Жасминовая ветвь

      Иногда Гермиона представляла себя канатоходцем, балансирующим на тончайшем тросе, натянутом прямо внутри ее головы. Один неосторожный шаг, неловкое движение или попытка пустить все на самотек, как она уже летит в пучину собственных страхов, раскрывших пасти в томительном ожидании ее слабости. Страхи эти были неосязаемыми, нерациональными, напоминающими о себе внезапно, вызывая тревожность и отвращение, словно она обнаружила, что ее тело кишит подкожными червями. Словно она теперь принадлежит не только себе.        Она больше не могла позволить себе расслабиться. Раньше – да, но не сейчас. Она снова спала, сжимая под подушкой волшебную палочку, но старая привычка, оставшаяся с ней с войны, не могла защитить ее от кошмаров, которые, как назойливые москиты в летнюю ночь, продолжали врываться в ее сны, рвать челюстями ее нервы, скалиться на мысли, обещающие покой, и тихонечко подвывать хриплыми голосами ей на ухо.        Но все это было не критично. Это было лишь тем, через что она снова должна была перешагнуть, с отвращением глядя себе под ноги. Она уже проходила через это. Все они проходили.       Забини каждый вечер оставлял на столе у камина в их гостиной маленький пузырек Сна без сновидений, и каждый вечер Гермиона забирала его к себе, чтобы спрятать в ящике прикроватного столика и больше к нему не притрагиваться. Забини думал, что она в порядке, и ее это устраивало. Друзья считали, что у Гермионы всего лишь проблемы со сном, а она и не пыталась их в этом переубедить. Это не имело бы никакого смысла.       Сон без сновидений, который Забини заботливо доставал для нее, был бы побегом, а Грейнджер отчетливо ощущала, что побегов уже было достаточно. Она должна была справиться с этим сама, без чьей-либо помощи и поблажек. Она слишкомгриффиндорка, чтобы бояться собственных воспоминаний. Воспоминаний, которые населяли не только ее сознание, но и сознание сотен людей, кто уже смог. Кто справился или продолжал справляться каждый день.        Гермиона знала, что ей всего лишь нужно время, а его было достаточно. Время для того, чтобы вглядываться в лица учеников в школьных коридорах без страха и тревожности, но с твёрдой уверенностью, что она не позволит ни одной сволочи снова причинить ей вред. Испугать ее. Время, чтобы ложиться в постель и не оттягивать момент, когда придётся погасить лампу и закрыть веки. Время, чтобы перестать думать о Малфое.        Он вдруг начал ей сниться. Всегда – в кошмарах. Сначала она просто видела его лицо где-то в глубине толпы или в отражении зеркал, пока люди, которых она любила, один за одним умирали в ее сознании, воспаленном и беспокойном. А потом он стал одним из. Одним из тех, чьи крики и пустые глаза преследовали Гермиону еще несколько минут после пробуждения, пока она не хлопала себя по щекам, пытаясь взять себя в руки.        Он поселился в ее мыслях с того самого утра, когда она с минуту сидела на постели, бездумно трогая свою щёку кончиками залеченных пальцев, словно пытаясь ответить себе на вопрос, что произошло. Её это не пугало. Её не пугало даже то, что последний человек на свете, который должен был увидеть ее слабость, был вынужден приводить ее в чувства. На войне и не такое случается, и все, что оставалось Гермионе, это лишь надеяться, что в этом человеке, который всю жизнь носил на себе огромный знак «минус», найдется хоть капля порядочности, не раздавленная его эго.       Она даже растерялась на несколько мгновений, когда пришла на первую отработку с Малфоем, приготовившись отвечать на его выпады и грубые шутки, но… ничего. Ни слова, кроме короткой брошенной фразы «В следующий раз сразу начинай глубоко дышать», которая снова всколыхнула болезненную, нежеланную, но очевидно заслуженную благодарность. Словно он был не Малфой, а она – не Грейнджер. Словно человек, с которым ты растешь, за чьими взлетами и падениями наблюдаешь бесконечные часы в учебных аудиториях, за чьей жизнью нехотя следишь в газетах, вдруг оказывается не плоскостью. Вдруг оказывается, что контрольные и учебные дуэли – это еще не все. Есть грани.        Это чувство, ошеломившее ее на мгновение, было похоже на то, что она испытала, когда на очередном патрулировании впервые подумала о том, что слизеринский галстук на шее Забини – это не он сам. И слизеринец, вызывавший привычную звериную настороженность и даже отвращение, внезапно показывает тебе, что всю жизнь ты мыслила категориями, в которые никогда не поместится живой человек, потому что человек – это не плоскость, Гермиона. Открытие. Эврика. Бум.       Вот только Малфой – не Забини. Нужно иметь непомерную, наивную веру в людей, чтобы думать, что Малфой может быть хорошим человеком. Не он. Не после того, что он делал.        И все же… впервые Гермиона не могла ответить на вопрос, кто такой Драко Малфой.        Раньше она бы не задумалась даже на секунду, выпалив первые сто не самых лестных слов, которые пришли бы ей на ум после этого имени: Пожиратель Смерти, магглоненавистник, выскочка, эгоист, изменник, предатель, а также десятки других, схожих по смыслу. Потому что ее, как и любого ребёнка, учили категориями. Тому, что мир делится на чёрное и белое, хорошее и плохое, героев и злодеев, Дамблдора и Волан-де-Морта, Гриффиндор и Слизерин, а Драко Малфой бесспорно занимал почетное место на тёмной стороне с кричащей табличкой «плохое», погруженный в густую черноту, не имеющую оттенков, будто кто-то вытянул ползунок «контраст». Он был олицетворением того, на что детям обычно показывают пальцем и угрожают, что ребенок станет таким же, если не будет слушаться родителей. И даже во время Финальной битвы, когда он помог Гарри, даже перед Чемпионатом по квиддичу, когда он предупредил о нашествии Пожирателей Смерти в своей язвительной, ребяческой манере, ни один луч света, несущий сомнение в его «плоскости», не касался его угловатого лица, заставляя просто предположить, что Малфой гораздо глубже, чем тьма и злодеи. Он не знал, где находятся границы дозволенного, он оскорблял ее и ее друзей, угрожал ей, хватал за горло за одно лишь упоминание его родителей, высмеивал так, как не позволял себе больше никто. Она все это помнила, знала, как дважды два, как люмос или алохомору, но в то же время… что-то было не так. Что-то не складывалось.        Она ждала рождественских каникул, как ждала когда-то свой день рождения. Потому что каникулы означали, что у неё появится время подумать. Потому что она уедет на две недели из Хогвартса, а значит – уедет от бессчетных лиц в коридорах, от спрятанного в тумбочке Сна без сновидений, от вопросов «Как твое самочувствие, Герм? Выспалась?». И от Малфоя. Который заставляет ее думать вдвое больше о том, о чем она предпочла бы не думать вовсе.

***

      Гермиона твёрдым движением помассировала висок и опустила глаза на стопку покрытых плотным текстом листов перед собой. Она уже несколько минут невидящим взглядом смотрела на дату в уголке документа, не считывая цифры, словно вместо них были неизвестные ей руны.       Сортировать архив Хогвартса в хронологическом порядке оказалось не так просто, как она ожидала. Они с Малфоем были вынуждены сидеть в крохотной каморке без окон, заполненной канцелярскими коробками. В ней одновременно пахло пылью и чистящими средствами – идеально вычищенным помещением и затхлостью документов, к которым целую вечность никто не прикасался. Гермиона никогда не задумывалась о том, как это много – сорок лет, пока впервые не перешагнула порог малюсенькой комнаты с узким столом посередине и не открыла первую коробку.        Она специально заучила несколько нехитрых заклинаний, которые помогли бы ей управиться со своей половиной работы за пару часов, и даже ненавязчиво намекнула об этом Малфою, когда они встретились в дверях библиотеки в понедельник. Она пожалела о своих словах сразу же, как мадам Пинс протянула худощавую руку, требуя сдать их палочки, а на губах слизеринца растянулась усмешка, которая преследовала ее все бесконечные два часа, что она разгребала пыльные документы.        Грейнджер почему-то была уверена в том, что, как только за ними закроется дверь каморки, Малфой вальяжно раскинется на стуле и, закинув ноги прямо на стопки пергаментов, будет отсчитывать минуты, когда закончится их каторга. Наверное поэтому она ещё долгих двадцать минут пребывала в шоке после того, как Драко помог ей поставить пару коробок на стол и, не произнося ни слова, погрузился в работу. Видеть, как Малфой роется в бумажках – то же самое, как если бы она увидела Гарри, гордо щеголявшего в слизеринской форме. Даже хуже.        Гермиона отложила очередной лист с учебным планом по Травологии в стопку с документами, относящимися к сентябрю сорок восьмого года, когда Драко с громким шлепком опустил новую канцелярскую коробку на стол рядом с собой, заставив Грейнджер вздрогнуть от неожиданного звука. Она бросила на Малфоя возмущённый взгляд исподлобья, и он тоже недовольно зыркнул на неё в ответ, опускаясь обратно на стул.        – От тебя пользы, как удовольствия от засоса с дементором, Грейнджер, – произнес он, кивнув на документы перед Гермионой. Она едва ли успела рассортировать сотню листов, и ее крохотные низкие стопочки выглядели жалко в сравнении с тем результатом, которого всего за час добился Малфой. – У нас осталось два дня, и, если старуха решит продлить это веселье ещё на неделю, ты будешь сидеть тут одна, понятно?        – Вчера я разобрала две коробки, – слабо возразила девушка, начиная быстрее перебирать документы пальцами. Она услышала, как Малфой язвительно прыснул.        – Я четыре.        – Надеюсь, это не главное достижение в твоей жизни.        Слизеринец ничего не ответил и погрузил ладони в коробку, доставая из неё пухлую связку бумаг. Уже на второй день их с Малфоем отработки Гермиона перестала напрягаться каждый раз, когда слышала его голос. Она все время ждала от него хоть чего-то: оскорбления, злой шутки или напоминания о её панической атаке, свидетелем которой он стал, но Малфой словно решил не утруждать себя бессмысленными спорами, потому что за четыре дня они едва ли перекинулись десятком фраз, не относящимся к их работе.        Так было проще. Работать в тишине и делать вид, что ничего не поменялось – проще.        Ведь ничего правда не поменялось. Ни-че-го. Малфой всего лишь призраком сквозил у Грейнджер в голове, снился и задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Он разрастался в сознании, подобно зловредной опухоли, норовящей метастазами распространиться в каждый образ, что возникал в голове.        Вчера, прокручивая в мыслях недавно прочитанный параграф о метаморфомагах, она поймала себя на том, что пристально следит за тонкими белыми пальцами с розовыми пластинками ногтей, что скользили по ветхим пергаментам с расчётливой осторожностью, чтобы не повредить старые листы. Она помнила прикосновения этих пальцев, кожа к коже, и, когда Малфой вдруг вскинул ладони, сцепляя их замком под подбородком, она вздрогнула, встрепенулась и в очередной раз подумала о том, что с ней что-то не так. Зато работа в тот день сразу пошла быстрее, потому что Грейнджер в ту же секунду уткнулась взглядом в пергаменты перед ней и не поднимала головы ровно до момента, пока мадам Пинс не зашла в тесную комнатку, чтобы вернуть им палочки.        В такие мгновения ей хотелось окунуть себя головой в ледяную воду или хлопнуть себя по щеке. Потому что вечером она снова возвращалась к Блейзу – его мягким прикосновениям и горячим пальцам, тихим лоснящимся разговорам и хохоту до боли в животе. И она чувствовала себя грязно. Словно нападение и то, как Малфой решительно заталкивал ее глубже в узкий проход между шкафами, закрывая собой, то, как он касался ее щеки, позволив задремать на его ладони, то, как он опустился к ней на колени, не давая окончательно изранить пальцы о мелкие стеклянные осколки… все это что-то переворачивало в ее голове, словно вытаскивало важнейшую деталь из сложного механизма, и вот уже несколько дней он скрипел и тужился, пытаясь вернуться к прежней, безукоризненно точной работе.        