рядом с Малфоем. – Или ты зарабатываешь на жизнь, заменяя громовещатели?       – Почему ты все время ведешь себя как сволочь? – Гермиона презрительно скривилась. – Тебе нужно научиться хоть иногда принимать правильные решения. Это не сложно. Надо всего лишь включать мозг.       Драко фыркнул. Легкость и свобода, которые наполняли его каждый раз, когда он летал, все ещё весело гуляли по венам, и даже Грейнджер вызывала в нем сейчас больше смеха, чем злости.       – Правильные решения – это шататься с тобой по пустому замку?       – Правильные решения – это соблюдать свои обязанности и хотя бы пытаться искупить все то, что сотворили... вы. Вы все.       Вы все.       Спасибо, Грейнджер, что напомнила – ему не убежать от прошлого. Как говорил Волан-де-Морт – приспешник навсегда остается приспешником. Вот только почему он, Драко, должен расплачиваться за их грехи? Почему он, тот, кто десятки раз заносил лезвие над сонной артерией, потому что смерть казалась единственным выходом. Лучше умереть, чем служить ему. Умереть, чем убивать. Умереть, чем пытать других и позволять пытать себя.       Его останавливали только родители. Страх за то, что расплачиваться придется им.       И вот – пожалуйста – расплачивайся ты, Драко. Потому что на твоей руке клеймо, которое и адским пламенем не выжечь.       Драко с силой стиснул зубы. Одернул свитер, шумно вдохнул через нос, наконец-то почувствовав их. Раздражение. Злость. Она не понимает. Не имеет права так говорить.       – Давай ты просто съебешься и не будешь портить вечер ни мне, ни себе, окей? Башка от тебя трещит, Грейнджер.       – Только если завтра ты заменишь на патрулировании Забини.       – А иначе – что? Задушишь меня грязнокровкиной вонью до смерти?       Он не стал дожидаться ответа и резко обошел Грейнджер, чтобы забрать на другом конце стадиона снитч. Он мог бы призвать его с помощью акцио, но не хотел оставаться рядом с гриффиндоркой ни на секунду дольше, потому что чувствовал, как яд снова начал травить его кровь.       Не хватит и вечности, чтобы он привык к этому ощущению. К нему невозможно привыкнуть. Невозможно принимать за должное, когда злость и раздражение вдруг смешиваются с теплым наваждением, с желанием прикоснуться, пульсирующими в метке. Драко словно разрывало на две части, как мятый пергамент.       – Какая же ты сволочь! Ты мерзкий, Малфой! Мерзкий! – ее голос внезапным криком коснулся его ушей. Грейнджер, даже чувства отмеряющая по линейке, вдруг взорвалась. Он изумленно обернулся, вглядываясь в ее лицо.       Крепко сжатые кулаки будто кричали о злости, которая кипела в ней в этот момент. Брови сдвинуты, уголки губ напряжены, и вся она – тонкая струна, так натянута, что даже не хватило бы сил за неё дернуть. Она не в первый раз злится на него – но так сильно, едва держа себя в руках, – в первый. Словно его слова стали для нее последней каплей.       И в самом деле, его грубость, которую она обычно пропускала мимо ушей, превысила ее терпение настолько, что захотелось кричать. От несправедливости. От того, что сколь сильно она ни ненавидела человека, она не опускалась до грязных оскорблений, которыми он обычно лупил ее по щекам. Всегда держала лицо. Пыталась. Закрывала глаза на все, что бы он ни говорил, или отвечала, взвешивая каждое оскорбление, боясь пересечь черту. А он ведь ни на секунду не задумывался о словах, а лишь выбирал те, что уколют побольнее, снесут с ног.       Она пришла сказать, что его безответственность ставит под удар безопасность других людей. И ее, гермионину безопасность, тоже. Она, наверное, слишком много берет на себя, но она чертова староста – это ее работа. Следить, чтобы соблюдался порядок, студенты не шастали по ночам по коридорам, приходили на отработки, чтобы, мать его, Малфой хотя бы для директора школы делал вид, что соблюдает ее указания.       Она ждала, что он отшутится или промолчит, потому что он уже сто лет, блин, молчал. Даже не смотрел на нее. Игнорировал ее, заставляя ее думать, что она чертова мебель.       