Жасминовая ветвь

      Она чувствовала себя красивой. Настолько, что признавалась в этом самой себе.       Гермиона провела пальцами по мягкой податливой ткани, чувствуя, как нежный атлас нагревается от соприкосновения с ее кожей. Коротким жестом прошлась по манжетам, словно проверяя, везде ли платье село, как нужно. Но платье было прекрасным. Она не могла с этим поспорить, убеждаясь в этой простой истине все тверже с каждой секундой, что смотрела на себя в зеркало.       Ей казалось, что она видела его в первый раз, потому что затуманенный послевоенной суматохой разум не оставил ей ни единого воспоминания о том, как оно выглядело. Оно тогда было неважным – сразу же отправилось висеть в чехле в одном из шкафов Молли Уизли, пока Рон не вырвал его из забвения.       И, о Мерлин, как же она была ему благодарна.       Привыкшая к однотипной школьной форме, джинсам и свитерам, Гермиона чувствовала себя так, словно ее поместили в чужое тело – настолько ей было непривычно видеть себя другой.       – У тебя глаза светятся, – промурчала Уизли из-за спины Гермионы, закрепляя ее волосы шпилькой. Грейнджер до сих пор не до конца понимала, как подруге так легко удавалось превращать ее буйные, постоянно пушащиеся кудри в аккуратную, элегантную прическу без единого намека на привычный беспорядок. – Готово. Кра-со-та.        Лишенная необходимости стоять неподвижно, Гермиона тут же отвернулась от зеркала, словно смутившись собственного самолюбования. Джинни убрала ненужные шпильки в шкатулку, громко захлопнула деревянную крышечку и широко улыбнулась.        – Даже здорово, что ты не смогла пойти с нами в Хогсмид, – сказала она. – Вряд ли ты нашла бы там что-то получше.       Гермиона задумчиво кивнула и улыбнулась. Даже если бы она пошла с подругой по магазинам, то ее ничтожного запаса галлеонов вряд ли хватило бы и на приличные туфли.       – Тебе помочь с прической? – спросила она больше из вежливости, потому что Джинни даже с завязанными глазами справилась бы лучше, чем Гермиона с помощью магии. Как и ожидалось, подруга отрицательно помотала головой.       – Это с твоими волосами даже чары не справляются, – мягко усмехнулась Джиневра. – Со своими я разберусь за две минуты.       И, словно в подтверждение своих слов, Уизли взмахнула палочкой, прошептав простое заклинание, и густые рыжие пряди опустились на ее плечи красивыми крупными локонами. Джинни повертелась на месте, лукаво улыбаясь подруге.        – Ты красавица, – искренне выдохнула Гермиона, с головы до ног оглядывая девушку напротив, едва не светившуюся изнутри. Платье подруги было полной противоположностью наряду Грейнджер: густого бордового цвета, расшитое крохотными сверкающими камешками, напоминающими рубины. Они искрились, отражая каждый луч света, что попадал на тончайшую сетку, сопровождая своими отблесками каждое движение Джинни. На Уизли практически не было украшений – их заменяло переплетение лепестков сливы и плюмерии, обрамлявшее худое предплечье.        – Мы будем слышать это весь бал, Грейнджер, – самодовольно фыркнула Уизли. – Так что приготовься.        Гермиона ничего не ответила, снова неосознанно покосившись на зеркало. Задержала дыхание. Вновь провела ладонью по гладкости атласа. Ее платье было простым и этим нравилось ей еще больше. Теплый бежевый цвет мягко обрамлял ее тело множеством мелких складок, струившихся по бедрам и широким рукавам, схваченным на запястьях высокими манжетами с жемчужными пуговками, длинным разрезом до бедра оголял ее левую ногу и прикрывал грудь скромным прямоугольным вырезом, открывающим ключицы. Нежно. Легко, не стесняя ее движения.       – Обувайся, – произнесла Джинни, с улыбкой наблюдая за подругой. – Забини, наверное, тебя уже ждет.       Забини. Эта фамилия покалыванием отдалась в кончиках ее пальцев, снова и снова возвращая Гермиону в их разговор, перед которым ей казалось, что она неминуемо пойдет на бал без пары. Что она в целом останется без друга, ставшего ей настолько близким, что его отсутствие ощущалось бы на живую вырванным из Грейнджер органом. Но Блейз, как всегда, оказался лучше, чем она себе представляла. Блейз, как всегда, оставался Блейзом.        В то утро она мялась у двери, выкрашенной белой краской, уже трижды занося над ней руку, чтобы постучать. Гермиона тяжело выдохнула и уткнулась лбом в гладкое дерево, покрытое крохотным налетом осевшего на нем пара. Глубокий вдох – и мускусный запах парфюма Забини наполнил легкие. Раньше он дарил спокойствие – а сейчас сеял панику в каждой клеточке напряженного тела, словно был первоклассным раздражителем.        Грейнджер не была уверена в том, что ее решение правильное, но она знала на тысячу процентов, что оно – единственное. Ее выворачивало наизнанку при мысли, что она будет вести себя с Блейзом так, словно ничего не произошло. Что она будет врать ему в лицо, пугаясь каждого появления Малфоя в поле зрения, словно он бладжер, направленный прямо в ее голову.       Так нельзя. Не с Забини.       Еще несколько недель назад она думала, что они с Блейзом – герои сладких россказней об истинных, нашедших друг друга благодаря старостату, а сейчас стояла, облокотившись лбом о его дверь в их общей ванной, не смея постучать и не веря, что это происходит действительно с ней. Потому что этот стук – конец. Точка в их дружбе, ценность которой она в полной мере осознала лишь этой ночью, ворочаясь без сна на горячих простынях. Забини – это укрытие, которое она собиралась разрушить.       Уже разрушила.        Гермиона услышала, как хлопнула дверца шкафа в спальне Забини, и этот звук словно придал ей уверенности, встряхнув ее за плечи. Она в четвертый раз вскинула кулак над дверью и быстро постучала, почти ощущая, как с каждым стуком сердце пропускает удары.        Она ожидала услышать голос мулата, который пригласит ее войти, но дверь вдруг распахнулась, заставляя Грейнджер так и замереть с застывшим в воздухе кулаком, которым она прикасалась к деревянной поверхности.        – Что-то случилось?       – Я могу войти? – быстро отчеканила девушка, не смотря на Забини. Он сделал шаг в сторону, пропуская гриффиндорку в сверкающую изумрудом и серебром спальню.       Она замерла посреди комнаты, которая была как две капли воды похожа на ее собственную, только пестрила другими цветами. И запах был иным – свежая нота ромашкового чая и агрессивность мускуса. Глубоко вдохнуть, чтобы запечатлеть в памяти. Расправить плечи и, словно испугавшись, что решительность покинет ее уже через несколько секунд, потому что Грейнджер гнала мысли о прошлом вечере так яростно, словно они прожигали ткани, выпалить:       – Вчера приходил Малфой, – торопливо отчеканила она. – Он мне все рассказал.       – Я знаю, – ответил Забини аккуратно и обошел девушку, вставая прямо перед ней. Она уткнулась взглядом в черную рубашку, слегка натянувшуюся на груди, не смея поднять на Блейза глаза. – Может, присядешь? Я бы, конечно, предпочёл предложить тебе прилечь, но, судя по твоему лицу, после этого предложения прилягу я. На лопатки.        Гермиона, хоть и оценила нелепую шутку Забини, промолчала, не в силах заставить мышцы на лице дрогнуть в подобии улыбки. Она мысленно считала стежки на пуговице, что глянцевым кружком выделялась на рубашке мулата, и уже собиралась сделать несколько шагов в сторону кровати, но конечности словно одеревенели, пригвождая ее к полу.        – Я понимаю, что это не лучшая новость, Грейнджер, – вдруг серьезно произнёс Блейз.        Гермиона медленно подняла на Забини глаза, но, не сумев себя пересилить, остановилась взглядом на смуглой шее. Ей было… невыносимо. Не больно или тяжело, а просто так, словно ее не должно быть здесь. Словно она проснулась в романе писателя-абсурдиста, переживающего экзистенциальный кризис, и чувствовала тошноту от одного только соприкосновения с миром реальным, отвергающим ее, как лишнюю фигуру на шахматной доске.        Она хотела бы стоять здесь, в изумрудной комнате, перед своим парнем, пытаясь переложить на него часть тяжести новости, огорошившей ее меньше суток назад. Она хотела считать связь с Малфоем самой большой из своих проблем, потому что она и правда была катастрофична. Катастрофа в условиях настоящего апокалипсиса, который начинала представлять из себя ее собственная жизнь. Бардак. Дешевый бульварный детектив.        – Что случилось, Гермиона? – настойчиво спросил Забини, не услышав от девушки ни слова в ответ. – Если Малфой тебя обидел, ты можешь рассказать…        – Нет, – гриффиндорка вдруг быстро мотнула головой и машинальным привычным жестом вогнала ноготь в подушечку большого пальца. – Я хотела рассказать тебе… кое о чем. Но не могу собраться с мыслями.        – Сядь, – Блейз снова махнул рукой в сторону кровати, и в этот раз Гермиона подчинилась, опустившись на самый краешек, словно из мягкой обивки торчали иголки. Забини сел рядом, выжидающе смотря Грейнджер прямо в лицо. Ей показалось, что какая-то быстрая, едва уловимая тень вдруг скользнула по лицу мулата, словно выдавая понимание. Словно он догадывался, о чем она хотела рассказать, но это было невозможно.        – Мы разговаривали о связи истинных, и он показал мне, как ощущается метка. С помощью легилименции. Мне нужно было просто коснуться его руки и открыть свой разум, чтобы... Я не знаю, как, но… Мерлин. Это было так глупо с моей стороны.       Она сама не заметила, как слова бессвязным потоком засквозили по комнате. Она целую ночь репетировала, что скажет Блейзу, и сейчас наблюдала, как ее планы растекаются бесформенной массой, как песочный замок, на который вылили ведро воды. Ошметки чего-то стоящего.       – Успокойся, окей? – едва не по слогам произнес мулат, смотря на нее с настороженной внимательностью. – Я не кусаюсь, Гермиона. Просто расскажи все по порядку.        Грейнджер смотрела на него, на его подбородок, плечи, кисти, отчаянно избегая зрительного контакта и широко распахнув глаза. Она понимала, почему он – лучший друг Малфоя. Почему он стал и ее другом тоже. Потому что Забини умел слушать, за одно мгновение меняя задорное выражение в радужке на понимание. На готовность понимать. И она платила ему тем, что сидела перед ним, неосознанно сминая в ладонях ткань кофты. Готовясь плюнуть ему в душу, потому что такое – не прощается.        – Мы говорили о метке, когда Малфой сказал, что он знает, как показать мне ее влияние, – глубоко вздохнув, произнесла Гермиона. – И я согласилась.       Она замолчала, не в силах выдавить из себя ни слова больше. Словно внутри у нее был установлен счетчик, отсчитывающий лимит.        – И тебя это беспокоит? – Забини нахмурился. – Он влез в твои воспоминания?       – Это беспокоит меня, потому что из-за метки я потеряла контроль. Это лучшее, что я чувствовала в своей жизни, Блейз, но я словно… словно лишилась способности думать, словно метка и все эти ощущения…       Гермиона снова запнулась, пряча глаза. Она не могла. Она до сих пор слабо понимала, что произошло, потому что то, что она чувствовала прошлым вечером, было настолько неземным и необъяснимым, что эти ощущения невозможно было облечь в слова. Жаркие волны экстаза смотрели на нее из-под прикрытых век, как на африканского ребенка, который впервые в жизни увидел снег: наслаждайся, глупое дитя, но даже не пытайся объяснить то, что с тобой происходит. Ее мысли разбегались от нее, как испуганные кролики от скалящегося хищника, и если она бежала за ними, то неизменно натыкалась на Драко. Забини молчал, давая ей время подобрать слова, и Грейнджер захотелось расхохотаться от собственной глупости. Весь ее рассказ сводился к трем словам, которые были настолько очевидны, что крутились на языке, оставляя на нем ожоги. Она повторяла их ночью, не размыкая губ и ужасаясь каждому их звуку. Потому что за звуками следовали образы, а за образами – ощущения. Те самые, которые не давали ей надышаться, одним только восторгом перекрывая кислород.        