Гермиона встряхнула тяжёлыми кудрями и пошевелила пальцами, которые уже отказывались выполнять тупую монотонную работу. Привыкать к тому, чтобы обходиться без палочки, было непросто, и она нежно сочувствовала своим родителям, для которых магия продолжала быть чем-то неизведанным, за гранью их понимания.        – Завтра приезжает Гатри, – вдруг выпалила она, продолжив раскладывать документы по стопкам. – Он захочет тебя видеть.        Шелест бумаг, все это время белым шумом звучащий напротив, внезапно прекратился. Гермиона видела, как пальцы Малфоя замерли над очередным абзацем печатного текста и вдруг взмыли куда-то в воздух. Наверное, Драко поправил волосы или ворот чёрной, как смоль, водолазки.        – Разве в школе недостаточно обычных работников министерства? – спросил он равнодушно.        Его вопрос был оправдан. Хогвартс наводнили женщины и мужчины в форменных мантиях, вызывая белый шум из шепотков студентов за своими спинами. Обычно Министерство никогда не вмешивалось в дела школы, но этот случай был другим.        – Они для обычных учеников.        Малфой фыркнул и оттолкнулся ладонями от стола. Гермиона подняла на него глаза, когда слизеринец плавно обогнул их стол и направился – если это слово вообще применимо в масштабах крохотного помещения – к двери, одернув рукава пиджака.        – Ты куда? – сорвалось у неё с губ прежде, чем Драко коснулся дверной ручки, и Малфой обернулся к ней, мазнув насмешливым взглядом по ее лицу.        Он облизал нижнюю губу прежде, чем ответить, и Гермиона изо всех постаралась не проследить взглядом за его языком, оставляющим блестящую влагу на коже.        – Хочешь составить мне компанию в уборной, Грейнджер?        Девушка картинно закатила глаза, состроив раздражённую гримасу, и снова опустила взгляд на пергаменты. От текста, что уже расплывался мутным туманом, у неё горели глазные яблоки.        Как только за Малфоем закрылась дверь, Гермиона распустила пучок на голове и зарылась пальцами в волосы, массируя ноющие от тугой прически корни. Ей хотелось как можно скорее покончить с бессмысленным наказанием, от которого болела спина и немели пальцы, а мысли в голове начинали напоминать кашу, слипшуюся в комочки. Макгонагалл определенно знала, как отбить желание нарушать правила.        Дверь вдруг снова открылась, и Гермиона специально перекинула волосы на одну сторону, чтобы даже периферийным зрением не видеть слишком рано вернувшего слизеринца.        – А где мистер Малфой? – раздался в проёме грудной голос библиотекарши, и Грейнджер с немой надеждой в первую очередь бросила взгляд на часы, будто правда рассчитывала на то, что два часа истекли так быстро.        – О, мадам, – наконец повернулась к женщине гриффиндорка. – Ему потребовалось… отойти.        Пинс грузно кивнула и посмотрела на низкие стопки перед Гермионой с явным неодобрением.        – Кажется, к одному из вас прилетела сова, мисс, – наконец произнесла библиотекарь. – Чёрная. Я спросила учеников в читальном зале, но её никто не признал.        – Я не жду писем. Вероятно, это сова Малфоя, – Грейнджер пожала плечами. – Я передам ему, когда он вернётся.       Тень негодования скользнула по испещрённому морщинами лицу перед тем, как мадам деловито сложила пальцы в замок, сразу напомнив Гермионе Амбридж.        – Эти совы, – начала она недовольно, с усердием растягивая гласные, – уже давно бы выбили своими клювами окна во всем замке, если бы не заклинания, а эта и вовсе такая настырная, все стучит и стучит, словно…        Гермиона с отчаянием выдохнула весь воздух, что был у неё в лёгких, и быстро поднялась, морщась от боли в затекшей пояснице.        – Я сама заберу письмо, мадам, не беспокойтесь, – произнесла она, перебивая негодующую Ирму Пинс, которая наконец-то удовлетворенно кивнула и отошла от двери, выпуская Гермиону из заточения.        Грейнджер теперь все время передвигалась по библиотеке, опустив голову, словно иначе могла наткнуться взглядом на тени той ночи, которые преследовали ее по пятам. Она вышла из комнатки и с упоением почувствовала, какой прохладный и свежий воздух наполнял читальные залы. Неудивительно, что Малфой сбежал из затхлой духоты, в которой они были вынуждены находиться. Согласится ли Пинс наложить пару заклинаний на их каморку, чтобы они перестали там задыхаться?        – Самое крайнее окно, у секции С, – произнесла ей в спину мадам. – И не открывайте, пожалуйста, окна слишком широко, бумага не любит влагу…        Гермиона раздраженно сжала пальцы, ничего не ответив. Она по памяти двинулась в нужную секцию и спустя несколько секунд услышала настойчивый стук клюва о стекло.       Крупная темная птица недовольно всматривалась в ярко освещённое помещение, напрочь игнорируя студентов, что раздраженно постукивали перьями по крышке стола и негодующе зыркали на сову.        – Можно взять у тебя один, пожалуйста? Для совы, – спросила Грейнджер у младшекурсника, корпевшего над знакомым ей до мелочей учебником по травологии для второго курса. Мальчишка непонимающе поднял голову, с недоверием впиваясь взглядом в значок старосты на груди Гермионы, и она мягко кивнула в сторону пухлого пакетика с грецкими орехами, что лежал на столе.        – Можно, – промямлил подросток и протянул свёрток девушке, пряча глаза.        Гермиона выудила крупный орешек и, поблагодарив мальчика, снова направилась к окну, за которым недовольная долгим ожиданием птица то и дело раздражённо расправляла крылья, продолжая стучать клювом по стеклу.        Ничем не лучше своего хозяина.       Тяжелые оконные створки поддались не сразу, и Грейнджер пришлось приложить немало усилий перед тем, как холодный воздух жадно коснулся её лица. Она аккуратно приняла у птицы пухлое письмо, пока сизая сова с подозрением рассматривала девушку круглыми черными глазами.        – Ты, наверное, любишь грязнокровных мышей, но держи, – зачем-то произнесла она, протягивая сове орешек, и та быстро вцепилась в него клювом, едва не оттяпав Гермионе палец. – Хамка, – фыркнула Грейнджер, когда птица взмыла в воздух, направляясь к совятне.        Девушка зажала письмо в пальцах, даже не взглянув на конверт. Чьим бы ни было это письмо, оно её не касалось. И лишь когда она поспешно вернулась обратно в душную комнату и положила конверт на стол рядом с собой, чтобы случайно не забыть его отдать, погрузившись в работу, она непроизвольно скользнула взглядом по словам в левом верхнем углу, и старательно выведенные буквы, пестря завитками, сообщили ей фамилию адресанта. Им был Теодор Нотт.        Грейнджер тут же отвела взгляд от кремового прямоугольника, будто буквы взмыли с бумаги пчёлами и закружили вокруг ее головы. Она снова погрузилась в монотонную работу, аккуратно смахивая с пергаментов пылинки и думая о том, что она даже ни разу не спросила у Блейза, как дела у Тео. Мысли об отравленных студентах заполоняли ее голову, и она даже не думала, как приходится тем, к кому приворожили этих учеников. Их участь казалась понятной и чрезвычайно простой, не осложнившейся ежедневным принятием зелья, посещением Больничного Крыла и страхом оказаться следующим, в память о ком сотни волшебных палочек выпустят искры в ночное небо. Но Тео не шел с ними ни в какое сравнение. Он был первым учеником Хогвартса, который пережил потерю истинного прямо в стенах школы.        Нотт уехал из школы, оповещая об этом всего лишь пустым местом на третьей парте правого ряда, которое до сих пор не осмелился занять ни один из слизеринцев. Об этом никто не говорил. Даже Блейз.        Грейнджер знала из книг, что происходит с человеком, когда умирает его истинный, но даже сухая информация, заключенная в черные чернильные строки, вызывала отторжение и густой, застревающий в горле ужас. Это хуже, чем смерть. Хуже, потому что после того, как тебе кажется, что ты умираешь от боли, ты просыпаешься. А твой истинный – нет, оставляя после себя лишь обширный шрам на том месте, где когда-то находилась метка. И эта метка, обещавшая ту самую историю любви с припиской «долго и счастливо», оказывается напоминанием о том, что ты пуст. Что каждый человек, которого ты будешь встречать в своей жизни, никогда не станет тем, кого принято называть родственной душой, потому что родственная душа оставила тебе лишь глубокий шрам на предплечье и ощущение, что от тебя оторвали кусок.        Скорбь по Ромильде, снова набирающая обороты, и горькое сожаление к Тео тисками сжимали виски, как терновый венок. Гермиона бросила взгляд на собственную руку, которой отбирала пергаменты, относящиеся к нужному ей году, и коснулась кончиками пальцев правого запястья, выглядывающего из-под рукава форменной блузки. Чистая, бледная кожа с еле заметным переплетением синих вен под ней казалась единственно правильной. Гермиона с силой прикусила щеку, подумав о Забини. Отношения с ним – это тоже правильно. Это не бесконечный поиск нужных слов и не припечатанное к щекам смущение, как было с Роном. Девушка снова задумчиво провела пальцами по гладкой коже на запястье, представляя, как тонкие лепестки растения Блейза прорисовываются над узором вен, а потом громко хмыкнула, почувствовав себя глупой. Это еще не любовь, Гермиона. Пока нет.        Она наслаждалась отношениями с Забини, потому что они выстроились на их дружбе. Блейз был ее островком спокойствия, но в первую очередь потому, что он продолжал быть для нее другом, и другом он был даже больше, нежели парнем. Гермиона поморщилась, еще раз мысленно прокрутив это слово в голове: «парень». Ей никогда не нравилось, как оно звучит – пошло, искусственно и до тошноты клишировано.        – Черт тебя дери, Грейнджер, – раздался мужской голос, едва не заставив Гермиону вздрогнуть от неожиданности. Малфой стоял в дверях, презрительно оглядывая ни на сантиметр не увеличившиеся стопки пергаментов перед гриффиндоркой. – От тебя, что, только в вязании уродливых шапочек бывает польза?        Грейнджер устало подняла глаза на Малфоя, встречаясь с ним взглядом. Слизеринец провел ладонью по волосам и поджал губы, каждой пОрой излучая желание быть где угодно, но только не в этой тесной каморке. В этом Гермиона была с ним согласна.        – Вообще-то, я забирала твою почту, – безразлично ответила девушка и кивнула на письмо, все так же лежащее на столе. – Твоя сова чуть не выбила окно в секции С.        Малфой молча сделал шаг к столу, и Гермиона уловила тонкий запах его парфюма. Она помнила его еще с вечера на поле, воспоминания о котором теперь вызывали больше злости, нежели вопросов. Аромат был ненавязчивый, свежий, но с тонкими пряными нотами, напоминающими древесину. Грейнджер обязательно спросила бы, что это за парфюм, если бы его обладателем был кто-то другой.        Почему так хорошо пахнет именно Малфой? Разве такие, как он, не должны вонять болотом, например?        – И Фоукс так легко отдал тебе письмо? – равнодушно спросил парень, подняв конверт со стола. Он задержал его в пальцах на несколько секунд, вчитываясь в имя на плотной бумаге, и быстро убрал его во внутренний карман пиджака.        – Я дала ему орешек, – Грейнджер пожала плечами и снова перевела взгляд на пергаменты.        Малфой, ничего не ответив, фыркнул и сел на свое место, слегка задрав рукава пиджака.        – Где сейчас Тео? – вдруг спросила девушка, постаравшись придать голосу ту же безэмоциональность, которая вечно сквозила практически в каждом слове, что произносил слизеринец. У нее почти начало получаться.        Малфой помолчал несколько секунд, словно размышляя над ответом, и отложил один из пергаментов в самую крайнюю стопку – 1961 год.        – Это не твое дело, Грейнджер, – наконец ответил он, не поднимая глаз. Его голос прозвучал ровно, словно был обработанной записью.        – Разве его не должны были допросить, как и нас?        – Может ты наконец-то займешься работой? Это было бы, как говорит старуха, крайне любезно с твоей стороны.        – С каких пор тебя начала волновать работа, Малфой? – прыснула она, когда ее взгляд опустился на пергамент, что был вдвое меньше остальных. Она быстро пробежалась глазами по выцветшим от старости строчкам в поисках графы с датой и сдавленно выдохнула, чувствуя, как температура в душном помещении вдруг поднялась еще на десяток градусов. – Черт.        