Но Драко смотрел на неё сейчас, считывая с ее лица каждую мысль, проносящуюся в голове. Смотрел, казалось бы, как на растение под микроскопом, и в то же время Грейнджер казалось, что он все еще смотрит куда-то сквозь нее, словно она была прозрачной. Малфой правда смотрел, но все, что он видел – ее румяные щеки, блестящие горькой обидой и жгучей злостью глаза. А ещё снег. Повсюду. На ее волосах, пальто, ресницах – все в белых хлопьях, больших, пышных. Они кружили вокруг них, касались ледяными пальцами лица, мягко оседали на одежде.       Крупная снежинка коснулась ее алой щеки, тут же превратившись в крохотную каплю. Протянешь руку – и смахнёшь ее с кожи. Даже шаг делать не нужно. Всего лишь одно движение – и метка наполнится теплом.       Что-то внутри заныло, заунывно и зудяще, напоминая Малфою, что он пленник собственного тела. Разум испытывал к ней привычную неприязнь, но тело рвалось, стремясь прикоснуться к ее коже.       Возьми себя в руки, Малфой. Посмотри на неё – будь у тебя хоть сотня меток, неужели ты поддашься им ради этого?       Он нарочито презрительным взглядом снова скользнул по ее лицу. Веснушки, тонкие брови, маленькие губы, вздёрнутый нос, тёмные глаза, не знающие туши, пушащиеся пряди волос, вылезающие из ворота пальто. Она вся – воплощение того, что он в женщинах не любил, находил заурядным. И кровь в ее венах служила лишь вишенкой на торте его неприязни, а не самим бисквитом.       Сработало – метка заткнулась. В этот раз он её переспорил.       – Поэтому ты пялишься на меня уже месяц, а, Грейнджер? – уголки губ Драко поползли вверх. – Потому что я мерзкий? Или потому что ты, маленькая грязнокровная дрянь, кончаешь по ночам, представляя лучшего друга своего парня?       Он видел, как с каждым словом, вырывавшимся на морозный воздух, ее глаза расширялись. Впервые Грейнджер хлопала ресницами и не знала, что сказать.       – Просто вали к черту, Малфой, понятно? – тихо произнесла она ему в спину, когда он снова зашагал прочь. Он почти почувствовал, как ярость в ее голосе врезалась между лопаток тысячью лезвиями. – Твой папочка проведёт тебе там экскурсию.       Черт бы тебя побрал, Грейнджер.       Кто тянул тебя за твой блядский язык?       Эти слова показались ударом в макушку. Бессознательная злость вспыхнула в его груди словно по щелчку. Заполнила все его существо, как податливый сосуд.       – Не смей. Говорить. Про отца, – четко, по слогам, делая ударение на каждом слове. Его голос – змеиное шипение, а глаза, всегда блекло серые, полыхнули огнём.       Драко сам не заметил, как ее лицо вдруг оказалось в паре метров от него, и Грейнджер сделала маленький шаг назад, пугаясь – то ли собственных слов, то ли Малфоя.       – Только одному человеку позволительно говорить о моем отце, тупая ты сука, – прошипел он, сжимая кулаки. – Поэтому закрой свою гнилую пасть, грязнокровка, и съебись сейчас же.       Ее дурацкий вздёрнутый нос взлетел на пару сантиметров в воздух. Карие глаза засветились смесью испуга и вызова. Снег облепил ее волосы, и она встряхнула головой, смахивая его с прядей.       – Ты просто трус, – тихо, но твердо произнесла она. – Тебе проще затыкать всем рот своими бестолковыми оскорблениями, чем посмотреть правде в лицо и признать, что твой отец был подонком. И ты недалеко от него уходишь. Даже не стараешься.       – Ебанная дура, – Драко прыснул, и Гермиона едва не вздрогнула, услышав, насколько угрожающе прозвучали эти слова. Будто он был готов вцепиться ей в глотку в ту же секунду. – Что тебе, блять, не понятно, когда тебе говорят заткнуться, Грейнджер?! Твоя мать вообще не объясняла тебе значения слов?       – Моей матери не пришлось объяснять мне значение слова «заткнись», потому что она любит меня, в отличие от…       Это была последняя капля, и они оба поняли это, как только Драко почувствовал горячую пульсацию под пальцами, а Грейнджер – как ледяные фаланги впились в ее шею. Она не произнесла последнее слово, напрочь забыв о том, что говорила, в ту же секунду, когда лицо Малфоя застыло прямо над ней, а его рука с пугающей силой сжала горло.       