Три слова. Девять слогов.        – Я поцеловала Малфоя.        Она сказала. Она сказала это.        Она сказала это, вот только камень, лежащий у нее на плечах, не свалился с них с гулким стуком, а преобразовался вдруг в бездну, глухую, чернеющую, распластавшуюся у нее в груди. Она выпускала из темноты сотни демонов, которые впивались в Грейнджер клыками, и она вдруг почувствовала боль. Глубокую, ноющую под ребрами, в ту же секунду сделавшую ее вдохи тяжелыми и прерывистыми.       – Я не знаю, как это произошло… – она задержала дыхание, чтобы подавить рвущийся наружу всхлип, но он все равно тихим жалким звуком прервал ее слова. – Малфой, он… он последний человек на свете, с которым… Мне так жаль, Блейз, я так хотела бы, чтобы ничего не произошло, но я…        – Грейнджер, – тихо оборвал ее Забини, и вдруг накрыл ее ладони своей, заставив Гермиону вздрогнуть. – Иди сюда.        Он потянул ее за руку, заставляя встать, и она, подобно тряпичной кукле, податливо уткнулась щекой ему в грудь, наверняка оставляя мокрые пятна на черной рубашке. Она не заслуживала этого. Она должна была быть выставленной из этой комнаты, но она почувствовала теплую ладонь Забини у себя на лопатках. Как электрошок, пронзивший ее тело, из-за которого из горла вдруг снова вырвался уродливый звук.        – Вы истинные, Гермиона, – вполголоса произнес Блейз. – Я, конечно, не в восторге, но я не Вислый, чтобы обвинять тебя в этом.        В его голосе не было злости. Не было жгучего ехидства, к которому она была в глубине души готова. В его голосе звучал он сам. И Гермионе захотелось спрыгнуть с астрономической башни, потому что его понимание и тихая ласка – это слишком. Слишком для нее, чувствующей вину так отчетливо, словно она была вытатуирована у нее на коже. Вину за то, что ей понравилось. Понравилось быть не с Забини.        И самое ужасное то, что ей потребовалось всего лишь двадцать минут в тишине, чтобы признаться в этом самой себе.        Спустя некоторое время Блейз выпустил ее из объятий и призвал кубок, тут же наполнив его водой. Она сделала большой глоток, ощущая, как только через несколько бесконечных минут дыхание начало приходить в норму. Блейз снова опустился на кровать, и она села рядом с ним, чувствуя его взгляд на своем лице.        – Мама всегда учила меня, – едва выровнявшимся голосом начала она. – Что предательство, совершенное в любом состоянии, все еще остается предательством. Метка не оправдание.       – Я не пытаюсь оправдать тебя, – Забини фыркнул. – Я не мать Тереза, Грейнджер, и, поверь, я не побегу записывать новость о том, что ты целовалась с моим другом, в свой личный дневник и рисовать вокруг сердечки. Это хуево, Гермиона, ты это хочешь услышать? Или в чем цель того, что ты сейчас пытаешься настроить меня против тебя?       Он выдержал паузу, но девушка на него не смотрела, стискивая кубок в руках. Думая о том, что ей было бы немного легче, если бы Блейз на нее накричал в своей саркастичной колкой манере. Это не смогло бы сломить ее гриффиндорской гордости, но она была бы к этому готова. А к его ладони на своих лопатках – не была.        – Вы связаны древнейшей магией, сущность которой до сих пор не изучена. И если ты считаешь, что могла совладать с ней, то у меня, Грейнджер, есть к тебе несколько вопросов. Вы с Малфоем стоите друг друга, правда, – Гермиона слышала, как Забини усмехнулся. – Ваше самовнушение уже может переплюнуть реддловский империус, потому что взглянуть правде в глаза – занятие, видимо, недостойное.        – Я не могла знать об этом, – покачала головой Грейнджер, понимая, к чему клонит Блейз.        – Ты могла сложить два и два, но ты, как и я, верила каждому слову Малфоя, потому что для тебя это было удобно. И для меня тоже.       Она не знала, что ответить на его слова. Потому что она хотела их опровергнуть – но не находила опровержений. Забини был прав. Ей было удобно верить во все, что говорил Малфой, потому что мысль о том, что он ее истинный, не была из тех, с которыми она смогла бы легко справиться. Она была абсурдной на атомном уровне, и сейчас абсурд – это то, во что превращался каждый прожитый ею день.       Годрик.        – Я не хотела делать тебе больно, – наконец произнесла Гермиона. Она впервые за несколько минут подняла на Забини глаза, ожидая встретиться с колючим взглядом темных радужек, но он смотрел на неё с яркими искорками в зрачках и предельной сосредоточенностью. – Мне даже мысль о том, что Малфой мой истинный, не казалась такой тяжелой, как мысль о том, что ты отвернёшься от меня.        Блейз кивнул, давая ей понять, что он внимательно вслушивался в каждое ее слово, и провел пятерней по коротким черным кудрям.        – Я знаю, что это настоящее дерьмо, Грейнджер. Это не та новость, которую мне хотелось бы от тебя услышать, правда. Но знаешь, в чем наше главное различие? – спросил Блейз, но сразу же продолжил: – В том, что ты не умеешь оценивать вещи, которые касаются тебя, объективно. Ты можешь сколько угодно строить воздушные замки и приходить ко мне в слезах, потому что у тебя не получается противостоять природной магии. И вместо того, чтобы обвинять себя в том, что ты потеряла голову, ты могла бы просто сделать вывод, насколько эта магия сильна, и принять для себя решение, стоит ли тебе опасаться ее, или же ты хочешь ее познать. Твоя рациональность распространяется только на решение чужих проблем, Гермиона. Это ещё одна причина, почему вы с Малфоем действительно друг друга стоите.        Забини горько хмыкнул, в то время как девушка не могла заставить себя пошевелиться. Блейз предлагал ей взглянуть на то, что произошло между ней и Малфоем, как на эксперимент. Как на опыт, подобно тем, что проводил на ранних курсах Снейп, заставляя студентов смешивать в котлах самые разные ингредиенты в произвольном порядке, чтобы они методом проб и ошибок самостоятельно убедились в том, как взаимодействуют друг с другом различные вещества. Симус тогда изрядно подпалил себе ресницы и брови, но зато на всю жизнь запомнил, что сок древесных бобов и яд крапоцитуса – это опасное сочетание. Забини предлагал сделать то же самое – залечить полученные от неудачного эксперимента ожоги и решить, стоит ли его продолжать.        Только она не была кипящим варевом в котле. Она была человеком, от решений которого зависело даже то, как к ней будут относиться ее друзья. Друзья, реакцию которых она даже не могла представить, если вдруг она скажет им, что ее истинный – Малфой. Если вдруг она решит продолжить эксперимент.        – Я поняла тебя, – отрезала Грейнджер. – Но мой вывод очевиден, Забини. И он был бы очевиден, даже если бы вчера Малфой не пришёл поговорить.        – Что бы ты для себя ни решила, я думаю, что нам следует прекратить отношения, – слишком твёрдо сказал Блейз, и его фраза своей неожиданностью тут же впилась Гермионе под кожу. – По крайней мере, пока. Я принял это решение не из-за вашего поцелуя, Гермиона, – немного смягчился мулат, наверняка прочитав одну из эмоций, что маячила на лице Грейнджер. – Я не хочу, чтобы между нами появилась подозрительность, а она будет, пока вы не разберётесь в своём бардаке.        – Ты говоришь так, словно у нас с Малфоем может что-то получиться, – прыснула девушка. – Я не хочу терять дружбу с тобой из-за недоразумения.        – Нет? Так разве мы не друзья? – улыбнулся Забини. – Мерлин, Гермиона, я очень ценю то, что ты сама пришла сюда и рассказала мне обо всем, но ты слишком много надумываешь. Я не отворачиваюсь от тебя. Я хочу тебе помочь. Ты не можешь отрицать, что обязательства по отношению ко мне связали бы тебе руки.        – А как же… бал? – вдруг выскользнуло у Грейнджер с языка, и она тут же на секунду прикрыла глаза, не веря, что смогла спросить такую глупость сейчас.        – Я как раз хотел сегодня спросить, какого цвета у тебя будет платье, – улыбнулся Блейз. – Чтобы подобрать бутоньерку.        – Бежевое, – ответила Гермиона, чувствуя, как облегчение мягким жестом растягивает в улыбке ее губы.

***

       – Я думаю, эти туфли подойдут лучше, – сказала Джинни, вырывая Грейнджер из воспоминаний. – Те, что ты взяла, слишком тёмные и открытые. Тебе так не кажется?        Гермиона рассеянно посмотрела на себя в зеркало, вынужденно соглашаясь, что выбранные ею босоножки выглядели нелепо. Она взглянула на туфли, которые протягивала ей Уизли, и обречённо вздохнула.        – Выглядят, как орудие пыток, – пробормотала она. – У них каблук выше почти в два раза, Джин.        – Просто надень, – шикнула девушка. – Они зачарованы. Я купила их в Косом летом, отдала за них целое состояние. Мама, кстати, до сих пор не в курсе, куда я потратила деньги, которые нам выделило министерство. Хорошо, что она не догадалась посмотреть под кровать, куда я спрятала коробку, потому что…        Гермиона мысленно абстрагировалась от бесконечной болтовни Джинни и поспешно приняла обувь из ее рук, бросая взгляд на часы. Забини ждал ее уже несколько минут. Светлые замшевые лодочки, только соприкоснувшись со стопами Грейнджер, вдруг будто бы ожили, подстраиваясь под ее ногу. Девушка встала и сделала несколько шагов, изумленно глядя на туфли. Каблуки практически не ощущались, лишь заставляя напрягаться икры, а колодка идеально повторяла изгибы ее стоп. Магия.        – Я же говорила, – довольно кивнула Джинни, а затем быстро протянула Гермионе ее палочку и маленький клатч, махнув ладонью на дверь. – Давай, иди!        Гермиона поспешно минула их спальню и гостиную Гриффиндора, сразу же встречаясь взглядом с Забини, как только портрет отъехал в сторону, выпуская ее в коридор. Она едва не ахнула – настолько Блейз был хорош.        – Ты прекрасно выглядишь, – произнёс мулат, выдержав короткую паузу, чтобы оглядеть Грейнджер с головы до ног. Он протянул ей руку, и Гермиона податливо положила на неё свою ладонь. Ничем не обязывающий жест, знак приличия, но девушка все равно вдруг почувствовала себя некомфортно – прикосновения Забини напоминали ей о том, что когда-то они вызывали на ее коже табун мурашек.        – Ты тоже, – честно ответила гриффиндорка. На Забини был чёрный фрак с белой рубашкой и чёрным галстуком – идеальная классика, которая, безусловно, ему шла. Из кармашка его пиджака торчал небольшой цветок, похожий на пионовидную розу, нежного бежевого оттенка. Он не забыл. – Дафна с ума сойдет, когда тебя увидит.        – Не думаю, что нам это поможет, если мы опоздаем ещё хоть на пять минут, – произнёс Блейз, потянув девушку за собой. – Минерва уже вовсю раздаёт указания. Ты не знаешь, куда она тебя определила?        – Нет, – покачала головой Грейнджер, подстраиваясь под шаг Блейза. Она кинула взгляд в окно, небо за которым уже приняло глубокий синий оттенок, хотя на часах не было и пяти – неудивительно, ведь до зимнего солнцестояния оставалось всего лишь несколько дней. – Надеюсь, я не буду проводить игры. Если мне попадутся какие-нибудь жмурки, я лучше сразу найду метаморфа и попрошу его отравить меня еще раз.        – Это наказание уже досталось Малфою, – прыснул Забини. – Ты бы видела вчера его лицо, когда я напомнил ему о жмурках.        Малфой.        