Малфой заинтересованно поднял голову, наблюдая за тем, как Грейнджер читает текст на небольшом листке.        – Что, кто-то сорок лет назад получил больше «отлично», чем ты? Как досадно.        – Малфой, – снова на выдохе произнесла Гермиона. Она ещё раз пробежалась глазами по строчкам, будто боялась, что они разбегутся от неё в разные стороны, и подняла голову, встречаясь с Драко взглядом. Его радужки сверкнули холодным переливом, выдавая толику интереса, с которой он наблюдал за Грейнджер, широко распахнувшей глаза.        – Прочти, – попросила она, протягивая листок. – Это история болезни из Больничного Крыла от пятьдесят седьмого года.        Драко взял протянутый пергамент, едва соприкоснувшись с Грейнджер кончиками пальцев. Он заскользил взглядом по графам и, закончив чтение, лишь молча отложил лист в сторону, снова подняв на Гермиону глаза. Она на секунду сдвинула брови, не понимая, почему парень молчит.        – Отравление неизвестным ядом, приведшее к летальному исходу, – повторила написанное Грейнджер, внимательно вглядываясь Малфою в глаза, словно в серой радужке были напечатаны слова.        – Да, я вижу.        – Графа «родители», видишь? Они магглы, Малфой. Как и у всех, кто был отравлен в этом году, – продолжала Гермиона, чувствуя, как у нее начинают полыхать щеки. Равнодушие Драко сводило ее с ума, и она продолжала смотреть ему прямо в глаза, ища в них хотя бы тень того, что испытывала она сама.        Вдруг Малфой выпрямился, потянувшись к краю стола, который закрывала от Грейнджер канцелярская коробка. Он взял три пергамента, совпадающих по размеру с тем, что нашла Гермиона, и протянул ей, наблюдая за тем, как вытягивается ее лицо.        – Это сорок девятый, пятьдесят первый и шестьдесят второй год.        Грейнджер приняла документы и тут же принялась их читать, чувствуя, как сердце начинает колотиться о грудную клетку. Три отравления неизвестным ядом. Смерть. Родители – магглы.        Гермиона сделала глубокий вдох, прежде чем поднять на Малфоя глаза.        – Почему ты не сказал, что нашёл это? – сквозь зубы прошипела она, чувствуя, как от внезапно вспыхнувшей злости по венам разливается жар. – Что за фигня, Малфой?        Драко растянул губы в усмешке, не сводя с гриффиндорки взгляд. Гермионе захотелось бросить пергаменты прямо ему в лицо, но она аккуратно сложила их вместе и положила рядом с собой.        – Сказал бы, когда убедился бы, что нашёл их все, – произнёс Драко таким тоном, будто отвечал на вопрос, как у него дела. Он кивнул на коробки в углу комнаты, к которым они ещё не успели приступить. – Вот ответ на твой вопрос, Грейнджер, почему меня вдруг начала волновать работа.        Грейнджер молча стиснула пальцами крышку стола, мысленно считая до пяти.        Самоуверенный придурок.        Самоуверенный, мерзкий придурок.        – Мы должны показать их Макгонагалл или Снейпу, – как можно спокойнее произнесла она, деловито откладывая найденные пергаменты на край стола, чтобы они не смешались с другими документами.        – Займись этим, – ответил Драко и встал с места. Он взял стоящую на столе коробку и передвинул ее ближе к себе, чтобы сложить уже рассортированные документы. Гермиона скользнула взглядом по маркировке на коробке: «Больничное крыло».        – Откуда ты знал, что искать? – сухо осведомилась она, наблюдая, как Малфой складывает стопки в хронологическом порядке. Она чувствовала себя уязвлённой.        – Я не знал, – отрезал он. – Я взял эту коробку случайно.        Грейнджер снова помолчала несколько секунд.        – И ты думаешь, что происходящее в Хогвартсе…       – Уже имело место? – закончил Малфой мысль Гермионы. – Понятия не имею, Грейнджер. Просто отнеси это к Макгонагалл и все.        Он поставил уже заполненную до краев коробку на пол и снова опустился на стул. Лениво взглянул на часы и тяжело выдохнул, потерев переносицу кончиками пальцев.        – Гатри будет расспрашивать тебя о том, чем занимается твоя мать, – вдруг выпалила Грейнджер и тут же встретилась с вопросительным взглядом Малфоя. Он моментально напрягся и ожесточённо сжал губы, как делал каждый раз, когда кто-то упоминал его родителей. Не дожидаясь вопроса, который имел все шансы снова оказаться грубостью, Гермиона пояснила: – Я слышала разговор двух волшебниц из министерства, когда ходила сдавать Макгонагалл отчёты.        Драко молчал, сверля Грейнджер внимательным взглядом, словно пытался прочитать прямо на ее коже, что ещё ей известно.        – Ты слышала, что им нужно от Нарциссы? – спросил он холодно, не отводя взгляда от ее лица. Теперь Гермионе казалось, что благодаря Малфою в их комнатке вот-вот завоет вьюга. Мать была его ахиллесовой пятой, – и для того, чтобы это понять, достаточно было хоть раз упомянуть о ней при Малфое, а после смотреть, как вокруг него начинает искриться воздух.        Грейнджер отрицательно покачала головой. Чувствуя на себе прожигающий взгляд, она уже жалела о том, что вообще начала разговор о Гатри. Ее это не должно касаться. Ее не должно касаться все, что связано с Малфоем. Они слишком полярны. Они слишком…        – Спасибо.       Что?       Она посмотрела на Малфоя во все глаза, и ей казалось, что она ослышалась. Но он сделал еле заметный кивок головой, словно в подтверждение своих слов, и Гермионе показалось, что она забыла все слова, что люди обычно произносят в ответ на «спасибо».        – Аккуратнее, Малфой, – фыркнула она, быстро придя в себя. – Ещё одно «спасибо» и на экваторе снег пойдёт.        Гермиона отложила последний пергамент в нужную стопку и глубоко вздохнула, бросив взгляд на часы. Они показывали ровно шесть.        В этот момент дверь распахнулась, и в проёме снова появилась мадам Пинс, сжимая в руках две волшебные палочки. Грейнджер сразу почувствовала, как магия радостным всплеском всколыхнулась где-то под грудью, когда библиотекарь протянула ей знакомое до мелочей древко.        – Ваша сова чуть не выбила окна в секции С, мистер Малфой, – сурово произнесла Ирма, возвращая Драко палочку. Гермиона увидела, как он слабо усмехнулся, ничего не ответив на претензию, которую слышал уже второй раз.        Девушка аккуратно сложила пергаменты обратно в коробку, оставляя на столе лишь справки из Больничного крыла. Малфой неторопливо вышел за дверь, оставляя Грейнджер одну, и она тут же почувствовала, что ей стало легче дышать, будто чья-то рука отпустила ее горло.

***

       – Где тебя носит, Грейнджер? – недовольно пробурчала Джинни, когда Гермиона торопливо опустилась на скамейку рядом с подругой. В животе урчало, и девушка внимательно рассматривала блюда на столе, выбирая, что положить себе в тарелку. – Я тебя полчаса ждала в гостиной!        – Прости, Джин, – бросила Грейнджер, потянувшись к блюду с ароматным куриным филе. – Я ходила к Макгонагалл. Есть новости.        Гермиона прошептала над тарелкой заклинание, выявляющее яды, и с наслаждением пережевала кусочек курицы. Мерлин, она больше никогда не будет пропускать обед.        – А мальчики где? – спросила она, положив на тарелку несколько соцветий брокколи.       – Возятся с мётлами, где же ещё, – фыркнула Джинни. – Завтра же весь вечер тренировка. Так что за новости?        – Ты в курсе, что мы с Малфоем сортируем старый архив, – начала издалека Гермиона, отрезая очередной кусочек мяса. Джинни нетерпеливо кивнула, сощурив глаза. – Мы нашли документы из Больничного крыла с историей болезни четырёх студентов-магглорожденных, которые умерли от отравления неизвестным ядом.        – И ты думаешь, что?..        – Я была уверена, что это наш случай, но Макгонагалл сказала, что они с преподавателями уже поднимали копии больничного архива. Нет никакой информации о том, что яды идентичны по своему составу.        – Вряд ли это может быть совпадением, Герм, – произнесла Джинни после недолгого молчания, но Гермиона лишь скептически сдвинула к переносице брови.        – Они не были приворожены, Джинни, – тихо сказала она. – Ненависть к магглорожденным волшебникам имеет многовековую историю, и нельзя исключать, что эти убийства – дело рук какой-нибудь предреддловской шайки.        Гермиона положила в рот кусочек брокколи, пока Уизли задумчиво крутила в пальцах скомканную в шарик салфетку. Грейнджер не знала, рада ли она тому, что их с Малфоем находка оказалась лишь одной из сотен документов, не имеющих ничего приближенного к тому, что происходило в школе прямо у них на глазах. На какие-то долгие минуты ей казалось, что разгадка сосредоточилась прямо в ее ладонях, которыми она сжимала найденные пергаменты, и она почувствовала горький укол разочарования, когда Макгонагалл лишь повела в воздухе руками, смерив Гермиону тёплым сочувствующим взглядом.        – О Мерлин, Грейнджер, – вдруг всплеснула руками Уизли, возвращая себе внимание Гермионы. – Если Забини не перестанет пялиться на наш стол, я пошлю в него рой жгучих ос, я клянусь. Мы что, в музее?        Наигранное возмущение Джинни заставило Гермиону тут же перевести взгляд на слизеринский стол, и, встретившись взглядом с Блейзом, она непроизвольно порадовалась, что перестала жевать до того, как подняла голову. Забини уже вставал со своего места, покончив с ужином, и мягко кивнул Грейнджер, когда заметил, что она наконец-то подняла на него глаза. Малфоя не было. Гермиона тепло улыбнулась ему в ответ и отрицательно помотала головой, когда мулат указал пальцем на двери, без звука произнеся «идёшь?». Он кивнул и направился к выходу вместе с Дафной, которая держала в руках пергаменты с домашним заданием и что-то упорно спрашивала у Забини, указывая пальцем на строки.        – У вас уже был секс? – тихо спросила Джинни сразу же, как Блейз с Гринграсс скрылись за дверями Большого зала. Услышав вопрос, Грейнджер едва не подавилась морсом, который отпила из высокого кубка, и ошарашено взглянула на подругу, надеясь, что ее шёпот не услышали другие ученики. – Да ну, Гермиона, не надо так на меня смотреть.        – Нет, – коротко ответила она, отводя взгляд обратно на тарелку.        – Но скоро? – не унималась Уизли.        – Отстань, Джинни, – Гермиона закатила глаза. – Я даже не думала об этом.        Подруга снова с подозрением сощурила глаза, недоверчиво разглядывая Грейнджер, которая равнодушно доедала овощи, всего за мгновение потерявшие вкус. Гермиона чувствовала, как к щекам вот-вот прильёт румянец, и она словно невзначай перекинула волосы на другое плечо, чтобы Уизли не видела ее лицо.        – Даже и не думай прятаться, Грейнджер, – хохотнула Уизли, толкая подругу в бок. Гермиона раздраженно выдохнула. – Как можно встречаться с парнем и не думать, когда у вас будет первый секс?       Не выдержав, гриффиндорка со стуком бросила вилку на тарелку и обернулась к Джинни.        – Ну, знаешь ли, у меня не так много свободного времени, чтобы…        – Ладно, ладно, я поняла, – Уизли разочарованно вздохнула и подняла в воздух ладонь. – Но ты хоть расскажешь, когда вы переспите?        Гермиона кивнула в знак согласия и поднялась со своего места. Она не лукавила, когда говорила Джинни, что даже не думала о сексе с Забини. Она не была ханжой и уже давно перестала видеть в подобных мыслях что-то постыдное, в частности благодаря бесконечной болтовне подруги, которую никогда не смущали подробности интимной жизни. Но секс с Забини был той категорией мыслей, которые Гермиона упорно откладывала на потом, не чувствуя, что в данный момент в них был бы смысл. Она не хотела спешить, наслаждаясь тем, что было между ними с Блейзом сейчас – крепкая теплая дружба, припорошенная редкими поцелуями и медленно перетекающая во что-то большее. К отношениям с Забини Гермиона могла подойти с холодной головой, и ей это нравилось: отсутствие страсти и полный контроль над чувствами, что разливались по венам. Это, конечно, не та сказка, о которой пишут в книгах, но это удобно. Правильно. Безболезненно.        – Герм, я совсем забыла, – произнесла Джинни, картинно хлопнув себя по лбу ладонью, когда они уже выходили из Большого зала. – Мама писала нам сегодня утром. Она отправит тебе платье на следующей неделе, когда папа закажет для него несколько почтовых сов.       