Это произошло так быстро, что ее глаза расширились от испуга, а сердце заколотилось в бешеном ритме, словно она пробежала сотню миль. Дышать стало тяжелее.       – Когда я говорю заткнуться, надо заткнуться, – прорычал Драко, нависая над ее лицом.       – Отпусти, – Гермиона испуганно вцепилась руками в ладонь Малфоя. Он держал ее достаточно сильно, чтобы затруднить дыхание, но недостаточно, чтобы полностью перекрыть кислород.       – Ты поняла меня?       – Отпусти!       – Отвечай! – рычанием.       – Малфой! Отпусти немедленно, ты мне противен!       Он замер. Посмотрел ей в глаза впервые за весь вечер. Гермиона увидела, как уголки его губ поползли наверх, пока снег медленно парил над его головой.       А потом от потрясения Гермиона на несколько секунд забыла, что человеку необходимо дышать.       Малфой прикрыл веками расширенные зрачки перед тем, как его сухие губы коснулись ее рта. Быстро, решительно, не дав Грейнджер ни секунды на то, чтобы осознать, что происходит. Она замерла с распахнутыми глазами, чувствуя чужие губы на своих губах.       Мягкие.       Наконец она вздрогнула, и Малфой, кажется, вздрогнул вместе с ней. Она – от неожиданности и ужаса, граничащего с отвращением. Он – от ярости, которая сочилась из каждой клетки его тела и обжигала кожу, подобно кислоте, источаемой разбушевавшейся жасминовой ветвью. Весь мир, казалось, потерял целостность и носился вокруг них миллионами осколков, потому что – невозможно. Абсурдно. Потому что Малфой грубо поцеловал верхнюю губу Грейнджер, заставляя ее закрыть глаза. Потерся о неё, поцеловал снова, скользнул влажным языком. Неосязаемым ударом выбил воздух из ее лёгких. Он ждал, когда она ответит ему. Ждал, вгрызаясь своей ядовитой горечью в неподвижные губы.       Гермиона сделала судорожный вдох. И почувствовала запах.       Знакомый.       Парфюм, запах которого она не смогла бы описать и за всю жизнь. Она до последнего не могла вспомнить, где встречала его раньше, но сейчас, втянув через нос горький аромат прямо в легкие, она четко знала – этот запах может принадлежать только Малфою.       Тот же запах был на ее одежде, когда она проснулась в больничном крыле после отравления. Запах Драко Малфоя, на груди у которого она повисла всего на минуту. Он словно впитался в ее существо, подобно радиации.       Она готова была убить себя за это признание, но это был лучший аромат, который ей доводилось слушать. И к черту то, что принадлежал он Малфою. Малфой его не заслуживал. Точка.       Сердце сходило с ума, отбивало чечётку о ребра и подобно дилетанту пропускало сразу несколько ударов. В голове у Гермионы образовалась вязкая каша. Она ощущала теплые мягкие губы, влажность языка, холод снега, касавшегося лица, и руку Малфоя, прожигающую кожу. А еще она чувствовала неприязнь. Глубокий шок.       Рука Драко переместилась с горла на ее затылок, до боли сжала волосы прямо у корней. Гермионе захотелось оттолкнуть Малфоя, прервать эту пытку, выблевать его вкус, но она лишь носом втянула недостающий кислород. А потом приоткрыла губы. Поцеловала в ответ, позволив любопытству взять верх. Потому что в голове прозвучало решительное «к черту».       К черту. Она сделала выбор. Позволила себе забыть, что это язык Драко Малфоя ловко выводил узор на ее губах. И в то же время позволила дрожать всем существом от того, что поцелуй с ним внезапно превратился в фейерверк, взрывающийся у неё в голове, потому что он был чем-то новым. Был лаской, граничащей с ненавистью.       Гермиона мягко обвела нижнюю губу Драко кончиком языка, пробуя на вкус свои эмоции от этого действия. Она в их дуэте – осторожность. Он – кусающая тонкую кожу настойчивость.       