Гермиона лишь через силу усмехнулась. Она до сих пор чувствовала паническую дрожь, когда кто-то произносил его фамилию. Или когда она видела блондинистый затылок, заходя в аудиторию. Или случайно бросая взгляд на слизеринский стол за обедом, замечая в его руках крупное зеленое яблоко. Они не общались. Он перестал приходить в башню, поэтому она видела его лишь на уроках или в Большом зале, да и то сразу отводила взгляд, будто один только образ Малфоя жалил ее. Со слов Забини она знала, что он приходил на отработку в субботу, но мадам Пинс сообщила ему, что Гермиона уже рассортировала все документы. Притащить архив в башню не сложно, когда ты волшебник. Уже тогда, до их оплошности, Грейнджер чувствовала, что это было правильным решением – не оставаться с Драко наедине, даже если ради этого пришлось нарушить несколько библиотечных правил.       – Блейз, – Гермиона вдруг сжала ладонь на локтевом сгибе мулата, заставляя его остановиться прямо в нескольких шагах от входа в Большой зал.        Ей потребовалась неделя, чтобы заставить себя задать этот вопрос. Чтобы объяснить себе, что Забини единственный, кто действительно может на него ответить. Что в ее переживаниях нет ничего постыдного, хотя единственным, что она испытывала, был стыд.       Блейз остановился, вопросительно приподнимая темную бровь. Гермиона глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. С силами. Выуживая их из себя по крупицам, словно собирала рассыпанные бусины бисера кончиками пальцев.        – Я не знаю, как мне вести себя с Малфоем, – на выдохе произнесла она, поражаясь, как жалко прозвучал ее голос. Совсем не так, как в ее голове. – Минерва сказала, что мы с ним должны будем помочь в организации бала, поэтому я не уверена, что знаю, как мне стоит…        – Эй, – мягкая ладонь вдруг нежно опустилась на ее щеку, запечатлев короткое поглаживание. – Успокойся. Он же всего лишь Малфой. Я видел, как он, как и Уизли, блевал слизнями в детстве, и, поверь, вряд ли его можно назвать устрашающим после этого.       Гермиона кивнула, хотя явно не получила удовлетворения от ответа Забини.        – Нет какого-то рецепта, Грейнджер. Я бы сказал, что тебе стоит вести себя, как обычно, но я понимаю, что в вашем случае «обычно» – это подсовывать друг другу лукотрусов в сумку или бить по морде, – Блейз хмыкнул, вспоминая третий курс. – А когда в последний раз я предложил вам поговорить, вы поцеловались. Поэтому просто зайди сейчас, как будто ты королева сраного Хогвартса, и, если у тебя не получится избегать Малфоя, просто действуй по ситуации, так, как тебе будет комфортнее всего. Нет правильного и неправильного в тех обстоятельствах, в которых вы оказались, понимаешь?       Грейнджер снова кивнула, на этот раз чувствуя хоть и слабое, блеклое, но облегчение. Забини все время говорил ей, что чувства, которые могут появиться у неё к Малфою – это нормально. И она ему не верила. Ни единому его слову. Потому что это не может быть нормально. Это была бы самая страшная измена, с которой ей пришлось бы столкнуться – измена самой себе.       – Поттер и Уизли уже знают? – поинтересовался Блейз, понизив голос. Он толкнул дверь Большого зала, пропуская Гермиону вперёд.        – Нет, – отрезала она, делая несколько шагов и изумленно замирая прямо в проходе.       Она видела Большой зал… разным. В рождественские балы, в Хэллоуин, на первое сентября, даже в войну, когда пол был покрыт носилками с телами людей, а в воздухе витали запах крови и клубы пыли. Но Лудумский бал был для Зала чем-то новым, в то же время отсылающим к традициям глубокой древности. Чем-то, что делило просторное помещение на десятки секций, лишь отдаленно подсказывающих, для каких игр они предназначены. Самыми очевидными, пожалуй, были волшебные шахматы – величественные каменные фигуры грозно уместились в углу Большого зала, там, где раньше стоял преподавательский стол. Гермиона сразу поняла, где она сможет найти Рона. В воздухе летали зачарованные свечи, кружили тающие в нескольких метрах от пола снежные хлопья и порхали крохотные белые птички – приглядевшись, Грейнджер осознала, что это были летающие записки, сложенные в журавликов. Она читала о них в каком-то из учебников о древних магических традициях. Летающие записки, использующиеся на Лудумском балу, изначально не имели текста; он проявлялся, когда волшебник ловил журавлика, и слова проступали на пергаменте прямо у него на глазах, подстраиваясь под обладателя. Это могли быть предсказания, подобно тем, что прятали в маггловских печеньях, указания, загадки или банальное деление на команды перед игрой. Гермиона почувствовала, как Блейз легонько подтолкнул ее, заставляя двинуться вглубь зала. У длинного стола, пока ещё лишённого блюд, стояла небольшая группа из шести-семи человек. Девушка сразу узнала Минерву и нескольких студентов со старших курсов – старост факультетов. И лишь подойдя вплотную к маленькой толпе, взору Грейнджер открылась высокая фигура в темно-изумрудном костюме, с вальяжной расслабленностью опиравшаяся на белоснежную колонну. Гриффиндорка непроизвольно сжала предплечье Блейза сильнее, вздернув подбородок чуть выше и внимательно следя за собственной поступью, потому что туфли на каблуке никогда не были чем-то, придававшим ей уверенности.        Она убеждала себя целую неделю, что ей все равно, смотрит ли Драко в ее сторону или нет. У нее почти получилось, а потом Забини раскусил ее и дал понять, что это нормально – беспокоиться о том, как ты выглядишь, особенно после того, что между ними произошло.       Поэтому Гермиона ненавязчиво выпрямила спину и отметила про себя, что Малфой впервые не опоздал.        – Если у вас не осталось вопросов, вы можете быть свободны, – обратилась к студентам Макгонагалл, когда старосты подошли ближе. – Мисс Грейнджер, мистер Забини, вы опоздали.        – Просим прощения, профессор, – дежурно извинилась Гермиона.       Директор лишь поджала губы, ожидая, пока ученики разойдутся исполнять ее поручения.       – Я бы хотела, чтобы вы помогли следить за порядком. Для нас это первостепенная задача, – произнесла Макгонагалл, когда они остались в зале вчетвером. Малфой так и не подошёл, наблюдая за происходящим из-за колонны. – Обращайте внимание на студентов или преподавателей, которые, как могло бы показаться, переместились из одного места в другое слишком быстро. Я дам указание проверять напитки и еду с помощью заклинания, но, если вы заметите, что кто-то подозрительно ведёт себя рядом с фуршетным столом, дайте мне знать. В исключительных случаях вам разрешается использовать остолбеней, но, я надеюсь, в этом не будет необходимости. И будьте осторожны, – произнеся последнюю фразу, женщина задержала взгляд на Гермионе. – Все понятно?       Грейнджер кивнула.       – Да, профессор, – ответил Забини.       – Вы можете участвовать в мероприятии наряду с другими студентами, когда кто-то из преподавателей будет на посту. Для того, чтобы у вас не возникало сомнений в том, что никто из нас не является метаморфомагом, используйте пароль «васильковый пломбир».        Гермиона услышала, как Малфой справа от неё прыснул, но продолжила внимательно смотреть на Минерву, хотя тихий звук, вырвавшийся у парня из глотки, словно осел на ее коже инеем.       – Пароль не должен знать никто, кроме вас троих и преподавателей. Если вы замечаете, что собеседник не понимает, о чем вы, не подавайте виду, смешивайтесь с толпой и сразу сообщайте мне. В крайнем случае используйте остолбеней. Вопросы?       – Да, профессор, – вдруг произнёс Малфой. – Не кажется ли вам, что жмурки – это не самая безопасная игра на данный момент? Ну, знаете ли, не так-то просто отбиваться от неизвестного проклятия с закрытыми глазами.        Гермиона слышала, что Драко насмехается. Его голос так и сочился холодным презрением, и только сейчас Грейнджер подумала о том, какое это, должно быть, унижение для него – вдруг оказаться водой в старой игре, с завязанными глазами гоняясь за убегающими детьми. Но она не могла ему посочувствовать. Напротив – она чувствовала болезненное удовлетворение от того, что ему придется наступить себе на горло.        Вдруг хлопок аппарации заставил Гермиону вздрогнуть и, тут же сжав в боевой позиции палочку, она резко повернулась, чувствуя, как сердце проваливается куда-то к пяткам, а запястье уже подрагивает, готовое вывести руну. Домовой эльф, который аппарировал прямо к столу, испуганно взглянул на девушку и, прижав уши, настороженно повернулся обратно к фуршету, щелчком пальцев заставляя блюда материализоваться на тарелках.       Грейнджер рвано выдохнула, когда почувствовала, как ладонь Блейза в успокаивающем жесте легла на ее поясницу. Боже, она никогда не придет в себя.       – Прошу меня извинить, – смущенно пробормотала девушка, снова оборачиваясь к директору.        Минерва лишь понимающе покачала головой, тёплым взглядом коснувшись лица старосты, и опять обратилась к Драко.        – Ваша повязка заколдована Протего, мистер Малфой. Если кто-то захочет причинить вам вред, заклинание обезопасит вас и позволит снять маску до окончания игры.        Гермиона не удержалась и тихо прыснула, несмотря на небольшое потрясение, пережитое несколько секунд назад. Она только сейчас подумала, что Малфой даже не сможет снять маску до момента, пока не поймает последнего игрока. Вот незадача – ему не удастся просто подпирать стену, свалив проведение игры на какого-нибудь младшекурсника.        – Сколько будет длиться игра? – снова спросил он.        – Для вас – только первый кон. После летающие записки выберут следующего игрока. Когда закончите, присоединяйтесь к патрулированию с мисс Грейнджер и мистером Забини. И в этот раз, – Макгонагалл строго посмотрела на слизеринца, – увиливание от обязанностей не сойдёт вам с рук, мистер Малфой. В противном случае я буду вынуждена отказать вам в просьбе покинуть школу до окончания семестра.        Гермиона удивленно вскинула бровь, не понимая, о чем говорит директор. Малфой хочет уехать из Хогвартса до Рождества? Но почему?        – Игры будут проводиться только в Большом зале? – спросил Забини, которого, казалось, ни капли не удивила последняя фраза Минервы.        – Волшебные жмурки в Большом зале, холле первого этажа и в коридоре, смежном с зимним садом. Прятки в тех же местах, но также в холле восточного крыла и двух первых кабинетах в северном крыле. Участников, которых выберут зачарованные журавли, защитные заклинания не пустят в другие части замка до окончания игры или до использования специального заклинания. Но, в последнем случае, волшебник выбывает из кона. Мы с мисс Грейнджер также расставим в коридоре волшебные ловушки, попадая в которые, волшебник должен будет выполнить задание, чтобы выбраться. Но, в целом, я обо всем расскажу в начале бала.        После этих слов Макгонагалл взмахнула палочкой, и витающие в воздухе свечи вдруг раздвоились, а часть из них ровным строем вылетела в холл через приоткрытые магией двери. Гермиона едва не ахнула, когда после нового заклинания директора на стенах расцвела золоченая лепнина, а в пустых вазах, которые она заметила только сейчас, появились букеты самых разных цветов.        Большой зал постепенно превращался в свою копию с колдографии середины прошлого века. Грейнджер словно окунули в Омут памяти, настолько ощущение, что она переместилась в прошлое, было ярким в приглушенном свете свечей и поблескивающих золотом вензелях.        – Дань традициям, – улыбнулась Макгонагалл, заметив, как староста девочек с восторгом оглядывается по сторонам. – Мы начинаем через полчаса. У вас остались вопросы?