Гермиона с облегчением выдохнула. До бала оставались считанные дни, и все вокруг то и делали, что обсуждали, в какие магазины в Хогсмиде пойдут на поиски нарядов, да и Джинни несколько раз начинала этот разговор с Грейнджер, словно снова и снова забывая о том, что той выбор наряда в этом году не грозил. Сначала Гермиона отнеслась к наказанию Макгонагалл с нисхождением – она вполне была способна пережить будущее воскресенье без сливочного пива и похода в Сладкое Королевство, а потом она вдруг осознала, что на самом деле это значит. Платье с пятнами от ежевичного пунша, который Рон пролил на нее два года назад. Или розовое безумие со Святочного бала, много лет висевшее в чехле в шкафу. Или форменный пиджак и юбку. Катастрофа. Отстранение от похода в Хогсмид накануне Лудумского бала, не проводившегося в школе десятилетиями, означало катастрофу даже для Грейнджер, никогда не придававшей большое значение нарядам.        Она уже представляла себя в школьной форме среди океана шифона, шелка и чернильных лацканов, когда Рон, нерешительно почесав затылок, произнес: «Почему бы тебе не попросить маму прислать тебе платье, в котором ты должна была идти на прием в министерство? Я вот так и сделаю. Только… э-э-э, с костюмом». Это было спасение, о котором Гермиона так глупо забыла, и ей в ту же секунду захотелось подорваться с мягкого кресла и расцеловать друга.        Еще в июле в Министерстве собирались устроить вечер в честь окончания Второй магической войны. Им с Гарри, Роном и Джинни помогли подобрать наряды, считая, что юные герои, о которых гремели газеты, должны были выглядеть не хуже остальных. Приём так и не состоялся – на юге страны вспыхнуло восстание обозленных от падения Пожирателей Смерти, и Кингсли был вынужден сосредоточить все ресурсы на его подавлении, а не на организации торжественного вечера. Зато платья и костюмы так и остались висеть в шкафу в Норе.        Гермиона в тот же вечер отправила Молли письмо, прося ее прислать то самое платье к балу, и сейчас, когда Джинни сказала, что платье будет в Хогвартсе уже на следующей неделе, Грейнджер наконец почувствовала облегчение.        – Жаль, конечно, что ты не сможешь пойти с нами в Хогсмид, – продолжила Джинни. – Разве это безопасно – оставлять вас с Малфоем одних в замке после того, как на вас напали? Ума не приложу…        – Учителя останутся в школе, – Гермиона пожала плечами. – Да и кто-нибудь из учеников наверняка…        – Грейнджер? – оборвал ее голос за спиной, и девушка, сразу узнав его обладателя, почувствовала, как холодеют внутренности.       Черт, Грейнджер, перестань так реагировать. Перестань.        – Чего тебе, Малфой? Подсказать дорогу? – холодно спросила Джинни, и Гермиона мысленно восхитилась ее умению за мгновение переключаться с бесполезной веселой болтовни на ледяное ехидство.        Грейнджер обернулась и взглянула на Малфоя, стоящего на несколько ступенек ниже. Он едва мазнул по лицу Уизли презрительным взглядом и снова перевел его на Гермиону. Он выглядел так, словно одно только присутствие на лестнице казалось ему невыносимой скукой – лицо расслаблено, руки в карманах черных брюк, непроницаемый экран цвета калифорния в глазах.        – Гатри не приедет, – коротко произнес он. – Завтра в четыре часа ты должна быть у Макгонагал для допроса.       Грейнджер непонимающе вгляделась в бледное лицо напротив, и ее подсознание вдруг шепнуло ей: смотреть на Малфоя сверху вниз – приятно.        – Кто будет проводить допрос? – поспешно спросила она через несколько секунд, видя, что Драко начинает плавно подниматься по ступеням, чтобы обогнать их с Джинни. – Им известно про нападение?        – Старуха не сказала, – ответил Малфой, остановившись на одном уровне с Грейнджер, и девушке тут же потребовалось вздернуть подбородок, чтобы не смотреть на слизеринца исподлобья. Его слова расшифровывались «Я не стал утруждать себя вопросами об этом». Гермиона кивнула уже ему в спину и повернулась к Джинни, которая, казалось, только и ждала того, как Малфой уйдет, чтобы обрушиться на подругу тирадой. Но она лишь произнесла:       – Кажется, у меня аллергия на хорьков.

***

       То, что Макгонагалл назвала допросом, ожидаемо было всего лишь бестолковой потерей времени. Две молодые женщины, ничего не слышавшие о нападении и паническими переглядываниями больше напоминавшие стажёрок, нежели штатных сотрудниц Министерства, казалось, были готовы даже начать танцевать с бубном, чтобы услышать от Малфоя что-то длиннее односложных ответов. Его это забавляло. Его опрашивали почти каждый день самые разные люди, задавая абсолютно одинаковые вопросы, будто рассчитывали, что ответы Драко будут меняться в зависимости от пола или цвета волос очередного министерского работника. Кто-то и сам не понимал, почему вдруг он должен опрашивать Малфоя, а кто-то косился на него с таким презрением и ненавистью, что Драко, словно между делом, аккуратно засучивал рукав на левой руке, с наслаждением наблюдая, как интервьюер покрывался пунцовыми пятнами.        Зато Грейнджер, снова пахнущая жасмином, оказалась сегодня сговорчивее, чем он. Она упорно смотрела строго перед собой, игнорируя присутствие Драко слишком явно, чтобы это действительно можно было списать на безразличие. Гермиона отвечала практически на все вопросы сама, растягивая губы в мягкой улыбке, которая словно была направлена на искупление грубого молчания Малфоя. Ее голос, которым она уже третий раз терпеливо произносила время, в которое выпила отравленную воду, колокольным звоном звучал у него в голове. Он специально концентрировался на том, как он бьётся о барабанные перепонки, и, когда метка, словно разбуженная ото сна, начинала посылать импульсы по всему телу, наполняясь теплом, он обрывал, блокировал ее, выталкивая ее действие из своего сознания. Снейп учил его представлять действие метки теплым золотым потоком, который распространялся по венам от кончиков пальцев правой руки, а затем возводить в сознании стену, которую Драко с каждой тренировкой должен был мысленно помещать все ближе и ближе к метке. Уже на первом же наказании, когда они с Грейнджер оказались наедине в маленьком помещении, которое превосходила по размеру даже кладовка для метел, Малфой понял, что способ Снейпа ему не подходит – он позволял заблокировать метку лишь спустя пару секунд, пока сознание рефлексивно не выстраивало стену, но эти мгновения, которые до сих пор ощущались вспышками искристого тепла, все ещё были способны свести его с ума. Его это не устраивало, и всего за пару дней он научился мысленно концентрировать собственное сознание не только в районе лба, как базово учили всех окклюментов, но и в запястьях и кончиках пальцев. Его окклюменция белоснежным, холодным потоком искусной магии вытесняла действие метки, и чистое, лишенное стороннего влияния сознание ощущалось как обнуление. Высшая степень наслаждения. Слияние с Дао.        Вчера он случайно соприкоснулся пальцами с Грейнджер, и… ничего не почувствовал. Холодная, свежая голова. Чистый рассудок.        Он прислушивался к голосу Гермионы, звучащему справа от него, и наслаждался тем, как жасминовые цветы безуспешно пытаются показать ему, достучаться до него, закричать, распространиться жаром по коже.       Но он все это уже чувствовал.        Ему не понравилось.        Одно не давало ему покоя – метка перестала влиять на его действия и чувства, а Грейнджер так и продолжала задней мыслью каждую секунду прятаться у него в голове. Он гнал ее окклюменцией, полагая, что дело в последствиях – а она улыбалась ему так же, как улыбалась Блейзу, тепло и немного насмешливо, и смотрела точь-в-точь, как в ту ночь в ее спальне, когда она уже пришла в себя – пристально и изучающе. И она оставалась, занимая место в его подсознании, проникая в клетки, подобно радиации – быстро и бесповоротно.        Он прислушивался к голосу Гермионы, оправдываясь перед самим собой, что он наслаждается тем, как беспомощны жасминовые цветы.        – Я полагаю, что вы очень устали от допросов, мистер Малфой, – вдруг произнесла одна из двух женщин. У нее были огненные кудрявые волосы и круглое лицо, усыпанное большими веснушками. Она посмотрела на Малфоя исподлобья, поверх маленьких нелепых очков в почерневшей оправе и улыбнулась.        – Вы правы, – емко ответил Драко. Женщина кивнула, пока ее напарница меняла пергамент у волшебного пера. Грейнджер наконец-то молчала. Драко видел, как она приглаживает пальцами и без того идеально отутюженные складки на юбке и делает вид, что рассматривает паркетную елочку на полу. Малфою захотелось фыркнуть.        Грейнджер умерла бы от ужаса, если бы узнала, как многое он видит в ней того, что она предпочла бы скрыть.        – Могу вас обрадовать, что больше вам не будут докучать, – продолжила рыжая женщина, и Малфой не поверил своим ушам. Что же, неужели министерству надоело вертеть в руках головоломку под названием «Как отправить всех Малфоев в Азкабан»? – Инспектор Гатри из Отдела Магических Происшествий и Катастроф задаст вам пару вопросов через несколько минут, после чего вы оба будете свободны. Благодарим вас за активное содействие в расследовании.        Малфой видел, как Грейнджер учтиво улыбалась женщинам, пока те выходили из кабинета, но, как только за ними закрылись двери, она вдруг резко крутанулась на стуле, обернувшись к Драко. Несколько упругих пружинок каштановых волос упали ей на лоб.        – Ты сказал, что Гатри не приедет, – произнесла она, заглядывая Малфою в глаза. Она подняла руку и, прочертив путь от висков до мочки маленького уха, кончиками пальцев убрала выбившиеся пряди с лица, избавляя от волос плавную линию челюсти и тонкую белую шею. Драко неосознанно обогнул взглядом открывшуюся бледную кожу и подумал, что никогда не замечал, что у Грейнджер есть шея. Даже когда сжимал ее в ладони, чувствуя, как под его кожей трепещет пульс, он не думал о ней так.        – Это сказала старуха, – ответил Малфой и нарочито лениво отвёл взгляд.        Он видел краем глаза, как Грейнджер ещё несколько секунд смотрела в его сторону, прежде чем снова обернуться к столу Макгонагалл.        – Как думаешь, он знает о нападении? – задумчиво произнесла она и снова принялась будто бы неосознанно поглаживать плотную ткань угловатых складок.        Малфой ничего не ответил, чувствуя, что лимит разговоров за этот день уже исчерпан. Если Гатри знает о нападении, он должен знать и то, что Драко взломал защитные заклинания на Запретной секции с помощью тёмной магии, а это не сулило ему ничего хорошего. Ублюдок многократно угрожал ему поставить отслеживающие заклинания на его палочку, а значит, Министерство будет знать о каждом его люмосе и заклинании, превращающем агуаменти в первоклассную смазку. И Малфой знал, что это было законно. По мнению Министерства – даже гуманно.        Драко испытывал смесь злости и интереса, гадая, как Ботт Гатри решил приплести к отравлениям в школе его мать. Если бы Люциуса можно было достать из могилы, чтобы помочь засадить Малфоя в Азкабан или хотя бы ограничить его права, Драко был уверен – Гатри бы этим не пренебрёг.        Малфой слышал, как за его спиной открылась дверь, но он, в отличие от Грейнджер, не повернул и головы.        – Добрый день, – произнесла Гермиона.        – Вы не устали? – вдруг раздался сухой женский голос, заставивший Малфоя напрячься. Макгонагалл будет присутствовать на допросе?        Да нет. Просто ну нахер.        Малфой видел, как Грейнджер покачала головой, и, не выдерживая, едва ли не повернулся к дверям, когда посетители кабинета наконец-то преодолели расстояние до стола директора. Среди них был Снейп.       Профессор скользнул по Драко ровным, безжизненным взглядом и наколдовал два стула – для Гатри и для себя.        Малфой не поднимал глаза на инспектора, хотя чувствовал, как тот скользит сальным взглядом по его лицу. Драко устало прикрыл веки. Директор и декан его факультета на допросе – это херово. Это могло означать лишь то, что…        – Инспектор Гатри, узнав о чудовищном нападении на вас в Общей, – Макгонагалл тихо прочистила горло сразу после этого слова, непринужденно выделяя его, – …секции библиотеки во время патрулирования, тут же приехал в Хогвартс, чтобы поговорить с вами о случившемся.        