Она почувствовала вкус травяного чая на языке. Того самого, что пьют все спортсмены во время тренировок. Избавляет от жажды лучше любой воды. Он должен был вызвать у Грейнджер тошноту, но она лишь отметила его про себя с холодной наблюдательностью. Она даже не знала, что можно целоваться вот так – не чувствуя. С холодной головой. И она сама не заметила, каким резким стал их поцелуй. Будто Драко, вгрызаясь в ее губы, пытался до последней крупицы вылакать из неё жизнь, отомстить за каждое слово, пришедшееся ему не по душе. А она, превратившись в воплощение любопытства и инстинкта, терпеливо отвечала на каждое движение, которое он совершал.       Малфой разорвал поцелуй так же резко, как и впервые докоснулся до ее губ. Отлетел на несколько шагов назад. Криво улыбнулся.       В ту же секунду мокрой кожи коснулся морозный воздух, возвращая толику здравого смысла. От осознания того, что сейчас произошло, Гермионе захотелось истерически захохотать. Ужас стукнул ее под дых – она целовалась с Малфоем.       С Малфоем.       Он, остановившийся в двух метрах от неё, смотрел на неё так холодно, будто наслаждался удачно поставленным экспериментом. Будто ее оцепенение, держащее ее в тисках, доставляло ему высшую степень удовлетворения.       А ещё улыбка. Так не сочетающаяся с выражением его глаз. Злая, насмехающаяся, самодовольная.       Он поднял руку и демонстративно вытер губы. Белые кристаллики снежинок покоились на его плечах и волосах и выглядели так гармонично, будто их место всегда было там.       – Вот так я тебе противен, Грейнджер?       Его голос в морозной тишине показался ей ультразвуком, лопающим перепонки. Она выпрямила спину, пытаясь стряхнуть с себя не отпускающее ее потрясение.       – До тошноты.       Звонкий смех вырвался из его глотки. Он снова сделал к ней шаг, но вдруг остановился.       – Поэтому ты пыталась залезть своим языком мне в череп? – его глаза лихорадочно заблестели, а голос прозвучал… весело? – Неудивительно, что с такими поцелуями даже рыжий щенок тебя бросил.       Он ждал, что она в ту же секунду развернётся и убежит, но она лишь заправила за ухо прядь волос с таким видом, будто слушала лекцию на зельеварении. Теперь уже ее губ коснулась улыбка, легкая, торжествующая, внезапно превратившаяся в оскал.       – Это ты поцеловал меня, Малфой. Проблема не в том, что я ответила, а в том, что это ТЫ поцеловал грязнокровку.       Драко прыснул, собравшись что-то сказать, но Гермиона стремительно развернулась и зашагала прочь со стадиона. Уже у ворот Малфой снова ее окликнул.       – Грейнджер! Передавай Забини привет!       И это были первые его слова, которые действительно попали в точку, будто проделали дыру у неё в спине.       Забини. Черт.

***

      – Как патрулирование? – спросил Блейз, как только отъехавший в сторону портрет услужливо пропустил Грейнджер в гостиную старост.       Она вздрогнула, не ожидая увидеть мулата в Башне. Замялась на секунду, сделала глубокий вдох.       «Даже не вздумай придавать выходке Малфоя и малейшее значение, Гермиона. Не смей», – снова всплыли в голове слова, которые она повторяла снова и снова, как мантру, пока шла в Башню.       – Никак, – коротко ответила она и плюхнулась на диван рядом с Блейзом, предварительно отшвырнув мокрое пальто на кресло у камина.       Брови мулата поползли вверх.       – Ну и кто на этот раз выиграл в негласном конкурсе на самое дурацкое оскорбление?       Гермиона закатила глаза.       – Никак значит никак, Забини, – как можно спокойнее постаралась ответить Грейнджер. – Он не пришёл.       – Ты патрулировала одна? – удивление и тревога задребезжали в его голосе.       – Я ждала его целый час и ушла в Башню.       Блейз помолчал несколько секунд, а потом устало потёр глаза и отбросил пергаменты, лежащие у него на коленях.       – Нужно было отправить мне патронус или летающую записку, я бы…       – Блейз, – перебила его Гермиона. Она пододвинулась ближе к нему, уперевшись в тёплый подтянутый бок. Он инстинктивно приобнял ее за плечи. – Это не твои проблемы, если Малфой не способен справиться с элементарными обязанностями. Просто забудь.       Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как Забини борется с желанием высказаться о произошедшем. Гермиона знала – он бы обязательно стал ругаться.       Если бы он только знал, что проваленное патрулирование – это меньшее, о чем стоит думать.       Гермиона прикрыла глаза, слушая размеренное дыхание Блейза. Спокойствие, которое он всегда дарил ей, отравлялось чувством вины, сжирающим изнутри. Она запретила себе даже думать о том, что произошло на поле, но если мысли получалось отогнать подальше, то фантомные ощущения то и дело снова касались ее губ и затылка.       Рассказать Забини – значит перечеркнуть не только ее отношения с ним, но и лишить его друга. Даже если друг конченый придурок.       Поднимаясь по лестнице в замке, она приняла, пожалуй, единственное верное решение – забыть как страшный сон глупый малфоевский выпад и ее временное помешательство. Она была в шоке, Малфой – захотел поиграть. Все. Точка.       – Как прошёл день? – спросила она, не открывая глаз. Крепкие руки Забини уверенно обнимали ее, и это было именно то, в чем она нуждалась – раствориться в теплоте мулата, вытеснив из головы то, что с ней произошло.       – В который раз убеждаюсь, что Снейп любитель трахаться без смазки, – протянул Забини. – Он четыре раза отказывался принимать мой проект, над которым я работал с ним же.       – Почему?       – Я забыл дописать знак процентов в одной из пропорций. Не поставил нижний «нолик».       Гермиона весело прыснула и слегка привстала, заглядывая Забини в глаза. Они были тёплыми, со смешливым выражением в тёмной радужке.       – Можно задать тебе один вопрос? – тихо произнесла она.       Блейз кивнул.       – Как так вышло, что ты вырос в чистокровной семье, а сейчас обнимаешь меня?       Парень прыснул, словно она сказала глупость, и улыбнулся.       – Как так вышло, что ты выросла в белокожей семье, а сейчас обнимаешь меня?       Он не добавил больше ни слова, но Гермиона поняла все, что он хотел сказать. Будто это было единственным, что она хотела от него услышать.       – А твой день как прошёл? – шепотом спросил он.       Вместо ответа она медленно потянулась к его лицу, положив одну руку ему на грудь. Замерла на мгновение, но коснулась его губ, легко и осторожно, пытаясь вложить в поцелуй всю благодарность за те эмоции, что он ей дарит.       Губы Блейза пухлые, очень мягкие и нежные. Он в ту же секунду обхватил ладонью ее щеку, притягивая Гермиону ближе, и она охотно поддалась, не чувствуя больше ни толики оцепенения и шока, настигнувших ее получасом ранее.       Она чувствует, что Забини изо всех сил пытается быть осторожным, и сама углубляет поцелуй, будто давая понять: «можно». Он отвечает сиюминутно, властно сминая ее губы своими.       Как странно – два поцелуя, настолько непохожие друг на друга, и все в один день. Холодный, мерзкий, будоражащий своей неожиданностью, и горячий, желанный, успокаивающий.       Будто она была одним человеком, но тут же перевоплотилась в кого-то другого...       Черт возьми.       Гермиона резко отстранилась, ловя на своём лице удивленный взгляд Забини. Ее глаза в ужасе расширились, и она посмотрела мулату в лицо, словно попыталась прочитать на нем ответы на ее вопросы.       – Я знаю, кто отравитель, – резко выдала она.       – Что? – Забини свел брови, а потом невольно закатил глаза. – Черт, Грейнджер, ты серьезно? Сейчас?       – Человек, которого я видела, не использовал оборотное зелье, чтобы стать Фредом.       – Ты всегда разгадываешь загадки, когда целуешься?       – Приворотное зелье обязательно включает в себя волос человека, так? В коридоре точно был не Джордж, а Фред, я готова поклясться. Кто способен перевоплотиться в кого угодно, и мертвого, и живого? Без зелий и заклинаний?       – Блять, – выдохнул Блейз, и ошарашенное выражение расцвело на его лице. – Как мы могли не…       – Метаморфомаг. Прямо у нас под носом, – твёрдо произнесла Гермиона и вскочила с дивана, сбросив с себя руки мулата. – Срочно к Снейпу.