6 часов назад

       Он вчитывался в чернильные строчки снова и снова, с раздражением осознавая, что мать не оставила ему выбора. Она переняла это от отца – в жизни Драко благодаря им двоим никогда не было «Ты будешь кашу или омлет?» и «Почистишь зубы сейчас или перед сном?». Он всегда был лишен права выбирать, оно с легкостью заменялось инструкциями, которые он, подобно домовому эльфу, получал ежедневно, пока не распечатал свое первое письмо из Хогвартса. И даже после поступления в школу важные решения в его жизни принимал кто угодно, только не он. Он всегда должен был быть удобным ребенком, достойным своих аристократических корней. Отец копался у него в мозгах в поисках воспоминаний, которых у Драко не должно было бы быть, каждый раз, когда оставался с сыном наедине, пока Малфой впервые не воздвигнул достойную защитную стену из окклюменции в своем сознании, когда ему едва исполнилось четырнадцать. Дальше – первое отцовское круцио и три долгих года, когда Драко смог впервые вдохнуть полной грудью, позволяя событиям с пометками «первый раз» наполнить его жизнь. В семнадцать отец снова нашел способ контролировать его – продал Пожирателям и усадил на его предплечье Темную метку, которая определяла каждое слово, произносимое Драко, потому что, находясь во власти Волан-де-Морта, он взял на себя ответственность за жизнь всех, кого он любил. Драко стремился к независимости всю свою жизнь, но смог обрести ее только после смерти Люциуса и побега Нарциссы в другую страну, и мать все равно пыталась давить на него, словно действительно думала, что у неё получится, и восстанавливать прежнее влияние, просто потому что она не умела выражать любовь к сыну иначе. Его злило это до крошащихся от напряжения зубов, но он лишь выдохнул и резким движением сложил письмо пополам.        Он сделает это не ради матери.        Он сделает это ради… кого? Себя? Не считая пары случайных вспышек проклятий, которые он успел отразить, метаморфомаг не так уж и досаждал ему.        Ради Грейнджер? Или ради искупления грехов?       Драко поднялся из-за стола и, сунув письмо во внутренний карман пиджака, вышел из комнаты.       Тео тоже писал ему из Ниццы, и Малфой до сих пор не мог решить, стоит ли показывать его письмо Снейпу. Он не был уверен, что Нотт в своём уме. Не был уверен, что его слова значили хоть что-то. Он ответил ему кратким письмом, проигнорировав посыл друга и оправдывая это тем, что письма, а тем более письма Малфоя, могут перехватить. Он надеялся, что Тео догадается. Поймёт его.       Потому что то, о чем Нотт писал ему… безумие. Драко начал серьезно сомневаться в том, что друг восстановился после пережитого им удара.       – Письмо от Нарциссы, – слизеринец без стука вошёл в кабинет крестного, сразу же почувствовав затхлый кисловатый запах. Снейп склонился над котлом, от которого шёл густой зловонный пар, тут же оседающий на стенах и одежде.        – Поднять кулак и несколько раз ударить по двери, – сухо отозвался профессор, не оборачиваясь к крестнику. – Весьма несложный алгоритм. Можешь записать.        – Я отправляюсь в Ирландию после Рождества. Мне нужен порт-ключ, – проигнорировал Малфой, вальяжно облокачиваясь бедрами на крышку стола.        Снейп молча протянул ладонь, и Драко вложил в неё сложенное пополам письмо. Несколько минут мужчина в тишине помешивал варево в котле и, бросив в кипящую жидкость что-то, что было похоже на когти феникса, наконец обернулся к Малфою и раскрыл пергамент. Северусу хватило пары десятков секунд, чтобы прочитать письмо от начала до конца, потому что это был единственный раз, когда Нарцисса ограничилась несколькими строчками. Снейп добился желаемого – письмо сына об отравлениях ее напугало.        И этот факт действовал на Малфоя, как бодроперцовая настойка, случайно разлитая на открытую рану. Прогоняла способность думать о чем-то, кроме обожженной до волдырей кожи.       Потому что последний человек, который должен был быть замешан в происходящем в Хогвартсе, это его мать.        – Поедешь во вторник, – отрезал Снейп и вернул Малфою письмо.       Драко замер, непонимающе вглядываясь в лицо крестного. Он коснулся пергамента и прыснул, не веря своим ушам. Северус сошел с ума.        – Экзамены начинаются только через неделю.        – У тебя есть два дня. То, что не успеешь, сдашь в январе. Я поговорю с профессором Макгонагалл об этом.       – Но…        – Это не обсуждается, Драко.       Едкий смешок вырвался из горла Малфоя.        Это не обсуждается, Драко.        Слизеринец тряхнул головой, растягивая в усмешке губы. Раздражение вспыхнуло у него в солнечном сплетении, услужливо подбрасывая ему воспоминания из детства и юношества, когда эта фраза врезалась в барабанные перепонки проклятьем, не имеющим контрзаклинания. Малфою казалось, что происходящее превратилось в чертов сюр – всего лишь за пару часов весь мир, казалось, напомнил ему, что всегда найдется кто-то, кто попытается указать Драко на его место.        И от этого осознания ему хотелось содрать с себя кожу. Перестать быть Малфоем. Оборвать со своим родом любые связи, лишиться имени, но обрести волю. Выбор.       – Ты не можешь заставить меня уехать хер знает куда искать то, о чем я не имею ни малейшего понятия, Северус, – прорычал Драко. – В противном случае я просто пожелаю матери счастливого Рождества и не приложу ни одного усилия, чтобы помочь этой блядской школе, понятно?       Снейп тяжело вздохнул и опустился на кресло, взмахом палочки погасив горелку, поддерживающую температуру кипения в котле. Он резким жестом наложил на кабинет заглушающее заклинание, даже не удостоив студента взглядом.       – Что ты хочешь услышать?        – Все, что ты знаешь.        – Твой отец вёл поисковую операцию, – начал Северус, одним своим видом показывая Малфою, что разговор не приносит ему ни капли удовольствия. – Тёмный Лорд заставил его доказывать свою верность, отправив его искать тех, кто мог бы обучить его особой тёмной магии.        – Темберасы? – догадался Драко. Профессор слегка кивнул. – Но темберасов больше нет в живых.       – Если бы ты мыслил за рамками текста учебника из Запретной Секции, ты бы понял, что отравления говорят об обратном, – холодно заметил Снейп. – Никто не может воссоздать их магию без природных способностей, с которыми темберасы рождаются, но Тёмный Лорд был не чужд ритуалов, влияющих на магический отпечаток волшебника. Ему нужна была душа тембераса, чтобы поместить ее в один из своих крестражей. Твой отец убедил Лорда, что темберасы мертвы, однако происходящее кричит об обратном.       – Мой отец был сторонником Лорда, – сухо ответил Драко. – Темберасы должны были увеличить его могущество, и, если бы отец нашел их, у него не было бы повода скрывать это от Волан-де-Морта. Он мог действительно их не найти, – Малфой пожал плечами. – Мой отец был не самым талантливым приспешником.        – Единственный человек, который достоверно может знать об этом – твоя мать.        Драко кивнул. Он был с этим согласен. Но то, что мать могла быть ключом к разгадке… нет. Он не мог это даже допустить.       – Гатри догадывается об этом, верно? – сухо спросил Малфой. Он знал ответ на свой вопрос. Стоило сложить лишь несколько кусочков пазла, чтобы он стал очевиден. Понимая, что вопрос крестника риторический, Снейп ничего не ответил.       – Мне нужна твоя кровь, – сказал он спустя пару минут задумчивой тишины. Брови Малфоя сдвинулись к переносице.       – Разве порт-ключ теперь требует…        – Не порт-ключ, – резко перебил его профессор. – Я хочу провести анализ, – и, заметив, что Малфой снова напрягся, приготовившись возмутиться его скрытности, Снейп устало вздохнул и вложил в голос привычное ледяное презрение: – Узнаешь сразу, как я получу результаты.       – Это связано с меткой? – спросил Драко.        Снейп утвердительно покачал головой, после чего наколдовал маленькое лезвие и, протянув его Малфою, кивнул на ровные ряды прозрачных колб, стоявших на полке высокого стеллажа.        – Сам?       Драко кивнул, проходя к стеллажу, и Снейп взмахом палочки заставил одну из колб подняться в воздух и замереть на уровне груди слизеринца.       – Разрез вдоль метки, – добавил профессор, и Малфой почувствовал, как холодным покалыванием прошлось по его предплечью дезинфицирующее заклинание. Он твердым движением занес над меткой лезвие и, надавив им на искалеченную жасминовыми цветами кожу, с холодным безразличием наблюдал, как из пореза заструилась бордовая кровь. Каждая капля, тут же подхваченная заклинанием, словно по невидимой трубке стекала в колбу, и, только когда емкость наполнилась почти до конца, Снейп снова взмахнул палочкой. Окровавленное лезвие, что Драко зажимал в пальцах, исчезло, а порез на его руке начал медленно затягиваться, оставляя после себя лишь тонкую белую полосу, которая должна была исчезнуть с кожи в течение суток.       Драко встряхнул рукой, заставляя алые капли крови, что остались на коже, мелкими яркими пятнами осесть на каменном полу.       – С меткой что-то не так, верно? – безэмоционально осведомился он.       – Вероятно, – сухо ответил Снейп.

***

      Гермиона, не удержавшись, громко расхохоталась, наблюдая за тем, как Гарри, которого заколдованные журавлики отправили играть в «горячо-холодно», трясся под зависшей над его головой снежной тучей, что уже несколько минут, пока Поттер отчаянно не мог понять, куда Стебль спрятала шоколадную лягушку, осыпала его плечи и волосы снежными хлопьями.        – Не очень-то у тебя сообразительные друзья, Грейнджер, – произнес Забини, склонившись к девушке. Они стояли рядом с фуршетом, внимательно следя за толпами разгоряченных студентов. Сначала к идее почти весь вечер играть в игры наряженные в платья и костюмы ученики отнеслись с ожидаемым скептицизмом, зато сейчас они резво ловили летающих журавликов, чтобы узнать, в какой игре они будут участвовать в следующий раз, танцевали, поддерживали своих друзей и хохотали друг над другом.        – Рон обыграл в шахматы Слизнорта и почти всех когтевранцев, – прыснула Гермиона, машинально бросая взгляд на отведенное для игры черно-белое поле, где Рональд, усевшись на спину белому коню, сосредоточенно потирал подбородок. – А Джинни обыграла Монтегю в шарадах, но это неудивительно, ведь Грэхем… – она не успела договорить, потому что белая бумажная птичка вдруг врезалась в тыльную сторону ее ладони и замерла, уткнувшись в кожу крылышками. Грейнджер быстро подхватила журавлика рукой, тяжело вздохнув.       Ей вовсе не хотелось играть, потому что здесь, в стороне, где толпа была как на ладони, ей было комфортнее. Она видела практически каждого студента и преподавателя, что находились в пышно украшенном Большом зале, внимательно следила за их перемещениями и даже присматривала за чужими бокалами, оставленными на столиках на время игр. Ей казалось, что, если она отвлечется хоть на минуту, произойдет что-то плохое, то, что она не сможет взять под контроль. А контроль – то немногое, чем она сейчас жила.        – Ты развернешь? – Забини кивнул на журавлика на ладони у Гермионы, замечая ее замешательство. Девушка поспешно кивнула, сглатывая тревогу, и с долей сожаления отогнула крылья у трепетавшей от магии птички.        Это твой первый и последний Лудумский бал, Гермиона. Не дури.       – Дуэли, – выдохнула она, когда на покрытом заломами пергаменте проступили чернильные буквы. – Ну хоть не жмурки.       Забини прыснул. Где-то в этот момент Драко гонялся за игроками с маской на голове, и Блейз, в отличие от Гермионы, изнывал от того, что не видит это своими глазами. Правда ни он, ни она, не верили, что Малфой не придумал, как выкрутиться из ситуации.        – Надери всем зад, Грейнджер, – мулат легко ткнул Гермиону в бок, кивая на секцию с длинным прямоугольным подиумом, с одного конца которого уже спускался Дин Томас.       – Никогда не дралась в платье, – разочарованно пробормотала девушка, но все же сделала несколько шагов по направлению к секции, страдальчески взглянув на Забини.        – Хоть какой-то у тебя будет первый раз, – Блейз махнул ладонью и засмеялся, когда Гермиона, полуудивленно-полурассерженно приподняв брови, выкрикнула его имя. – Просто пытаюсь тебя настроить, Грейнджер.       – Сейчас я настроюсь на ступефай в твою физиономию, Забини, – фыркнула девушка и, развернувшись, быстрее зашагала к подиуму, студенты вокруг которого уже оглядывались по сторонам в поиске следующих избранных участников.        – Мисс Грейнджер! – воскликнул профессор Флитвик, заметив приближающуюся Гермиону. – Какая нам выпала удача!        Гриффиндорка мягко улыбнулась и, поднявшись по ступенькам, встала на одном конце подиума, мысленно надеясь на то, что ее оппонентом будет младшекурсник, которому она сможет быстро и со снисходительной улыбкой подыграть и отправиться обратно на свой пост.        – Ваш соперник запаздывает, мисс, – с легкой нервозностью произнес Флитвик и поправил на носу крохотные очки. В ту же самую секунду несколько студентов обернулись к противоположному от Гермионы концу подиума, к которому через толпу с ленивой непринужденностью пробирались двое людей.        И в этот момент, когда взгляд скользнул по серебристым прядям волос одного из студентов, девушка вдруг почувствовала, как колючий комок нервов, собравшись в районе желудка, вызвал тошноту.        Это шутка. Это шутка. Это шутка.       – Вот незадача, – пробормотал профессор Флитвик, и Гермиона, бросив на него взгляд, полный необоснованного раздражения, увидела, что профессор заклинаний держал в руках развернутый пергамент. – Меня определили ведущим в волшебных жмурках.        Грейнджер захотелось расхохотаться и отыскать маховик времени, чтобы уговорить Макгонагалл заставить Малфоя играть в жмурки весь бал. Флитвик быстрым движением убрал волшебный пергамент и снова перевел взгляд на подиум.       – О, мисс Паркинсон, – кивнул профессор на противоположную сторону возвышения.       Грейнджер, какая же ты идиотка.        На подиуме напротив нее действительно стояла Пэнси. Пэнси, которая со скучающим выражением лица смотрела на Гермиону, скользя пальцами по древку своей палочки. Пэнси, никогда не славившаяся сильным дуэлянтом на практических занятиях Защиты, но источавшая сейчас такую уверенность в себе, что, будь на месте Грейнжджер кто-то с Пуффендуя, ему бы стало не по себе. Пэнси была в потрясающе красивом изумрудном платье, идеально подходящем костюму Малфоя, который стоял, слегка запрокинув голову и что-то с улыбкой шепча слизеринке.        – Я, к сожалению, должен покинуть вас, но, полагаю, мистер Томас сможет провести дуэль до прибытия профессора Слизнорта, – высоким голосом произнес Флитвик, приковывая внимание к себе. – На вас будет наложено Протего Нумера, которое сможет отразить ровно два пропущенных вами заклинания. Слева от себя вы будете видеть счетчик. Дуэлянт, пропустивший два заклинания оппонента, будет считаться проигравшим. Вам позволительно использовать все известные вам заклинания, пройденные в рамках школьной программы, кроме взрывающих, воспламеняющих, режущих и непростительных. Это понятно?        Гермиона кивнула, и Пэнси повторила этот жест. Ее полная грудь плавно вздымалась в глубоком декольте, а короткое темное каре оттеняло аристократическую бледность кожи. Вдруг девушка резко обернулась в ту сторону, где стоял Малфой, и, вслушиваясь в слова одногруппника, широко улыбнулась. Грейнджер нервно вздохнула.       Ей не хотелось, чтобы Малфой смотрел.        Флитвик, наложив на девушек заклинание, переложил проведение дуэли на плечи Дина Томаса и мелкими шажками убежал в сторону выхода из Большого зала.        – Можете пожать друг другу руки, – с ноткой издевки произнес гриффиндорец, махнув ладонью на центр подиума. У Томаса с Паркинсон с самого первого курса были конфликты, из-за чего традиционная вражда между Гриффиндором и Слизерином играла для него особыми красками. – После отойдите на десять шагов друг от друга.        Гермиона сделала несколько шагов по направлению к Паркинсон, которая скользила по подиуму с такой грацией, словно на ногах у нее были роликовые коньки, а не туфли, от одного вида которых могла развиться акрофобия, и аккуратно наклонилась, снимая лодочки Джинни со стоп. Она отставила их к краю платформы, ступая голыми ногами по гладкому полу и стараясь не обращать внимания на тихие шепотки, которые пронеслись среди некоторых из зрителей.       Она не смогла бы достойно драться на каблуках в силу непривычки. А проиграть Паркинсон… смешно. И недостойно.        Холод пола врезался в голые ступни, но Гермиона с хладнокровной уверенностью остановилась прямо перед Пэнси, которая теперь была на несколько сантиметров выше неё. Грейнджер первая протянула руку, и Паркинсон быстрым, отрывистым жестом пожала ее, после чего гриффиндорка сразу же стремительно развернулась, вырывая ладонь.       Десять шагов. Мозг работал с расчетливой быстротой, и, когда подброшенная Дином Томасом зачарованная монетка показала, что начинать дуэль будет Слизерин, Гермиона в эту же секунду наколдовала протего, не давая вырвавшемуся из палочки Пэнси ступефай ни одного шанса коснуться Гермионы. Паркинсон быстро отразила брошенный в нее петрификус тоталус, так, что он едва не отскочил обратно в Грейнджер.        Пэнси внимательно следила за каждым движением гриффиндорки, постоянно посылая в нее парализующие заклинания вперемешку с превращающим человека в тыкву мелофорсом или аналогичным куриным пуллусом. Ее техника ведения боя напомнила Грейнджер Беллатрису – такие же горящие глаза, когда ей удается придумать заклинание погаже, такие же вырывающиеся из палочки с перерывом в пару мгновений яркие вспышки, такой же болезненный азарт и разъедающая радужку ненависть, когда заклинание поглощается созданными Гермионой защитными чарами, оставляя счетчик рядом с ее головой нетронутым. Это – слизеринское. Безусловно.        Как и ненависть к крови, что гоняет кислород по ее венам.        Гермиона вскинула ладонь с палочкой, начав рисовать руну оглушающего, и Пэнси тут же выстроила вокруг себя защиту, но заклинания, как того и добивалась Грейнджер, не последовало. Она невербально произнесла «Иммобулюс», и голубая вспышка, вырвавшаяся из палочки, разбилась о наколдованное Флитвиком Протего Нумера, заставляя счетчик над головой Пэнси замигать оранжевым цветом.        Паркинсон, даже не взглянув на цифру «один» рядом с собой, передернула плечами и растянула губы в усмешке.       – Готовы продолжать? – осведомился Дин. Гермиона обернулась к нему, чтобы кивнуть, когда услышала, как Пэнси выкрикнула «Депульсо». От неожиданности не успев вывести в воздухе протего, Грейнджер почувствовала, как заклинание Паркинсон ударилось в висок, но тут же мягким холодом растаяло в защитном заклинании.        Пэнси решила играть грязно.       Томас что-то закричал, пытаясь остановить дуэль и вернуть Гермионе потерянное очко, из-за которого ее счетчик теперь тоже мигал оранжевым, но она больше не пыталась вслушиваться в его слова, чувствуя, как негодование и злость заставляют стиснуть палочку с такой силой, что, казалось, древко вот-вот треснет под натиском ее пальцев.        Она не проиграет этой мерзкой, лживой, беспринципной…        – Конфундус!        – Петрификус Максима!        – Экспеллиармус!        – Дуро!        – Ступефай!       Разноцветные вспышки слепили, но больше слепило чувство, что плавно растекалось по телу, заменяя собой лимфу. Гермиона ею дышала – адреналиновой яростью. До подрагивающих кончиков пальцев и алого тумана перед глазами.       Ее вызвала вовсе не Пэнси своей ребяческой выходкой, но Пэнси стала катализатором. Она, ярость, таилась глубоко в подкорке, настороженная, хитрая, подобная бомбе замедленного действия, которой нужен один только подходящий момент, чтобы превратить все живое вокруг в труху. Чтобы вспышками заклинаний вырываться из самого нутра Грейнджер, заставляя ее забывать, что она не на войне, а на Лудумском балу, и перед ней не очередной Пожиратель, а всего лишь магглоненавистница с ее курса. Всего лишь.       Пэнси блокировала заклинания, не успевая колдовать собственные. Гермиона услышала приглушенное улюлюканье вокруг себя, словно она была изолирована от остальных толстыми бетонными стенами, когда из ее палочки, сразу после остолбеней, вырвался инкарцеро.        Она видела, что Пэнси упала, и, лишь когда ее тело с характерным глухим звуком ударилось о пол, густая пелена перед глазами спала.       – Круто она ее, а! Гадюку!        – Этой патлатой только в Мунго дорога.        – Может, у них личные счеты?       – Не хотел бы я оказаться на месте Паркинсон, Грейнджер дает!        Гермиона судорожно выдохнула, восстанавливая сбитое после дуэли дыхание. Взглянув на Пэнси, она, сунув ноги в туфли, решительно двинулась к ней, желая помочь той встать, но Малфой, быстро взбежавший по ступеням, ее опередил. Он, даже не взглянув на гриффиндорку, резким движением наложил на Паркинсон контрзаклинание для Инкарцеро, и путы вокруг ее конечностей исчезли, оставляя на коже бледно-розовые следы. Над головой девушки ярким красным цветом горел «ноль».        – Пэнси, я…        – Грейнджер, – перебил ее Драко, впервые подняв на нее глаза. Он задержал взгляд на ее радужке и обрывистым движением с предостережением качнул головой.       Пэнси, проигнорировав Малфоя, который протягивал ей руку, порывисто встала с пола и поправила платье. Ее волосы растрепались. Она пихнула Дина Томаса, который поднялся на подиум, чтобы объявить и так для всех очевидные результаты дуэли, и стремительно спустилась по ступеням, тут же двинувшись к выходу из Зала.        И только взглянув на Драко, который, смотря однокласснице вслед, устало зарылся ладонью в платиновые волосы, Грейнджер поняла вдруг, что Пэнси наверняка знает о метке, и поражение, которое она потерпела, означало для неё отнюдь не только дуэль, так неудачно сведшую их вместе.        Былая злость вдруг показалась Гермионе инфантильной, потому что Паркинсон стало жаль. И она, точно так же, как и Пэнси, оттолкнув что-то пытавшегося донести до неё Дина и не отдавая себе отчета в своих действиях, вдруг поспешно устремилась за слизеринкой, просто потому что… потому что Малфой за ней не пошел. Потому что она почти физически ощущала скребущую боль, которую Пэнси пыталась выхлестнуть на дуэли, так и не преуспев в этом.        Выбежав в густо украшенный холл перед Большим залом, Гермиона, постояв на месте несколько секунд, миновала играющих в заколдованный крикет студентов и направилась в сторону ближайшего женского туалета, надеясь застать Пэнси там.        – Грейнджер, – тихий, но настойчивый голос взрезался куда-то между лопаток, заставляя Гермиону замереть прямо у нужной двери. – Не надо.        – Я хочу извиниться, – не поворачиваясь, так же тихо ответила девушка. Зачарованные свечи парили в воздухе, отбрасывая причудливые тени на стены, а издалека доносились веселые крики учеников.        – Действительно не стоит этого делать, Грейнджер. Ты не знаешь Пэнси, – с нажимом произнес Малфой, и она слышала, как его шаги звучали все ближе и ближе, разрядами тока распространяясь по клеточкам её тела. Гермиона лишь мотнула головой, отгоняя от себя слова Драко. Она толкнула тяжелую дверь и поспешно вошла, не позволяя парню больше ни секунды смотреть ей в спину.        Пэнси стояла напротив раковины и поправляла прическу с таким видом, словно она вовсе и не убегала из Большого зала несколько минут назад, расталкивая на своем пути учеников. Ее щеки снова приняли розоватый румянец, на платье не было ни складочки, а на запястьях исчезли следы от веревок.       – Кажется, я уже слышала что-то подобное, – с наигранной мягкостью произнесла Паркинсон, приглаживая челку. – Сейчас в меня полетит сектумсемпра, а ты, маленькая крыска, испугаешься и убежишь. У вас с Поттером фетиш, а, Грейнджер?        Слизеринка сверкнула глазами, бросая на Гермиону язвительный взгляд. Грейнджер выдержала его и подошла ближе, вставая у соседней раковины и заглядывая в свое отражение в зеркале.        – Я переусердствовала на дуэли, – произнесла она. – Прости.        Пэнси фыркнула.        – Ты выиграла, – пожала она плечами. – Я не успела заблокировать остолбеней, поэтому инкарцеро флитвиковское заклинание уже не смогло поглотить. Не понимаю, за что ты извиняешься, Грейнджер. Я думала, что…        – Мы друг друга услышали. Можешь не продолжать.        Пэнси, никак не отреагировав, достала из крохотной сумочки помаду и коснулась ею пухлых губ. Грейнджер же взмахнула палочкой, чтобы заставить мелкие пушистые волоски, выбившиеся из прически, снова прильнуть к прядкам. Она критически оглядела в зеркале свое платье и с удовлетворением отметила, что дуэль не оставила на нем ни единой складки.        – Удивительно, какая судьба шутница, да, грязнокровка? – снова вдруг подала голос Пэнси. Она захлопнула сумочку и обернулась к Гермионе. – Прямо помереть от смеха можно.       – Не тебе шутить про судьбу, Паркинсон, – непринужденно ответила Грейнджер и поправила кудри, выпущенные из пучка на виски. – Неловко, наверное, когда эта грязнокровка – истинная твоего жениха?        – Не то слово, – жеманно улыбнулась слизеринка. – Когда в следующий раз мой жених пошлет тебя извиняться передо мной, можете сразу валить к черту. Это будет лучшим вашим решением.       И, минуя Гермиону, Пэнси быстро вышла обратно в холл.        – Я же говорил, – снова услышала Грейнджер голос Малфоя, когда, постояв несколько минут напротив своего отражения, она финальный раз поправила платье и вышла вслед за Паркинсон.       – Не понимаю, о чем ты, – сухо ответила Гермиона, поворачиваясь на голос. Драко стоял, облокотившись на стену, и изумрудный костюм сверкал в отблесках парящих свечей словно настоящий драгоценный камень. Серая радужка с насмешкой заскользила по ее лицу, заставляя девушку снова почувствовать раздражение под этим взглядом.        Они с Малфоем разговаривали впервые с легилименции. Впервые за десять дней.       И она не могла сказать, что была рада этому разговору.        – Она узнала о связи два дня назад, Грейнджер, – вздохнул Драко. – И наверняка подумала, что это я тебя послал, верно?        Гермиона, ничего не ответив, лишь кивнула и, не горя желанием продолжать разговор, направилась к Большому залу. Разговор с Пэнси действительно был ошибкой. Ей не следовало забывать о том, что слизеринцы – это слизеринцы, и иногда стоит…        – Грейнджер.       Мерлин. Еще одно слово из его уст, и она возненавидит собственную фамилию.        – Да что тебе от меня нужно? – огрызнулась она, лишь слегка повернув на ходу голову.        – Вообще-то, это тебе от меня кое-что нужно, – прыснул Драко. – Именно поэтому я проявляю такое великодушие, добровольно разговаривая с тобой.        – Я не начинала с тобой разговор, Малфой, – Гермиона остановилась и смерила слизеринца уничижающим взглядом. Она намеренно пропустила его первую реплику между ушей, и сейчас наблюдала, как вальяжной походкой он приближался к ней. Скользнула взглядом по его руке – на всякий случай – и слегка разжала на палочке пальцы, заметив фамильный перстень.        – Васильковый пломбир, – холодно хохотнул Драко, проследив за ее взглядом. – Но могу поделиться и несколькими интересными фактами.        Гермиона сощурила глаза, вглядываясь Малфою в лицо. На его щеках застыл алый румянец, так на него не похожий, а губы, всегда сомкнутые в прямую линию, сейчас были расслаблены в полуулыбке. Движения, обычно резкие и расчетливые, стали ленивыми, мягкими и вальяжными, но Грейнджер знала, что это был обман, благодаря некогда стиснутым у нее на подбородке пальцам. Она знала это, потому что Драко Малфой снова был пьян.       – Я не буду разговаривать с тобой, пока ты не протрезвеешь, – твердо произнесла она, хотя слизеринец, остановившийся в метре от нее, явно не способствовал этой твердости. Потому что каждый раз, когда Гермиона на него смотрела, она нехотя вспоминала вспышки ослепляющего жара по всему телу, запах его хвойного парфюма, жаркую настойчивость его рук, свое желание и сразу после – ужас и смущение. Сначала она винила себя в том, что эти образы возникают в ее сознании, а потом поняла, что это не имеет смысла. Они были слишком яркими, слишком резонирующими с тем, что она обычно испытывала, чтобы она могла за пару дней выбросить их из головы.        – Уизли был бы в шоке, если бы услышал, что ты вообще собралась со мной разговаривать, – фыркнул Малфой. – Тебе, кстати, не кажется, что пуффендуйка, за которой он таскается, уж слишком на тебя похожа?       – Ты просто теряешь мое время, – устало произнесла Гермиона. Она уже целую минуту старалась незаметно дышать исключительно через рот, потому что от Драко пахло так же, как и всегда. Слишком хорошо, чтобы позволить этому запаху коснуться рецепторов. – Поговорим завтра, Малфой.        Она развернулась, снова направившись в сторону Большого зала и стараясь как можно быстрее скрыться в толпе, чтобы больше не находиться наедине с Малфоем. Он был напоминанием о ее слабости. Напоминанием, что есть то, что она не может контролировать. Напоминанием, что у нее никогда не будет истинного.       – Грейнджер.        Гермиона раздраженно стиснула ладони в кулаки, ничего не отвечая.        – Грейнджер.        Шаг. Еще шаг. Она уже почти миновала коридор, ведущий к Большому залу, когда почувствовала, что воздух вдруг стал густым, как кисель, словно ей приходилось пробираться сквозь комнату, заполненную сахарным сиропом. Гермиона настороженно шагнула вперед, но уперлась в невидимую стену – мягкую, но не пускающую ее дальше.        О нет.        Она же сама помогала Макгонагалл расставлять ловушки.        – Поздно, – прыснул Драко за ее спиной, заставляя Гермиону, вспыхнувшую от негодования, закатить глаза.       Девушка подняла голову и журавлик, застывший прямо над ней в воздухе, взмахнул крылышками и опустился ей в руки. Это была старая традиция – во время Лудумского бала размещать ловушки по всей школе, чтобы даже тем ученикам или преподавателям, которые не приняли участие в общих мероприятиях, пришлось сыграть хотя бы в одну игру. Магия, которая использовалась для создания игровых ловушек, была проста и восхищала Гермиону этой простотой.       Но не в этот момент, когда она сама же угодила в собственноручно расставленные силки.       Грейнджер услышала приближающиеся шаги Малфоя и поспешно развернула журавлика. Прочитав появившиеся на бумаге слова, ей захотелось от несправедливости завыть белугой, но она только прикрыла на пару секунд веки, собираясь с силами.       – Малфой, – теперь была ее очередь окликать слизеринца, который уже прошёл вперёд, минуя ловушку, из-за которой Грейнджер оказалась прикованной к коридору. Драко не отреагировал. – Малфой!        – Черт, Грейнджер, то, что я заговорил с тобой, вовсе не значит, что…        – Я должна сыграть в «Правду или действие» с первым встречным, – перебила его Гермиона. – А первый встречный – это ты.        – Подожди следующего первого встречного, – бросил Драко, не останавливаясь. Грейнджер готова была поклясться, что на губах у него расплылась привычная ему кривая усмешка.        – Это займет пару минут, Малфой, – с отчаянием пролепетала она. – Мне нужно вернуться на пост… Пожалуйста.        Она видела, как Драко замедлился, будто размышлял о чем-то, и вот она уже смотрит не в обтянутую дорогой тканью спину, а ему в глаза, выражение в которых снова, вопреки ее ожиданиям, было нечитаемо, словно за те минуты, что они с Малфоем не смотрели друг на друга, он опять надел на лицо непроницаемую маску.        Он скользнул по Грейнджер взглядом – она почти ощутила его осязаемым теплым прикосновением, облизавшим ее выглядывающее из разреза платья бедро. Гермиона сглотнула и опустила глаза в пол. Драко остановился рядом с ней, возвращая воздуху вокруг Грейнджер древесную терпкость, и протянул ладонь, на которую тут же опустился новый волшебный журавлик.        – У меня правда, – сказал он, когда пергамент сообщил ему его роль в игре.        – Действие, – отрезала Грейнджер. Она ненавидела эту игру. – Давай просто загадаем друг другу что-нибудь быстрое, чтобы...        – Я выбираю обет, – произнес Малфой, перебивая Гермиону. Она испуганно распахнула глаза.        – Почему бы мне просто не похлопать или попрыгать на одной…        – Обет, Грейнджер, – Драко закатил глаза и протянул девушке ладонь. – Это самый быстрый вариант. У меня нет желания смотреть, как ты выполняешь идиотские задания.        Гермиона нахмурилась, скептически глядя на Малфоя и пытаясь угадать, не применит ли он свое желание в самый гнусный и неподходящий момент. Но его лицо, выражавшее разве что одну лишь скуку, будто кричало о том, что слизеринцу действительно все равно. Она с напускной решительностью протянула Драко ладонь, и он резким движением пожал ее и скрепил их сомкнутые руки игровым обетом. Девушка едва пересилила себя, чтобы не потереть пальцы, когда ее рука, разрезав воздух, опустилась обратно к бедру.       – Расскажи мне что-то связанное с нападениями, о чем я не знаю, – быстро произнесла Гермиона, не давая себе возможности задуматься о метке Малфоя, которая, должно быть, постаралась откликнуться на ее прикосновение. – Это мое желание.        – Во вторник я уезжаю в Ирландию, – не задумываясь, ответил Драко. – Вероятно, мать знает что-то о темберасах.        Девушка, не найдя, что ответить, только лишь кивнула. Вот что имела в виду Макгонагалл, когда говорила, что может не позволить Малфою покинуть школу – об отъезде Драко. Но как Нарцисса может быть связана с этими древними волшебниками?        – Ты об этом хотел поговорить? – спросила Грейнджер. – Потому что мне тоже нужна информация об отравлениях?        – Бинго, – равнодушно произнес слизеринец. – Твои письма никогда не перехватывают, и мы с Забини и Снейпом решили, что они будут писать от твоего имени. В обмен на всю найденную мной информацию, конечно.       – Забини мне об этом не говорил, – настороженно протянула девушка.        – Потому что это должен был сказать я, – Драко закатил глаза. – Ну так что, Грейнджер?        – Если это необходимо, я не против. Но только для Блейза и Снейпа.        Малфой кивнул. Он протянул ладонь вправо, предлагая Грейнджер сделать пару пробных шагов в сторону Большого зала, и Гермиона несколько раз осторожно ударила каблуками по полу, не чувствуя больше сопротивления воздуха. Она облегченно вздохнула.        Они шли, погрузившись в молчание. Оно не было комфортным, каким бывает молчание двух друзей – это было молчание людей, которым не хватило бы и часа, чтобы высказать все, что вертится у них на языках, но которым в то же время было нечего сказать друг другу. Сознание Гермионы, заточенное под вечный анализ, отказывалось воспринимать то, что происходило между ними с Малфоем, как что-то, что этого анализа стоило. Потому что, если происходящее того стоит – значит, оно имеет вес.        Но все, что касалось Драко, представлялось ей эфемерным.        Уже подойдя к Большому залу, они услышали, как ритмичная, звучная виолончель заиграла вальс, распространяя незнакомую мелодию, казалось, в каждый уголок замка. Гермиона знала, что после бальных танцев снова начнутся игры, но все равно почувствовала, словно пропустила что-то важное, украла у самой себя значимое событие, которое ждала слишком долго, чтобы позволить ему вот так просто ускользнуть от неё. Малфой обогнал Грейнджер на пару шагов и открыл перед ней дверь в зал, недостаточно широко, чтобы привлечь внимание тех, кто был внутри, но так, чтобы она смогла с легкостью пройти. Гермиона скользнула по его лицу осторожным, неосознанным взглядом, встречаясь лишь с холодной задумчивостью, которая лишала цвета его и так бесцветные глаза.        Она проскользнула в дверной проем, едва не чувствуя облегчение от того, что вокруг неё снова целые толпы людей.        – Мисс Грейнджер, вы опоздали на первый танец! – произнёс женский голос слева от неё, заставляя Гермиону вздрогнуть от неожиданности. Минерва Макгонагалл не без удивления смерила взглядом Малфоя, вошедшего следом за старостой, но, тут же вернув себе самообладание, поспешно замахала морщинистой ладонью, показывая на середину зала. – Давайте-давайте, вы ещё успеете, – произнесла она. – Мистер Малфой, пригласите девушку на танец, не стойте же столбом.        Грейнджер широко распахнула глаза, теряясь.       – О нет, профессор, я вовсе не…        – Пойдём, Грейнджер, – она почувствовала прикосновение этого голоса к своим лопаткам, но только лишь спустя мгновение поняла, что это была широкая тёплая ладонь.        Малфой отвёл ее от дверей, рядом с которыми на посту стояли учителя, едва не подталкивая ее в спину, словно она была куклой.        – Какого черта ты делаешь? – прошипела она, когда Драко остановил ее с краю от вальсирующих пар. – Я не танцую!       – Зато я танцую, Грейнджер, – издевательски протянул Малфой и положил руку ей на спину, едва касаясь ладонью ткани ее платья, словно боясь испачкаться.        – Да ты же пьян!        – И я все равно танцую лучше, чем ты, – огрызнулся он. – Руку на плечо.        – Тебя никто не просил…        – Левую, а не правую руку, Грейнджер!       – Я же сказала, что не танцую!        Их перебранка длилась всего несколько секунд, и уже через мгновение после того, как девушка едва коснулась его плеча, Малфой вложил ее правую ладонь в свою руку и сделал первый шаг.       – Плечи назад, спину ровно, – тихо произнёс он, и Гермиона, выполнив его требование без единой заминки, сконцентрировалась на шагах, которые он делал, вычерчивая на полу квадраты. Она мысленно вела счёт, вспоминая уроки танцев, которые давала им Макгонагалл на четвёртом курсе. Тогда они были до румянца на щеках нелепые, но сейчас казались важными, как никогда раньше.        Раз, два, три.        Раз, два, три.        Раз, два…        – Не смотри под ноги, Грейнджер, – одернул ее Малфой. Девушка тут же подняла голову, встречаясь со слизеринец взглядом.        Близко.        Только сейчас, когда перегруженный танцем мозг наконец-то выработал алгоритм ее движений, она подумала, что Драко снова слишком близко.        – И не приближайся слишком сильно. Должно быть расстояние.        – Не очень-то и хотелось, – тихо фыркнула девушка.        Малфой вёл танец… великолепно. Настолько, что Гермионе всего лишь приходилось следовать его движениям, позволять ему кружить себя в бесконечных квадратах по залу, пока другие пары мелькали перед глазами взрывными облаками шифона и атласа. Ей хватило полминуты, чтобы подстроиться под его шаг, и сейчас расслабить слишком напряженные плечи, отводя их назад. И подумать. Подумать о том, что она танцует на Лудумском балу с Драко Малфоем.       Мысль должна была шоком въесться ей в затылок, но растеклась по нему смирением. Словно в движениях Малфоя, плавных, но четких, которые вели ее тело за собой, как собственную тень, не было ничего неординарного. Словно Драко рядом с ней – это один из видов нездоровой нормы, определяющей ее жизнь.        – Нам нужно держаться друг от друга подальше, – услышала Гермиона свой голос, разрывающий звуки вальса.        Драко сжал губы в линию, но глаза его все так же выражали лишь безучастную сосредоточенность танцем.        – Разве это не негласное решение? – сухо осведомился он. Его дыхание едва заметно пахло виски и табачным дымом.        – Вероятно, – Гермиона на секунду свела к переносице брови. Боже, когда уже закончится этот вальс?        Она увидела за плечом Драко Блейза, который кружил в танце Пэнси Паркинсон и широко улыбался. Он перехватил взгляд Грейнджер и картинно вскинул бровь. Гермиона в ответ покачала головой, надеясь лишь на то, что Забини даст ей возможность в очередной раз все объяснить.        – Какое отношение твоя мама имеет к отравлениям?        – Я уже отвечал на этот вопрос.        – Нет, – возразила Гермиона. – Ты просто сказал, что она может что-то знать о темберасах, но это…        – Это и есть ответ, Грейнджер.        – Но ведь…        – Напомни, когда мы стали друзьями и начали делиться друг с другом секретами? Или ты считаешь, что произошедшее в гостиной…        – Я даже не думаю о произошедшем в гостиной, Малфой, – не позволила парню закончить фразу Гермиона. Мысли в голове сделали сальто, сплетаясь в слово, которое тут же начало жечь кончик языка: «ложь».        – Тогда ты знаешь, что мы не друзья, Грейнджер.       Ещё бы они были друзьями.        Она замолчала, снова концентрируясь на шагах, которые ей приходилось делать под влиянием Малфоя. Его ладонь, в которую была вложена ее рука, сначала казалась ей тёплой, а сейчас обжигала холодом. Словно слизеринец блестяще контролировал не только свои эмоции, но и скорость и температуру крови, циркулирующей по его венам. Это, наверное, было самовнушением, но Гермиона боялась даже пошевелить пальцами, что касались его кожи, чтобы проверить это. Словно прикосновения Малфоя были подобны парализующему заклинанию.        Каряя радужка пробежалась по парам, что вальсировали рядом с ними. Румяные от движения лица, плавные шажки, расправленные плечи. И музыка. В оркестре, как всегда, играли гоблины, но композиция не звучала знакомо. Резкие звуки скрипки и виолончели составляли тонкую паутину красивой мелодии, и Гермиона подумала о том, что, если бы она теперь не ассоциировалась с Малфоем, ведущим в их паре танец, она бы обязательно узнала у музыкантов название композиции, чтобы переслушать ее еще раз.        Вдруг среди вальсирующих пар сверкнули знакомые глаза за стёклами очков. Гарри что-то шепнул своей партнерше, и рыжеволосая девушка тут же обернулась, с непониманием глядя на Грейнджер. Гермиона снова неловко покачала головой, но Джинни, скрытая танцующими когтевранцами, этого уже не увидела.        Мерлин, в этот момент она была готова навести ослепляющее проклятье на весь Хогвартс, лишь бы никто не видел ее с Малфоем. Ее, неотъемлемую часть Золотого Трио, героиню войны, и его, Пожирателя Смерти, никогда не покидавшего ту, темную сторону, пропахшую смертью и кровью. В какой момент ее жизнь словно перевернулась вверх тормашками, заставляя ее путаться, гореть, подменять понятия? Заставляя ее целовать Малфоя, думать о Малфое, танцевать с Малфоем?        Он ведь большее, чем межфакультетская вражда. Он тот, кто становится главным антагонистом в книге, и читатель ненавидит его, потому что антигерой становится сосредоточением всех отрицательных качеств; потому что читателю нужно кого-то ненавидеть. Ее должно передергивать от отвращения просто потому, что он в нескольких десятках сантиметров от неё, и с каждым вдохом она наполняется запахом его парфюма и алкоголя. Но ее не передергивает. Ей просто… все равно. Как если бы на танец ее пригласил Невилл или Джордж, только, наверное, чуть более дискомфортно.        А она ведь всегда ненавидела пьющих мужчин. И блондинов. И слизеринцев.        – Малфой, – снова произнесла девушка, и ее язык еле перекатывался по пересохшему небу. – Я бы не хотела, чтобы о нашей связи знали те, кто…        – Ты не тот трофей, чтобы у меня возникло желание тобой хвастаться, – едкий смешок Драко пронёсся у девушки над ухом. – Забудь, Грейнджер.       – Нам просто надо держаться друг от друга подальше, – кивнула Гермиона и, только лишь когда последнее слово слетело с губ, она поняла, что уже говорила эту фразу. Боже.        – Твой умный мозг заело, Грейнджер? Или тебе настолько понравилось в башне, что теперь тяжело устоять? – фраза прозвучала грубо, но голос Малфоя был ровным, как отшлифованный драгоценный металл.        Губы уже приоткрылись, чтобы ответить слизеринцу, когда музыка вдруг прекратилась. Пары замерли, и, даже не взглянув на Драко, девушка вырвала свою ладонь из его руки, отвернулась и быстрым, чуть хаотичным шагом пересекла Большой зал, чтобы занять свой пост у фуршета. Чтобы те, кто ещё не заметил ее с Малфоем, лишились этой возможности. Чтобы наконец-то выдохнуть и позволить себе расслабить плечи.        Ты должна была уйти ещё тогда, когда он только начал танец. Просто развернуться и уйти. Что тебе помешало?        Гермиона нервно потёрла висок и взмахом ладони призвала к себе стакан с пуншем. Начертила над ним обличающее заклинание и отпила, морщась от сладости напитка. У неё не было сил отгонять от себя свои же мысли. Может, стоит разочек дать им волю, чтобы они растерзали ее, как голодные звери, а потом оставили в покое?        – Гермиона, – чья-то рука коснулась ее плеча, и Грейнджер вздрогнула, едва не расплескав содержимое своего стакана. – Ой, прости, я не хотел тебя…        – Все в порядке, Гарри, – криво улыбнулась девушка, оглядывая друга. На нем был костюм в цвет платья Джинни, делавший его кожу, никогда не тронутую загаром, ещё бледнее. В кармашке бутоньерка с плюмерией – цветком Джиневры. Вот так должна выглядеть связь истинных. – Ты нашёл в итоге ту лягушку в «горячо-холодно»?        Поттер состроил наигранную раздражённую гримасу.       – Стебль спрятала ее под скатертью и мне пришлось лезть под стол, чтобы меня не заморозило этой дурацкой тучей. Я теперь бегаю от этих журавлей, как Дадли от дементоров, – друг фыркнул и провёл ладонью по растрёпанным волосам цвета древесной коры. – А ты зато задала жару Паркинсон. Все только об этом и говорили.       – Да, я… – Гермиона замялась, не находя нужных слов. – В общем, да. Типа того.       Поттер внимательно осмотрел подругу с головы до ног, а потом громко прыснул. Гермиона, не удержавшись, улыбнулась ему в ответ. Они виделись с друзьями каждый день, но ей все время казалось, что этого стало недостаточно. Посиделки в гостиной, которые она любила до глубины души, потому что именно в эти вечера ощущала, что она дома, стали картонными после месяцев, проведённых под одной крышей в палатке, снабжённой согревающими чарами. После танцев под музыку из старого приёмника, который больше барахлил, чем передавал звуки. После их горькой победы и вопроса, который они видели друг у друга в глазах: «Это точно того стоило? Все это?».       – Ты с Малфоем танцевала, – наконец-то озвучил причину своего внезапного внимания Гарри. – И как тебя угораздило?        Гермиона неловко пожала плечами, не отводя взгляда от глаз друга. Ещё более всепонимающих и всепрощающих, чем у Блейза.        – Макгонагалл заставила Малфоя пригласить меня, – ответила она. – Мы попали в ловушку в коридоре, поэтому опоздали на первый танец.        Гарри кивнул.        – Слушай, Гермиона, – снова начал парень, отпивая из своего бокала какой-то напиток, отдаленно напоминающий вишневый сок. Грейнджер знала, что гриффиндорцы, как всегда, пронесли на бал ежевичное вино, но не подавала виду. – Ты же расскажешь, если что-то важное случится, да? Ты же знаешь, что мы всегда поймём и поможем тебе, если что?        Девушка, сощурив глаза, вопросительно поглядела на друга.       – Ты что-то знаешь, Гарри? – прямо спросила она, чувствуя, как холодеет в затылке.        Поттер снова сделал большой глоток из стакана и предложил его Гермионе. Она понюхала напиток и, убедившись, что это все же было вино, приняла бокал и немного отпила. Кислая терпкость тёплым маревом осела в горле.        – Просто слухи, – гриффиндорец рваным жестом поправил очки. – Не хочу тебя этим загружать, просто хотел сказать, что…        – Что за слухи?        – Да так, глупости. Аманда Розье порет какую-то чушь о вас с Малфоем, только и всего.        Истерический смешок почти осязаемо прокатился по гортани, так и не вырвавшись наружу. Гермиона сильнее сжала стакан с вином и сделала большой глоток, прежде чем передать его обратно другу. Аманда Розье – истинная отравленного пуффендуйца Крессвелла, и если она смогла сложить два и два и теперь наживается на слухах о ней и Малфое, то это… боже, это конец света. И он обязательно станет вселенского масштаба, как только об этом узнает Скитер.        Она уже представляла свою фотографию рядом с фотографией Малфоя под заголовком «Самая умная ведьма поколения и Пожиратель Смерти – истинные?», когда Гарри снова заговорил.        – У меня для тебя кое-что есть, – произнёс парень и запустил руку во внутренний карман пиджака. Гермиона заинтересованно проследила взглядом за этим движением, когда мальчишка-первокурсник, играющий в жмурки, едва не врезался в неё, пробегая мимо. – Когда мы ходили в Хогсмид без тебя, я увидел это в антикварной лавке и подумал, что тебе понравится, – Поттер протянул на ладони маленькую бархатную коробочку, и сердце Грейнджер радостно екнуло. – Ты говорила о том, что хотела бы сделать украшения наподобие колец дружбы, чтобы мы всегда знали, что мы – это мы, и я решил, что… – Гарри слегка замялся. – Посмотри, в общем.        Гермиона с трепетом приняла из рук друга маленькую коробочку. Крышка поддалась быстро, и сердце девушки пропустило несколько ударов, когда она увидела, что лежало внутри.       – Бог мой, Гарри…       Голубоватый мутный камушек блестел перламутровым отливом в свете парящих в воздухе свечей, обрамлённый нарочито небрежной серебряной окантовкой с рваными краями, придающими украшению особый шарм, словно оно принадлежало вейле или эльфийке. Гермиона, затаив от восторга дыхание, прикоснулась к камню и заметила тянущуюся от него тонкую серебряную цепочку. Девушка аккуратно выудила украшение из коробочки, и на свету оно заблестело ещё ярче, влюбляя в себя все больше с каждой секундой.       – Если тебе не нравится, то я могу…        – Оно просто прекрасно, Гарри, – невнятно пролепетала Гермиона, не отрывая взгляда от подвески. Каплевидный камешек словно подмигивал ей, чаруя перламутровой голубизной. – Это лунный камень?        – Да, – ответил Поттер. – Продавец сказал, что у него много магических свойств и он как-то помогает справляться с тревожностью, вот я и подумал, что он мог бы помогать тебе, пока нас не будет рядом.       Гермиона подняла на друга глаза, чувствуя, как подступают к глазам слёзы. Они едва обожгли белки глаз, не попытавшись хлынуть наружу, но Грейнджер все равно шмыгнула носом. Она сделала шаг к другу и порывисто обняла его, чувствуя, как знакомые до мелочей руки сильнее прижимают ее к себе за плечи. От Гарри пахло семьей, вином и домом.        – Спасибо, – произнесла она куда-то в шею Поттеру. – Спасибо, Гарри.        – Да брось, Гермиона, – махнул рукой друг, выпуская девушку из объятий. – Это, кстати, ещё не все. Переверни его.        Грейнджер послушно перевернула камушек и увидела, что на серебре были выгравированы какие-то буквы. Вчитавшись, она поняла, что это были их инициалы: «ГГРД».        – Гермиона, Гарри, Рон, Джинни, – без надобности пояснил Поттер. – Мы скрепили эту подвеску своей кровью, чтобы, если ты захочешь ее спрятать, ее видели только мы. Ну и чтобы ты могла связаться с нами, если что.        – Как кольца дружбы, – улыбнулась Гермиона. Она достала из волос одну из шпилек и трансфигурировала ее в иголку. Надавила остриём на мякоть указательного пальца и, когда на коже выступил алый шарик, мазнула им по серебру, прошептав заклинание. Кровь впиталась в драгоценный металл с такой легкостью, словно он был губкой, а потом и вовсе исчезла с поверхности. – Теперь я могу вызвать вас даже посреди ночи, ты в курсе?        – Только не злоупотребляй, – Поттер тепло улыбнулся. – Помочь тебе надеть?        Гермиона кивнула и приняла стакан из рук Гарри, чтобы он взял подвеску. Камень, едва коснувшись кожи, показался прикосновением льдинки, но тут же принял температуру тела своей обладательницы.        – Спасибо, – снова произнесла Грейнджер, когда Поттер щелкнул застежкой. – Я очень ценю это, Гарри.       – Мы же друзья, Гермиона, – мягкая улыбка снова расплылась на губах гриффиндорца. – Это нормально – радовать своих друзей.        Грейнджер согласно покачала головой и вернула другу его стакан. Мы же друзья, Гермиона. Мы же друзья.        – Гарри, – вдруг выпалила девушка, не совладав с порывом. Подарок растрогал ее до глубины души, и теперь она чувствовала себя так, словно не заслуживала его – потому что пряталась, молчала и хранила тайну. – Мы с Малфоем истинные. Если Розье распространяет этот слух, то ты должен знать, что это правда. Я не хотела говорить, пока сама не свыкнусь с этим.        Поттер вдруг замер, его глаза, хранящие в себе зелень английских лугов, на несколько секунд распахнулись шире. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова его закрыл. Почесал в затылке. Снова посмотрел на Гермиону и покачал головой.        – Ты в порядке?        Гермионе показалось, что это вопрос выбил у неё из-под ног почву. Потому что… потому что она его не ждала. Она ожидала упрёка, гнева, отчаяния, боли в знакомых до мелочей глазах, а не вопроса о ее состоянии. Грейнджер кивнула головой, будто отвечая Поттеру: «В порядке».        – Ты даже не скажешь, что Малфой – Пожиратель Смерти, хорёк, лицемер, магглоненавистник и…       – Разве ты сама не в курсе, кто он? – тяжело вздохнул Гарри. – У вас с ним что-то есть?       Девушка быстро замотала головой.        – Я сама в ужасе, что так вышло, Гарри, – тихо ответила она.        – Мы с этим справимся, – шепнул Поттер и сделал к ней шаг. Он притянул подругу к себе и она, подобно маленькому ребёнку, уткнулась лбом ему в плечо. – Малфой, конечно, та ещё козлина, но это не крест на твоей жизни. Ты обязательно найдёшь того, кто будет любить тебя не меньше истинного, понятно?       Гермиона кивнула. Казалось, все, в чем она нуждалась – услышать, как друг произносит эти слова. Поддержка Блейза была незаменима, но поддержка друга детства – это другое. На духовном уровне.        – Гарри, можно вопрос? – спросила Грейнджер и, услышав угуканье, продолжила: – Как ощущается метка, когда Джинни к тебе прикасается?        – Ну, – протянул Поттер, – будто руку опустили в тёплую воду, наверное. Это приятно. Такое слегка покалывающее тепло.        – То есть никаких ярких вспышек? И сердцебиение не ускоряется? – отстранилась Гермиона, задумчиво взглянув другу в глаза.        Поттер хохотнул.       – Это же не оргазм, Гермиона. Просто приятное ощущение секунды на три.        Грейнджер на мгновение прикрыла глаза. Она будто бы знала. Догадывалась, что в тех ощущениях, что испытывали они с Драко, было что-то не так. Потому что, если каждое прикосновение истинного ощущается как наркотический приход, можно сойти с ума. Ни один волшебник такого не выдержит.        – А она влияет как-то на твою жизнь? На эмоции, когда рядом нет Джинни?        – Разве что на меня чаще пялятся, – снова засмеялся Поттер. – Почему ты спрашиваешь?        – Заинтересовалась в ходе последних событий, – замучено ответила девушка. – Мое растение жасмин, кстати.        – Ну, я пил чай с жасмином, – нелепо протянул Гарри. – Ничего так. О, привет, Забини.       Гермиона обернулась, смеряя мулата взглядом. Он выглядел немного уставшим, а его костюм изрядно помялся.        – Выглядишь неважно, – сказала ему девушка, когда Блейз поздоровался с Поттером. Последний, махнув ладонью, сказал, что он пойдёт поищет Джинни, и ушёл.        – Да, я… устал.       Грейнджер понимающе кивнула.       – Красивая подвеска.        – Гарри подарил, – невольно улыбнулась Гермиона и скользнула кончиками пальцев по камню. – Мы скрепили его кровью, чтобы я могла связаться с ними, и метаморф не смог повторить мой образ.        – Умно, – только и ответил Блейз, оценивающим взглядом скользнув по подвеске. – Пуншу?       – Да, пожалуй. Спасибо.        Они простояли в тишине несколько минут, сканируя взглядами Большой зал, который снова наполнился гамом голосов. После вальса заинтересованных в играх стало гораздо больше, и рядом с каждой секцией толпились ученики, сжимая в руках клочки бывших зачарованных журавликов. Грейнджер ждала, что Блейз спросит про их с Малфоем танец, но он молчал, а ей самой не хотелось начинать этот разговор. Словно так она снова попытается оправдаться перед ним.       Рори Уинст, гриффиндорка-первокурсница подошла к фуршетному столу с пустым стаканом, и Забини с широкой улыбкой помог ей наполнить его пуншем. Улыбка все ещё играла на его лице, когда он повернулся к Грейнджер, и ей показалось, что было в ней какое-то торжество.       – Радуешься тому, что пофлиртовал с одиннадцатилеткой? – прыснула она.        – Ага, – только и ответил Блейз, все ещё растягивая губы. Пьян, что ли? – Пойду сыграю во что-нибудь.       Девушка удивленно приподняла брови, но ничего не сказала. Ей казалось, что Забини определенно перебрал со спиртным. Она сделала глоток из стакана и нежным жестом погладила камушек на своей шее.       Гермиона проследила за удаляющейся фигурой мулата, когда клочок летающей записки вдруг закружил перед ее лицом. Грейнджер быстро перехватила листочек и почувствовала, как миллионы кровяных клеток в ее артериях вдруг превращаются в крохотные льдинки, разгоняя по венам ужас. Быстрый взгляд на спину Блейза, лениво двигающегося в сторону дверей, а затем панический – обратно на записку.       Почерк на ней принадлежал Забини.        «Я в женском туалете рядом с БЗ, Пэнси рвёт как не в себя уже двадцать минут. Прости, что оставил тебя одну. Не скули без меня слишком громко.

— Б. З.

      P. S. И не пей слизеринский огневиски, второго нашествия школьный толчок не переживет».        Взглядом дважды пробежаться по строчкам, в надежде на ошибку, но вместо неё найти между букв панический ужас.        Мерлин. Мерлинмерлинмерлин.        Гермиона дрожащими пальцами скомкала летающую записку и сунула ее в сумочку. Глубоко вздохнула. Почувствовала, как сердце колотится в горле, перекрывая кислород.        Что говорила Макгонагалл? Не подавать виду и найти ее?        Грейнджер пробежалась хаотичным мутным взглядом по всему залу, оценивая, кто из учителей был ближе, когда маленькая девочка подошла к ней слева.        – Простите, – протянул робкий детский голос, но Грейнджер продолжала скользить быстрым взглядом по залу. – Мой пунш, кажется, отравлен.       Отравлен.       Гермиона посмотрела на ребёнка, встречаясь взглядом с Рори Уинст, сжимавшей в ладони стакан с напитком. Староста, будучи не в состоянии произнести ни слова, потому что язык вдруг показался ей стокилограммовой гирей, наложила на бокал обличающее заклинание, и он вспыхнул ярко-красным цветом.       Ну конечно. Боже, ну конечно.        – Т-ты пила?        Рори помотала головой. Гермиона тут же схватила бокал и, наколдовав маленькую колбу, зачерпнула ею отправленный напиток, после чего заставила остатки испариться со дна стакана. Староста взмахнула палочкой и осушила все графины с пуншем, пока мысли, всклокоченные, хаотичные и полные тревоги, сворачивались в тугой комок.        – Слушай меня внимательно, хорошо? Сейчас быстро иди к любому из преподавателей и не отходи от него ни на шаг. Назови ему пароль – васильковый пломбир, и скажи, что Гермиона Грейнджер ищет директора. Запомнила?       – Да, васильковый пломбир, – кивнула первокурсница и повторила пароль в подтверждение своих слов.       – Умница, – с трудом выдавила Гермиона. – А теперь бегом. Я посмотрю за тобой, пока ты не дойдёшь.        Грейнджер проследила, как девочка добежала до профессора Трелони, что вела сейчас шарады, и встала рядом с ней. Сразу, как Рори оказалась в относительной безопасности, она почувствовала, как в лёгких перестало хватать воздуха, словно кто-то схватил ее за горло.        Она снова начинала задыхаться, но это ощущение не было похоже на паническую атаку. Черт.        Чтобы не терять времени, она, пытаясь сконцентрироваться на глубоком, размеренном дыхании, быстро зашагала в сторону толпы, надеясь отыскать Макгонагалл там. Каждый шаг отдавался гулом в ушах и пронзительной болью в левом виске. Гермиона встряхнула головой, пытаясь прогнать неприятное ощущение, но оно лишь усилилось от резкого движения. Она налетела на старшекурсника, и тот громко выругался. По его рубашке разливалось ярко-фиолетовое пятно от выплеснутого из бокала напитка.       Грейнджер неловко оттолкнула студента от себя, нечетким взглядом продолжая сканировать толпу впереди. Найти Макгонагалл. Найти.       Мир, потерявший резкость, расплывался перед глазами яркими пятнами. Девушка сделала несколько нетвердых шагов вперёд, стараясь не упасть, потому что пол теперь больше напоминал вату, в которую она проваливалась с каждым движением.       – Грейнджер, – кто-то схватил ее за руку, и Гермионе показалось, что, если бы ей хватало воздуха, она бы закричала от ужаса. Человек дёрнул ее на себя, снова вырывая из толпы учеников, и староста воспаленным сознанием признала терпкий запах знакомого парфюма. – Какого черта происходит? У меня ебанная метка сходит с ума, я…       – Пароль? – выдавила из себя Гермиона между прерывистыми вдохами. Лицо перед ней расплывалось, но она все равно узнала Малфоя по изумрудному костюму и белесым волосам.       Как она могла его не узнать?       – Что? Васильковый пломбир… Эй, Грейнджер! Ты чего?       Гермиона вдруг нашла себя зависшей в нескольких десятках сантиметров от пола и ощутила боль в плече, за которое ее схватил Драко, не давая упасть. Он попытался поставить ее на ноги, но девушка снова обмякла, словно ее кости превратились в желе, и почувствовала, как Малфой осторожно сажает ее на пол. Неслушающимися пальцами она достала из клатча летающую записку, которую слизеринец сразу же вырвал у неё из руки.        – Найди Макгонагалл, – через силу выдавила из себя девушка, судорожно хватая ртом воздух. Лёгкие пекло, словно с каждым вдохом в них попадали раскалённые угли. На языке появился соленый металлический привкус – Грейнджер дрожащей ладонью провела по губам, касаясь пальцами горячей влаги.       – Блядство, – прошипел Драко, и она почувствовала, как он приложил мягкую ткань ей под нос. – Ты что-то пила? – Малфой свободной рукой схватил ее за плечо. – Грейнджер, ты что-то пила?!       Она слабо кивнула перед тем, как, не сумев сделать вдох и закашлявшись, провалилась в наполненную звуками голосов темноту.