Гатри явно не был рад тому, что студентов ввели в курс дела – его усы вдруг изогнулись, давая понять, что их обладатель поджал губы. Малфой снова не верил своим ушам.       Макгонагалл врала.       Драко, конечно же, помнил ее условие, по которому она не должна была ничего говорить Министерству о его проникновении в Запретную секцию, а он провёл бы магические жмурки на балу. Он ей не верил – был уверен в том, что старуха просто пожмёт плечами и сообщит ему, что у неё не было выбора. Но она в самом деле соврала.        Не ради ли Грейнджер?        Гатри прокашлялся и, сев на наколдованный Снейпом стул, зачаровал волшебное перо, которое тут же взмыло в воздух вместе с пергаментом.        – Рад снова приветствовать вас, молодые люди, – сухо произнёс инспектор, и Драко видел, как напряглась Грейнджер.        Он здесь не ради тебя.        – Надеюсь, разговор с нашими стажёрами не слишком вас утомил, – продолжил мужчина, едва не заставив Малфоя фыркнуть сразу после этих слов. Стало очевидно, что бестолковый допрос, от которого было одно лишь название, Ботт решил провести не просто так. – Давайте приступим к делу. Если вас не затруднит, расскажите мне обо всем, что произошло в ночь нападения.        В кабинете тут же повисла густая тишина. Малфой встретился с ожидающим взглядом инспектора, стараясь одной только радужкой передать все презрение и ненависть, что бурлили у него в груди. Черта с два он услышит от Малфоя хоть что-то сегодня.        – Полагаю, студентам тяжело об этом… – начала Минерва в попытке спасти положение, и Грейнджер поспешно ее перебила:        – Все в порядке, профессор, я просто собиралась с мыслями. Я расскажу.        Гриффиндорка сразу приступила к сути, искусно перекраивая свой рассказ в соответствии со словами Минервы: они пошли на плановое патрулирование вместе с Малфоем, когда Грейнджер стала инициатором идеи сразу после обхода задержаться в библиотеке, чтобы найти полезную информацию о метаморфомагах. Девушка запнулась перед тем, как приступить к рассказу о самом нападении, и Драко вдруг почувствовал злость – на Гатри, на Снейпа, на Макгонагалл и на себя. Просто за то, что Грейнджер снова приходилось через это проходить.        – Я продолжу, – сказал он прежде, чем успел осознать своё намерение, и ему тут же захотелось встряхнуть самого себя за плечи.        Какого черта он делает?        – Мы изучали «Врожденные способности волшебников», – произнёс он, наобум назвав первый вспомнившийся учебник из Общей секции. – Когда услышали, как кто-то зашёл в библиотеку. Я погасил люмос, а Грейнджер применила дезиллюминационные чары, после чего мы…        Как странно ощущалось это «мы» на языке.        – Почему вы решили, что меры предосторожности были необходимы? – перебил его Гатри. – Это мог быть преподаватель, библиотекарь или…       – Только если преподаватель будет подкрадываться к учебнику «Общая история магии» в темноте, – раздался голос Грейнджер, ровный и уверенный. – Было бы неразумно так рисковать после первого нападения, когда…        – Неразумно было ни слова не сказать о нападении во время нашего первого разговора, мисс Грейнджер, – Ботт Гатри вдруг вытянутся в струнку, уставившись крохотными чёрными глазами девушке в лицо, и Малфой едва не почувствовал тошноту от укора и торжества, которые блестели в тёмной радужке инспектора.        Гермиона напряглась, дёрнув головой в сторону преподавательского стола, но вовремя сделала вид, что убирает с лица волосы. Все это время Гатри внимательно следил за каждым ее жестом.        Ублюдок.        – Я лично попросил старост и мистера Малфоя оставить историю о нападении и метаморфомагах в стенах школы, – впервые заговорил Снейп, наполняя угловатым ледяным голосом помещение. – Мисс Грейнджер была одна во время нападения и уверяла, что ее пытался убить покойный Фред Уизли. Любой здравомыслящий человек списал бы ее слова на последствия отравления или посттравматический синдром.        Гатри внимательно слушал профессора, и в каждой его глубокой морщине скользило недовольство тем, что они с Макгонагалл вмешиваются в разговор. Ему было бы проще, если бы их здесь не было. Проще задавить Грейнджер сотней вопросов, давя на ее больные точки.        – Вы допустили грубую ошибку, профессор, – с наигранной учтивостью произнёс инспектор, покачав головой. – Эта информация могла бы ускорить расследование.        – Не думаю, что разговоры об этом могли бы ускорить допрос, инспектор. Я уделю вам время на обсуждение моей ошибки наедине, – холодно оборвал его Снейп, вызвав у Драко ухмылку.        Гатри резким движением поправил под горлом уродливый цветастый галстук, снова раздраженно поджав тонкие губы. Он махнул рукой в сторону Грейнджер, буркнув: «Продолжайте рассказ».        Словно почувствовав поддержку в лице сидящих в кабинете профессоров, Гермиона бойко, без пауз закончила рассказ о нападении, и голос ее звучал монотонно и отлажено. Драко видел, как подрагивали иногда ее ладони, что неизменно покоились на коленях, но Гатри, одним только взглядом ловя каждое слово, что срывалось у Грейнджер с губ, этого не замечал.        – Как вы считаете, почему метаморфомаг принял обличье мистера Малфоя? – спросил он, когда гриффиндорка замолкла и сделала глубокий вдох.        – Я не отличался добросовестным исполнением обязанностей и Грейнджер зачастую проводила патрулирования в одиночестве, – отрезал Драко, едва ли не кожей ощущая мольбу Гермионы дать ей время перевести дух. – Если бы я пришёл к окончанию обхода, это не вызвало бы у неё подозрений.        Гатри кивнул, и волшебное перо ускоренно заскрипело у него над головой, записывая каждое слово Малфоя.        – Это похоже на правду, – произнёс инспектор. – Однако неужели вы не задавались вопросом, как метаморфомаг узнал, что мисс Грейнджер решит вдруг отправиться в библиотеку?       – К сожалению, – начал Малфой, – он не поделился своей стратегией, когда пытался навести на нас проклятье. Удивительная непредусмотрительность, не так ли?        Драко поймал предостерегающий взгляд Макгонагалл, и почувствовал, как ухмылка на его губах непроизвольно становится шире.        – Вы встретили кого-то во время патрулирования в тот вечер?        – Никого, – быстро ответила Грейнджер.        – А в библиотеке?        – Она была пуста.       – Кто-то мог знать о том, что вы пойдёте в библиотеку после обхода?        – Это было спонтанное решение, инспектор. Поэтому нет.        Гатри, задав ещё несколько вопросов о том, на что была похожа вспышка проклятия, поднялся и взмахнул палочкой, заставляя перо замереть над пергаментом. Он магией опустил его на стол, и Драко нехотя почувствовал облегчение – в этот раз Гатри не был настроен держать их тут несколько часов, пытаясь запудрить им мозги бессмысленными наводящими вопросами. Но инспектор вдруг снова опустился обратно на стул и внимательным взглядом скользнул по их с Грейнджер лицам.        – Я бы хотел задать вам несколько вопросов не под запись, – произнёс он. – Вы имеете право не отвечать на них в присутствии преподавателей.       Малфой заметил, как Грейнджер вдруг резко выпрямила спину и посмотрела на Макгонагалл, которая едва заметно покачала головой. Снейп же сидел со скучающим выражением лица, и лишь тёмные глаза с внимательной напряжённостью скользили по лицу Драко.       – Какого рода вопросы? – спросил Малфой, чувствуя, как напрягаются под кожей мышцы. Словно вот-вот ему придётся отразить чужой удар.        – О вашей связи истинных, – просто ответил Гатри. – Я понимаю, – он вдруг вскинул в воздух ладони, – что данная тема очень личная для каждого из вас, но показания пострадавших студентов чрезвычайно важны для колдомедиков, помогающих в расследовании.        – Показания анонимны, – добавила Макгонагалл, и инспектор кивнул.        Будто это что-то могло изменить.        Малфой снова бросил взгляд на темную фигуру Снейпа, но не смог прочитать в его глазах ни намёка на то, к чему клонит Гатри. Тело Драко словно налилось свинцом – он не был готов к этому.        Он даже не хотел думать о том, что Грейнджер узнает. Это было невозможно. Он потратил столько усилий, чтобы запутать ее, заставить ее чувствовать стыд при одной только мысли, что он носит ее метку, что происходящее казалось ему сюрреалистичным. Неправильным.        – Вы можете попросить преподавателей выйти в любой момент, когда почувствуете стеснение, – дежурно обозначил инспектор и перевёл взгляд на Гермиону. – Мисс Грейнджер, у вас ещё не появилась метка мистера Малфоя?        Драко чувствовал, как холодеют кончики пальцев.        Снейп был единственным, кто знал.        Единственным, кто мог все рассказать.        Ты действительно рассчитывал, Малфой, что он будет молчать? Хранить твою грязную глупую тайну?        – Я не понимаю, – неуверенный голос Грейнджер журчанием разорвал тишину.        – Понимаете, мисс, – Гатри склонил голову, продолжая смотреть гриффиндорке прямо в глаза. Его тон вдруг стал елейным, почти ласковым, словно он разговаривал с ребёнком. – Я опрашиваю всех студентов, подвергшихся отравлению, чтобы понять, не влияет ли яд на появление метки у пострадавших. Я помню ваши слова, что вас с мистером Малфоем не связывают отношения, поэтому воспринимайте мой вопрос всего лишь дежурным.        – Конечно, – все так же нерешительно ответила Гермиона, и ее пальцы снова заскользили по складкам на юбке. – Но я не понимаю смысла вашего вопроса, инспектор. Наша связь с Малфоем… невозможна.        – Вы полагаете, что ваша метка появилась на предплечье мистера Малфоя по ошибке?        Снова тишина. Густая. Тяжелая. Драко казалось, что воздух в кабинете вдруг стал спертым и горячим.        – Я уже говорил, инспектор, что нет ни единого шанса, что метка на моей руке принадлежит мисс Грейнджер, – услышал Малфой свой голос словно сквозь толщу воды. – Я полагал, что профессор Снейп сказал вам о том, что яд, которым была отравлена…        – Драко.        – … Мисс Грейнджер работал неправильно.        – Драко, в твоих словах нет смысла, – резко произнёс Снейп, и Малфой бросил на него взгляд, источавший такую ярость, что она должна была в ту же секунду воспламенить мантию крестного негаснущим огнём. Я убью тебя. Клянусь, как только мы выйдем отсюда, я убью тебя. – Твоё право на сокрытие наличия у вас с мисс Грейнджер связи истинных не применимо в ходе расследования. Инспектору Гатри все известно.        – У меня нет метки Малфоя, инспектор, – раздался содрогающийся от смеси неразличимых эмоций голос Грейнджер прежде, чем Драко успел почувствовать хоть что-то. – Не думаю, что я могу вам помочь. Я могу идти?        Драко видел, как искрятся у Гатри глаза. Победа. Радость. Плюс один в графу с его именем в воображаемых счетах с Малфоем. В счетах между подростком и инспектором Министерства Магии. Он знал, что Грейнджер не в курсе. Он знал, что его вопросы не будут иметь никакого смысла.        – Конечно, мисс, – снова кивнул он с напускным участием. – Я свяжусь с вами при необходимости.        Грейнджер порывисто встала в тот самый момент, когда после короткого стука распахнулась дверь кабинета, и знакомый голос разбавил звенящий от напряжения воздух.        – Профессор Макгонагалл, я привёл Келвина Крессвела и Аманду Розье, как вы и просили.        – Спасибо, мистер Забини, – сухо произнесла директор. – Попросите их подождать, пока мы не закончим.        – Ты знал, – услышал Малфой судорожный шёпот Гермионы перед тем, как Блейз, выпустив ее из кабинета, закрыл за ними дверь.        Драко прикрыл на секунду глаза, пока произнесённые шёпотом слова лезвиями скользили по его коже. Дерьмо.        – Я задержу вас ещё ненадолго, мистер Малфой, – произнёс Гатри, возвращая своему голосу деловитое равнодушие. Драко как никогда ясно ощущал древко волшебной палочки, касающееся его бёдра сквозь ткань брюк. Всего одно движение – и он отправится в Азкабан с ярким чувством торжества победителя. – Вы поддерживаете связь с вашей матерью?

***

       Он встретился с Забини взглядом сразу же, как только закрыл за собой дверь кабинета Макгонагалл. Он чувствовал себя пустым.        Аманда и Келвин быстро прошли мимо него, заходя в кабинет, а Блейз продолжал молча сверлить блондина взглядом, будто пытаясь выжать из Малфоя последние капли, что ещё вяло плескались в венах.        – Я не знаю, что тебе сказать, – сухо произнёс мулат и провёл ладонью по коротким тёмным кудрям. – Ты просто кусок драконьего дерьма, Драко.        – Тоже мне новость, – Малфой вяло усмехнулся. – Выпьем?        Забини молчал всю дорогу до комнаты Драко. Молчал, когда Малфой разлил по низким стаканам огневиски и протянул один из них другу. Молчал, когда они, не чокаясь, сделали первый глоток.        Забини молчал – и это не было чудом. Это было ощущением падения сквозь второе дно и болью в лопатках от удара о третье. И вряд ли оно было последним.        – Я хотел рассказать, – начал Драко, облокотившись головой на край кровати. Они сидели с Забини на полу, как делали это всегда.        – Мне похер, – резко оборвал его Блейз, и Драко слышал, как с каждым словом жгучая злость все больше срывалась у Забини с языка, ничем больше не стеснённая. – Ты должен был рассказать сразу же, Малфой. Сразу же. Не сидеть и кивать, блять, своей головой, пока я пытаюсь убедить тебя, что эта метка – полная херня. Я должен был быть первым, к кому ты придёшь, потому что я, сука, твой друг, и я целую твою истинную. Я живу с ней под одной крышей, Малфой, – Забини сделал большой глоток из стакана, переводя дыхание. Стекло, казалось, еле слышно хрустнуло в смуглых пальцах. – Ты просто полное дерьмо, Драко. Ты только и делаешь, что ебешь мозги людям, которые тебя любят. Наплёл какую-то хуйню Пэнси, так, что она на ебаных успокоительных сидит, но все равно каждый день спрашивает, как у тебя дела. Ты думаешь, она бы тебя не поняла? Ты думаешь я бы тебя, блять, не понял? Я тебя с парапета вытаскивал, когда тебе метку поставили, Малфой. И я бы не понял?       Малфой внимательно слушал, позволяя Забини вытряхнуть из себя каждое слово, каждую эмоцию, каждое чувство, что кипели у него внутри. Он знал, почему Забини злится. Знал, что он имеет полное право чувствовать эту злость.        – Это был мой выбор, – сухо произнёс Драко, краем уха уловив тихий истеричный смешок мулата. – Когда в последний раз мы решали твои проблемы, Забини? Не помнишь? – он повернулся к Блейзу, но тот на него не смотрел. – Вот и я. Моя жизнь – это просто эпицентр дерьма, в котором ты тоже плаваешь, пытаясь в очередной раз мне помочь. Я не пришёл к тебе не потому, что ты не поймёшь; я не пришёл к тебе, потому что ты бы понял, Забини.        – В следующий раз репетируй перед зеркалом, – хмыкнул Блейз, так и не поворачивая головы. – Так не поступают друзья, Малфой. Точно не в тех случаях, когда это касается других.        – А что бы поменялось? – Драко поморщился. – Ты прав во всем, что ты говоришь – я поступаю так, как удобно мне. Но что бы поменялось, Забини? Ты бы бросил Грейнджер? Чтобы что? Чтобы она всю жизнь ждала истинного, пока ты будешь знать, что ее истинный – твой друг? Это же смешно. Я и Грейнджер – это смешно. Мерлин явно обнюхался, когда придумал эту херню.        Малфой молча подлил в стаканы виски, давая Забини возможность подумать. Сам он и так думал об этом слишком долго.        – Ты имеешь полное право злиться на меня, но ты не можешь отрицать, что лучше жить в любви без меток, чем жить так. Если бы не расследование, никто бы не узнал.        – Лучше бы ты так писал эссе, как сейчас распинаешься, – сказал Блейз, отпив из стакана. – Ты не имел права скрывать, какую бы цель ты не преследовал. Не от меня.        Драко покачал головой. Его стремление оградить друга от проблем, которые он и сам был не в состоянии решить, казалось ему единственно верным. Единственно возможным.        – Как бы ты смотрел на меня, если бы узнал о метке? – вдруг спросил Малфой. – Будучи в отношениях с Грейнджер, как бы ты смотрел на меня?        – Как на друга, который со мной честен, – отрезал Забини, не задумавшись ни на секунду и впервые взглянув Малфою в глаза. – Ты должен поговорить с Грейнджер, Драко. Ты ещё успеешь рассказать мне обо всем, что ты пытался расхлебывать в одиночку, но сейчас ты действительно должен пойти поговорить с ней.

***

      Драко не понимал, что он делает, вплоть до момента, пока портрет грузной дамы с мушками на лице не оказался на расстоянии вытянутой руки. Дама в ожидании смотрела на него, пока Малфой пытался ответить себе на вопрос, какого черта он здесь забыл.        Сказать Забини «нет» было легко. Даже их разговор, тяжёлый и едва не выбивший окна своей напряжённостью, не смог бы препятствовать этой легкости. Было бы легко делать вид, что ничего не произошло, до самого последнего «Хогвартс-Экспресса», на котором они, в лице учеников, покинули бы школу навсегда. Это было бы легко, но что-то в Малфое сопротивлялось этой лёгкости. Он ее не хотел.        – Пароль? – благозвучно пропела дама, устав играть в гляделки.        – Vires in unitatis, – буркнул Малфой, и портрет в ту же секунду отъехал в сторону, даря Драко ощущение дежавю. Он вспомнил вечер, когда, вымотанный и разбитый, он пришёл к Забини.        Драко надеялся, что ему не придётся подниматься к спальне Грейнджер и снова стучать в ее дверь, потому что, он был уверен, он ушёл бы сразу же, если бы не застал старосту в гостиной. Но он увидел девушку в ту же секунду, как шагнул в нагретую камином комнату – она сидела на диване перед разложенными по стопкам пергаментами и направляла палочку прямо ему в лицо.        – Хоть одно слово, Малфой, – хрипло произнесла она, сощурив глаза. – И я прикончу тебя прямо на месте, понял?        Драко сам не заметил, как с губ сорвался снисходительный смешок. Он прошёл вглубь гостиной и остановился в нескольких метрах от Грейнджер. Вблизи ее глаза выглядели воспалёнными и блестящими.        – А как же назвать то, что известно только мне?        Гермиона устало фыркнула и коротким жестом махнула на его часы с фамильным гербом.        – Я предупредила тебя, Малфой. Проваливай. Блейза тут нет.        – Я только от него.        После этих слов Грейнджер снова подняла на него глаза, и карамельного цвета радужка с горьким укором и раздражением полоснула его по лицу. Волосы Грейнджер были собраны в слабый пучок и несколько прядей выбивались из него на виски. Она сидела на диване в шортах и большой застиранной рубашке, наверняка снятой с мужского плеча, и выглядела уставшей. Очень уставшей.        – Меня уже тошнит от тебя, – ровно произнесла Гермиона и опустила палочку. – Какого черта тебе надо? Уходи, Малфой.        Драко, вопреки ее словам, опустился в мягкое кресло напротив девушки, пока в висках горячо пульсировал ее вопрос.        Какого черта тебе надо?        Что ты собираешься ей сказать, Малфой? Ты ведь даже не думал об этом.       Он ждал от Грейнджер тираду, но они с Забини словно поменялись местами. Она выглядела как человек, который хотел забыть произошедшее, как страшный сон – и они с Малфоем в этом были схожи.       Драко скользнул взглядом по столу с разложенными по нему пергаментами.        – Ты взяла сюда архив? Серьезно? – прыснул он. Гермиона, ничего не ответив, взмахнула палочкой, прошептав простое заклинание, и высокая стопка листов сама закружила в воздухе, меняя положение пергаментов в хронологическом порядке.        – Если ты считаешь, что теперь мы обязаны стать друзьями, я тебя успокою, – огрызнулась девушка, когда документы опустились на стол.        – Я скорее бы стал ухаживать за скотиной Хагрида, Грейнджер, чем попытался бы стать с тобой друзьями, – парировал Малфой. – Я пришёл поговорить.        – Это просто смешно, – коротко хохотнула гриффиндорка и магией наполнила канцелярскую коробку пергаментами. – Гатри, что, одолжил у тебя мозги? С чего бы ты вдруг решил со мной поговорить?        Если бы он снова был одиннадцатилетним мальчуганом, он бы встал с места и ушел, обязательно громко хлопнув дверью за своей спиной. Но он больше не в детстве. Он носил на руке метку девушки, которая скорее бы отрубила себе ладонь, нежели попыталась бы прикоснуться к нему. Он чувствовал себя тем, о ком говорят «потерял управление», но управлять ему приходилось не метлой. Собой.        – У меня на руке твоя метка, Грейнджер, и, хочешь не хочешь, но нам придётся об этом поговорить, – быстро отчеканил он. Он хотел перейти к сути. Чтобы Грейнджер ещё раз взглянула на него, вложив во взгляд всю свою ненависть, и они навсегда лишили бы себя необходимости смотреть друг на друга.        Точка. Вот чем должен был стать этот разговор.        – Не понимаю, о чем ты хочешь со мной говорить, – сухо сказала Грейнджер.        – Можешь вслух сетовать на судьбу за испорченную жизнь, а потом я успокою тебя, сказав, что мы сотрём друг другу память сразу же, как поймают метаморфомага, и избавим меня от метки, а тебя от воспоминаний о ней, чтобы ты продолжила ждать своего принца, а я жить спокойной жизнью, – отчеканил Драко, растягивая губы в ухмылке. – Примерно так я планировал.        Грейнджер промолчала.        – Что хотел Гатри? – внезапно спросила она, заставив Малфоя на мгновение с силой стиснуть челюсти.        – Спрашивал о Нарциссе, – уклончиво ответил Драко, повторив лишь то, что Грейнджер и так знала сама. Гермиона задумчиво качнула головой, принимая его ответ.        – Ты что-то сделал ему? – снова задала она вопрос, выждав несколько секунд. – В смысле… почему он так цепляется к тебе?        – Я? – Драко прыснул. – Вероятно. Я спал в своей комнате, когда Пожиратели запытали до смерти его племянницу в подвале Мэнора.        Глаза девушки расширились. Мы не в сказке живем, Грейнджер.        – За что? – полушепотом спросила она.        – Я не собираюсь обсуждать это с тобой.        Грейнджер ничего не ответила и направила палочку на камин, заставляя огонь разгореться ещё сильнее. Его отблески яркими пятнами заплясали на ее лице.        – Забини ничего не знал о метке, – сказал Малфой.        Гермиона кивнула, не отводя взгляд от огня. Драко услышал ее глубокий тяжёлый вздох спустя пару минут. Словно что-то вертелось у неё на языке, что-то, что, подобно птице в клетке, билось о прутья в попытке обрести свободу. Выскользнуть с языка созвучием букв и коснуться мочек ушей.        – Меня разрывает от несправедливости, что это именно ты, Малфой.        Ее голос прозвучал приглушенно, словно исходил у Грейнджер прямо из груди. Словно ехидство, с которым она встретила слизеринца, внезапно иссякло, и другое, тщательно скрываемое чувство дало в ней течь. Драко встретился с ней взглядом, и его хватило, чтобы понять, что чека уже вырвана, и на Малфоя вот-вот посыпятся осколки. Грейнджер было больно – он ощущал это через чёрные зрачки, застывшие, устремлённые в его глаза.        Он злился, когда узнал. Злился так сильно, что готов был убивать и рвать на себе одежду.        А ей было больно. Вот и вся разница, Драко.        – Ты иногда будто бы худший человек во всей Англии. Паршивейший. Но, бывает, ты так поступаешь… словно ты сам не можешь определиться, на какой ты стороне. И самая большая проблема нашей связи не в том, что ты мой истинный, Малфой. Проблема в том, что я понятия не имею, кто ты такой.        – Ты рассуждаешь несуществующими категориями, Грейнджер, – произнёс Малфой, замечая, как сразу после этих слов девушка вздрогнула, словно кто-то распахнул рядом с ней окно. – Доблести и добра не существует, как не существует трусости, зла, глупости. Это абсолют. Всегда должно быть ещё хоть что-то: смелость, вызванная ужасом, любовь, порождённая ненавистью, горе, взращенное на радости. Ты же прошла войну, Грейнджер. Ты должна знать об этом больше, чем кто-либо.        Гермиона слегка склонила набок голову, слушая.        – Ты с самого начала знал о метке? – внезапно спросила девушка, хотя Малфою казалось, что она больше не настроена на диалог. Ее пальцы мягко поглаживали голые колени, словно снова скользили по складкам форменной юбки, и Драко непроизвольно пробежался взглядом по ее ногам – бледной коже в россыпи мелких родинок, округлым коленям, упругим икрам с тонкими лодыжками и маленьким ступням в коротких белых носках. Драко представил, как ощущается ее кожа под ладонями – горячая, упругая гладкость.        – Нет, – Малфой коротко мотнул головой, скорее отгоняя от себя непрошеные мысли, чем подтверждая свои слова. – Ты не слишком-то подходила на звание первого претендента, Грейнджер.        – Тогда как?        – Метка реагировала на тебя, – отрезал Драко. – У меня не осталось сомнений, когда на тебя напали в коридоре.       Гермиона непонимающе покачала головой и свела к переносице брови.        – Когда жизни истинного угрожает опасность, метка начинает вести себя как истеричная сука, – нехотя пояснил Малфой. – По ощущениям – будто тебя опустили в кипящую бодроперцовку.       – Ты говорил, что услышал, как я кричала.        – Я ушёл слишком далеко.        – М.        Гермиона замолчала и отвела взгляд, снова направив его на потрескивающие в камине брёвна. Воспользовавшись молчанием, Малфой призвал с тумбы стакан и бутылку огневиски, чувствуя, что из-за жары в гостиной пересохло в глотке.        – И мне, – тихо сказала Грейнджер. Драко удивленно вскинул бровь, но молча призвал ещё один стакан. Разлив напиток, он передал девушке ее порцию.        – Тебя мотает из крайности в крайность, – Малфой слегка оттянул ворот свитера. – То дубак, то Сахара. Ты как вообще живешь в таком климате, Грейнджер?        – Почему ты говоришь о метке в прошедшем времени? – спросила она, пропустив его слова между ушей, и сделала глоток огневиски. Даже не поморщилась.        – Я сдерживаю ее окклюменцией, – выдержав паузу, ответил Драко. – Снейп научил блокировать ее.        На лице Грейнджер, румяном от жаркой духоты, наконец скользнула тень интереса. Она закусила губу, смерив Малфоя изучающим взглядом и впервые, впервые заставив посмотреть на неё не так, как он смотрел на неё всегда. Словно их связь, перестав быть тайной, которую Малфой запирал за десятью замками внутри своего сознания, вдруг закричала прямо ему на ухо о том, что Грейнджер не бесполое существо.        Драко готов был поклясться, что это было худшим из открытий, которые он совершал. Но Грейнджер с растрёпанными волосами и в нелепой домашней одежде, Грейнджер, в которой раньше он видел только лишь острые и прямые углы, Грейнджер-заучка, Грейнджер-раздражающая-его-сука, Грейнджер-девушка-Блейза вдруг показалась ему красивой. Не такой красивой, как Пэнси, когда та лежала под ним, но в самом простом, обывательском смысле – как красива бывает проходящая по улице незнакомка, как бывает красива гроза или осень. Первобытно. Чисто. Безусловно.        – Она мешала тебе? – он услышал ее вопрос, но его смысл дошёл до Малфоя лишь через несколько секунд.        Драко прыснул. О, если бы ты только знала, Грейнджер, как она мне мешала.        – Каждый раз, когда ты оказывалась в радиусе ста метров, – блондин горько усмехнулся, до сих пор поражаясь искренности разговора, о котором он не мог и подумать ещё два часа назад. – Это было не самое лучшее время, знаешь ли.        – И как она проявляется? – снова спросила Гермиона. Ее стакан уже почти опустел.        – Я не справочник, Грейнджер, – огрызнулся Драко. – Об этом ты можешь и сама прочитать.        Гермиона снова промолчала и поставила стакан на стол. Драко призвал его к себе, чувствуя отпечаток тепла женских ладоней на стекле, и, заново наколдовав лёд, долил огневиски. В это время Грейнджер укрыла ноги пледом, и Малфой едва ли не содрогнулся, не понимая, как она ещё не начала плавиться от жары.        – Тебе легко говорить, – голос Грейнджер вдруг до краев наполнился тоской. – Когда знаешь, как это ощущается, легко говорить.        – Я никогда не хотел ощущать это.        – Какая ирония, – хмыкнула Гермиона. – Ка-ка-я и-ро-ни-я.        И вдруг Малфой почувствовал. Почувствовал, как, уколов затылок, вместе с осознанием истинного смысла слов девушки по нервным клеткам табуном пробежала вина. Она знала, что никогда не почувствует, что это такое – погружаться в горячую сладкую патоку, когда метка распространяет тепло в каждую клеточку тела. Она не проснётся посреди ночи и не будет разглядывать своё предплечье, изучая переплетения растения, распустившегося на нем. Появись метка на предплечье у Грейнджер, а не у него, она перенесла бы это открытие проще – она хотела иметь Истинного. Но быть истинной Малфоя – все равно, что не иметь связи истинных вообще.        – Это не такая сказка, как кажется, Грейнджер, – услышал он свой голос. – Ты перестаёшь слышать себя. Она – проклятие. Не сказка.        – Ты говоришь так, потому что твоя истинная я, Малфой, – Гермиона снова грустно улыбнулась. – Если бы метка появилась так, как должна была, и с нужным человеком, ты бы так не рассуждал.        – Помнишь поле, Грейнджер? Когда я чуть не задушил тебя? – от неожиданного вопроса девушка снова вскинула на Малфоя глаза. И вдруг осознание того, к чему он клонит, скользнуло в ее взгляде испуганной тенью. – Если я скажу тебе, что метка усиляет не только любовь? Если она злость превращает в гнев, а грусть во всепоглощающую апатию, ты все ещё будешь считать ее чудом?        – Это так не работает.        – Это то, как она работает. Это была единственная причина, почему Снейп начал обучать меня блокировать ее. Потому что, когда твоя истинная – не твоя, это взрыв, Грейнджер, из которого невозможно выбраться живым.        Она смотрела на него во все глаза, подобно губке впитывая каждое слово, что звучало в тихой гостиной. Ее взгляд воронкой всасывал Малфоя в карамельную радужку, завораживал своей искренностью и прозрачностью. Он видел в ее глазах непринятие. Он видел, что она смотрит на него не иначе, словно он не Малфой. Словно разговоры в душной гостиной были не новы для них, всю жизнь раздраженно закатывающих глаза при виде друг друга. Он видел, что она сочувствует ему, и он начинал сочувствовать ей в ответ.        Сумасшествие. Ты думал, что оно обошло тебя стороной, но ты сходишь с ума прямо сейчас, Драко.        Громкий стук. Полено, сверкающее алыми углями, выкатилось из камина, остановившись прямо на ковре. Знак свыше, что Малфой свернул не туда.        Драко быстро взмахнул палочкой, и бревнышко, дымясь, медленно вплыло обратно в камин. Агуаменти – на пол, где отколовшийся уголёк начал прожигать ковёр. Взглядом снова встретиться с Грейнджер, которая, не отрываясь, продолжала пристально смотреть слизеринцу в лицо.        – Малфой, – тихо позвала она, но в этом не было смысла.        Драко вопросительно кивнул, допив огневиски в своём бокале.        – Можно мне посмотреть? Пожалуйста.        Ему показалось, что он не понял ее вопроса. Что алкоголь затуманил рассудок, лишая его возможности воспринимать чужую речь. Но Грейнджер аккуратно показала ладошкой на его предплечье, и Драко понял, что ему не послышалось.        Ему захотелось рассмеяться и одернуть девушку грубой шуткой, но он, встречаясь с ней глазами, горящими мольбой, молча закатал рукав свитера. Замер. Глубоко вздохнул.        Протягивать ей руку было, как над пропастью обрезать страховку. Как пятиться назад и вдруг понять, что больше не чувствуешь ногами опору. Как пассивная агрессия. Как первое в жизни круцио, лопающее сосуды. Протягивать ей руку – самоубийство. Но он протянул.        Гермиона медленно откинула плед, открывая ноги, и аккуратно пересела на краешек низкого стола. Выдохнула. Драко видел, как дрожат ее ресницы на прикрытых веках. Как отблески огня яркими пятнами играют на ее щеках.        Гермиона подняла голову, и Драко готов был поклясться, что почувствовал ее взгляд на коже. Он придвинулся ближе, упираясь ногами в стол, и его протянутая рука едва не коснулась рубашки Грейнджер.        – Жасмин, – прошептала она, разглядывая тонкие веточки с цветами. – Такая красивая.        – Ты им пахнешь, – на выдохе произнёс Малфой. – Жасмином.        Это прозвучало откровением. Признанием, что он вдыхал ее запах. И Грейнджер вдруг улыбнулась. Впервые – тепло и ему.        – Жасмин связан с моим домом, – пояснила она. Она вдруг, словно неосознанно, вскинула ладонь, но, одернув себя, так и замерла с поднятой рукой. – Ты ведь не почувствуешь? – тихо спросила девушка, понизив до шепота голос. Словно она сама боялась того, о чем только что попросила Малфоя.        – Нет, – коротко ответил Малфой. А сам жалел, что выпил огневиски, потому что он не верил. Не верил, что не почувствует.        Малфой мысленно очертил границы метки, направив всю свою магию, заключённую сейчас в окклюменцию, к ним, когда Грейнджер вдруг провела пальцем по контуру одного из цветов.        И Драко показалось, что в это самое мгновение он разделился на миллионы молекул, смешавшись с душным воздухом. Перестал существовать, но вместе с тем ощущал существование так ярко, как не ощущал его никогда.        Метка разбила его окклюменцию с такой легкостью, словно она была мыльным пузырем, в котором он решил сдерживать зверя. Она забирала своё. Она ревела под кожей, бурлила в венах, шумела в ушах. Она обладала Малфоем, в то время как он ею уже не обладал.        Грейнджер заворожённо скользила пальцами по бледному рисунку, даже не догадываясь, что рисунок горел на коже неопалимой купиной, заставляя его задыхаться в экстазе. И он хотел ещё. Больше.        Малфой рвано вздохнул.        – Ты чувствуешь, – вдруг вздрогнула Гермиона, испуганно поднимая глаза. Метка продолжала пульсировать, и Драко казалось, что это чувство не прекратится теперь никогда. Словно Малфой набрал скорость на метле, забыв, как тормозить. Исход один.        – Грейнджер, – хрипло выдохнул он, как только к нему вернулась способность говорить.        – Мне не стоило, я…        – Грейнджер, – перебил он. – Я знаю, как тебе почувствовать.        Эта мысль пришла к нему так внезапно, что испугала его. Он отогнал бы ее подальше, но метка продолжала распространять по телу тягучее сладкое тепло, затуманивая рассудок. Он мог пойти на это, чтобы сбросить кусающую за плечи вину за то, что метку носит он, а не она.        Он мог позволить ей. Единожды. Просто чтобы…        – Легиллименция. Беллатрисе было запрещено применять ко мне Круцио, и она показывала его. Легиллименцией, – все ещё тяжело дыша, произнёс Драко.        – Я не хочу открывать тебе сознание, Малфой, – настороженно сказала гриффиндорка, но Драко видел, как в глубине темных зрачков плещется порочный интерес. Она хотела.        – Мне не интересно твоё сознание, – прыснул парень. – Просто сядь рядом.        Он не мог поверить, что делает это. Он не мог поверить, что Грейнджер встала со своего места, обошла стол и села на него между коленей Драко, едва не касаясь оголенной кожей ткани его брюк.        – Если ты не откроешь сознание сразу, то сначала будет больно, – предупредил ее Малфой.        – Я в курсе. Не ты один изучал окклюменцию.        – Когда почувствуешь меня внутри, коснись метки.        – Клянусь, Малфой, я убью тебя, если ты…        Драко не дал ей договорить, взмахнув палочкой и направив ее на Грейнджер. Он не был блестящим легиллиментом, но проник в ее сознание легко, не встретив ни одного препятствия. Перед его глазами яркими вспышками завертелись воспоминания, но Малфой не приблизился ни к одному из них, потому что Гермиона вдруг коснулась его руки.        Жаркая волна уже привычно прошлась по позвоночнику с такой быстротой, что Малфою пришлось собрать по крупицам все силы, чтобы бы не выскользнуть из сознания Грейнджер. Метка снова заставляла его задыхаться, и он, зная, что с каждой секундой будет становиться лишь тяжелее, представил, как опьяняющий экстаз медленно стекается из каждой клетки его тела в то место, к которому прикасалась маленькая тёплая ладонь, и скользит по тонким пальцам вверх, по руке Грейнджер. Он ощущал, как метка трепещет, облизывает ладонь девушки, и уже решил, что ничего не выходит, когда Гермиона вдруг сдавленно ахнула.        Малфой открыл глаза, встречаясь с девушкой взглядом и не узнавая ее. Она горела. Задыхалась, судорожно хватая ртом воздух. И смотрела на него. Смотрела с таким восторгом, что он окрашивал ее радужки золотом.        Драко вдруг подумал, что это лучше, чем секс. Это тысячи оргазмов в каждом миллиметре тела, которые вы ощущаете одинаково. Одновременно.        Малфой почувствовал, как Грейнджер ещё сильнее сжала ладонь на его руке. Она прикрыла глаза, и он закрыл вслед за ней.        Он будет разгребать это все завтра, когда проснётся. Грейнджер не осознавала одного – как она больше никогда не почувствует жар метки, так и для него это был последний раз. Но он дал им эту возможность. Дал, потому что они были единственными истинными во всем гребанном мире, которые истинными быть не могли.        Драко слышал ее быстрое, тяжелое дыхание, и ему казалось, что это было последним, что он слышит за свою жизнь. Он чувствовал, как Грейнджер сильнее опирается на его руку, а потом вдруг с новым вдохом услышал запах жасмина. Это было… слишком. Даже сейчас.        Им уже достаточно. Хватит.        Он выскользнул из ее сознания и распахнул глаза. Грейнджер тут же убрала руку, лишая и его растекающегося по венам тепла.        Они смотрели друг на друга, словно ища в радужках напротив ответы. Словно не понимая, как могло произойти то, что произошло.        Грейнджер неосознанно поднялась на ноги, пока слизеринец ещё был у неё в сознании, и сейчас стояла у Малфоя между коленей, хватая ртом воздух. Она задыхалась, и он задыхался вместе с ней.        – Не проходит? – лукаво спросил Драко, скользя взглядом по оголившейся коже худых плеч под съехавшим воротником. Очертив линию ключиц, вверх по тонкой шее до призывно распахнутых губ цвета вишни.        Грейнджер ничего не ответила, продолжая сверху вниз впиваться взглядом в Малфоя. Ее глаза все ещё были подернуты золотом, и Драко задумался, не чувствует ли человек, которому передают ощущения, происходящее ярче. Судя по Грейнджер, которая никак не могла надышаться, это было похоже на правду.        – Ладно, Грейнджер, думаю, ты поняла, что…        Он замолчал, когда тонкая ладонь вдруг мазнула его по щеке. Неожиданно. Ярко. Оставляя ожоги, повторяющие отпечатки ее пальцев. Заворожённо наблюдал, как Грейнджер опускается перед ним, упираясь коленями в кресло между его ног, и замирает так близко, что жасмин бурей ворвался в лёгкие. Он смотрел на неё, ощущая, как тяжесть ее тела оттягивает обивку кресла. Как молекулы воздуха бьются о его кожу. Он чувствовал, как догорают в камине брёвна, а дождь стучит об оконные стекла. Словно он был везде, в то время как она – неизменно перед ним.        Он подумал о Забини, когда Гермиона наклонилась к его лицу, скользнув взглядом по его губам. Подумал, прежде чем сладкое тепло распространилось на его затылке, которого коснулась мягкая ладонь. Испуганно зарылась в его волосы, будто они были единственным укрытием.        Это казалось ему неправильным, пока он не ощутил горячее дыхание на своём лице. Оседающее сотнями электрошоков на коже. И вот он снова обрезает страховку и прыгает в пропасть.        Потому что подаётся вперёд – почувствовать.        И он чувствует. Чувствует, как мягкие губы осторожно касаются его губ, распространяя фейерверки в его голове. Чувствует. Чувствует. Чувствует.        Тёплая влага ее языка скользит по контуру его губ, и Малфою кажется, что невидимая рука вырывает у него из тела кости. Это было – как терять твердость. Потому что ее осторожные, кроткие действия были антонимом этому слову.        Он углубляет поцелуй сам, проводя языком по губам, хранящим вкус огневиски. Горячим. Тем, что ассоциировались у него с разрывом. Падением. Злостью. Ветрами на астрономической башне.        Он притянул ее к себе за шею и почувствовал, как Грейнджер ахнула ему в губы. Но приблизилась. Поглаживанием опустила ладонь с затылка, обнимая Малфоя за плечи. Слегка наклонила голову, целуя его нижнюю губу. Аккуратно оттягивая ее зубами.        И это ощущалось… как что-то запретное, но правильное. Правильное в ее мелкой дрожи из-за непроходящего экстаза. Правильное в его руке на ее шее, мягко сжимающей горячую кожу.        В то время как они сами – два полюса. Противоположные значения. Исключения, никогда не имевшие права быть правильными.        Драко раскрыл языком ее губы, приказывая, и все его чувства сконцентрировались на мягкой влажной коже, которая едва не начинала жечь. Гермиона покорно позволила ему снова превратить поцелуй в немую борьбу, словно и молча они продолжали воевать по разным сторонам баррикад. Малфой делал поцелуй жёстче, глубже, и вот его рука – уже на ее талии, оказавшейся горячей и тонкой, и Грейнджер вдруг вздрогнула, но снова позволила. И Драко знал – она не могла не позволить. Потому что их самообладание, тотальный контроль, вдруг лопнули, подобно воздушным шарам, поднявшимся слишком высоко в воздух.        Это была точка невозврата. И вот, к чему они из неё пришли.        Грейнджер была на вкус такой, как если бы жасминовый чай превратился в крепкий алкоголь. С терпкими нотами огневиски и свежим послевкусием цветов. Он знал, что уже завтра она будет прятать глаза, делая вид, что не опускалась перед ним на колени. Делая вид, что она не позволяла ему касаться языком ее губ, впитывая каждую каплю пьяного жасмина, что она могла ему дать.        Делая вид, что она не отвечала на каждое его движение, пока он сжимал ее талию в своей руке, не давая ей отстраниться от него ни на миллиметр. Пресекая ее любую возможность это сделать.       Он скользнул ладонью с ее шеи к затылку, сжимая густые кудри в кулаке. Ему всегда казалось, что ее волосы должны быть жёсткими, но они мягким шёлком припали к его ладони. Он оттянул немного корни, но не позволяя Грейнджер последовать этому движению и запрокинуть голову. Она охнула от внезапной боли, и Драко почувствовал ее зубы на своей губе, тут же сменившиеся языком, зализавшим укус. Она пыталась ответить болью на боль, даже не подозревая, что именно боль была органична.        Драко сжал ее талию ещё сильнее, надавливая большим пальцем на нижние рёбра, и Грейнджер заерзала на кресле, случайно задевая коленями его ширинку.       Блять.        Тугой узел, уже собравшийся в паху, теперь едва ли не доставлял боль – густую и сладкую.        Грейнджер возбуждает тебя, Малфой. Вот, что должно доставлять боль.        Драко медленно опустил ладонь вниз, не разрывая поцелуй. Целуя ещё яростнее, ещё более жадно, хотя казалось, что дальше они могли двигаться только в минус. Он знал, чувствовал, что Грейнджер задыхается в агонии, и это лишь подначивало его, наполняло его до краев. Словно ее вздохи – жидкость, которой она заполняет его сосуд. Он коснулся пальцами ткани шорт и скользнул ниже, где гладкая кожа ног тут же загорелась под его ладонью.        Гермиона порывисто выдохнула через нос, когда Малфой сжал пальцами упругие бёдра. Она, словно почувствовав себя смелее, скользнула ладонью под ворот его свитера, без нажима проведя ноготками по голой коже. Оставляя полосы, которые, по ощущениям, должны были врасти в кожу шрамами.        И в тот момент, когда вторая ладонь Малфоя забиралась под ткань ее рубашки, раздался уже знакомый стук.        Грейнджер в ту же секунду отскочила от Малфоя, едва не потеряв равновесие, когда наткнулась на стол. Быстро обошла его и, схватив палочку, отправила чёртово полено обратно в камин.        Просто катитесь к дьяволу со своими знаками, понятно?        Драко смотрел на неё, наблюдая за тем, как золотая поволока медленно растворяется в карамельной радужке. Он впервые не знал, что сказать Грейнджер, потому что сознание все ещё было затянуто горячим туманом, не успевая расправляться с теплом, которое мягким покалыванием продолжало гулять по коже. Ширинка больно давила, и Драко неосознанно одёрнул свитер, пытаясь глубоко дышать, чтобы восстановить дыхание.        На губах все ещё ощущалась пряная влага огневиски.        Это не входило в твою программу «Первый и последний раз», Малфой.        Гермиона на него не смотрела, так и замерев посреди комнаты. Рубашка смялась на талии, храня в складках отпечаток его ладони. Волосы растрёпанные, губы припухли от поцелуя, на щеках застыл румянец, который становился гуще с каждой секундой.        – Черт, – выдохнула она. – Это все… черт.        – Метка? – подсказал Малфой, растянув губы в усмешке. Теперь она понимала.        – Уходи, пожалуйста, – с мольбой произнесла она и, направив палочку на камин, погасила огонь. – Уходи, Малфой.        И прежде, чем Драко успел ответить, взбежала по ступеням в сторону своей спальни, забирая с собой коньячный жасмин и последние вспышки тепла, струящиеся из метки.