Жасминовая ветвь

      Запах свежескошенной травы резко ударил в ноздри, как только подошвы Малфоя коснулись земли. Он слегка покачнулся, испытывая тошноту – трансгрессия на дальние расстояния никогда не была приятной частью волшебного мира. Драко постоял с закрытыми глазами несколько секунд, сжав переносицу кончиками большого и указательного пальцев и давая себе время пережить приступ головокружения. Органы внутри словно подпрыгивали после аппарационной встряски, грозя выскочить наружу.       Малфой вскинул голову, осматриваясь. Он стоял на широкой лужайке прямо рядом со слегка поблескивающим в свете заходящего солнца антиаппарационым куполом. Порывистый ветер, норовивший содрать с Драко пальто, принес с собой запах соли. Малфой неспешно повернулся, проскользив взглядом по горизонту – Атлантический океан шумел у подножья скалы, ударяясь волнами о камни. Парень снова глубоко вдохнул, чувствуя отчетливый запах океана и травяного сока. Он посмотрел себе под ноги – зелень была пожухлая, блеклая, с тонким налетом инея.       Драко сделал шаг, переступая сквозь границы антиаппарационного купола и без единой эмоции наблюдая, как пустой скалистый берег вдруг обрастает свежим сочным газоном, розовыми кустами и мощеными дорожками. Вдалеке возвысился особняк, который, казалось, вот-вот сиганет с обрыва, стоит только ледяному океаническому ветру подуть чуть сильнее. Фасад здания был слизеринцу уже знаком – мать прислала ему стопки колдографий, которые он соизволил просмотреть лишь пару недель назад. Темный, сероватый камень был щедро украшен пилястрами в цвет, а над входом, поддерживаемым высокими колоннами, раскинулась балюстрада. Драко сжал губы в тонкую линию: далеко до мэнорской роскоши, но все еще очень по-малфоевски.       – Молодой хозяин, – залепетал вдруг голос за спиной Малфоя. Он обернулся, встречаясь взглядом с незнакомым ему домовым эльфом, который, трепеща от волнения, почтительно поклонился с садовыми ножницами в руках. – Как здорово, что вы так неожиданно приехали! Мое имя Тонси, и я буду рад служить вам, сэр.       – Нарцисса в доме? – нетерпеливо осведомился Драко, пропуская мимо ушей слова эльфа.       – Да, сэр, – активно закивал Тонси. – Я могу предупредить мадам о вашем приезде.       Малфой на мгновение задумался, но отрицательно покачал головой.       – Не нужно. Занимайся работой.       – Как скажете, сэр! Вы можете позвать Тонси и днём, и ночью, сэр! Тонси рад служить вам, сэр!       Драко, с усилием сдерживая себя, чтобы не закатить глаза, лишь быстрее зашагал по каменной дорожке к особняку. За ним оглушительно шумел океан, гонимый резким ледяным ветром, который, проходя через защитный магический купол, больше напоминал мягкий, тёплый муссон. Люциус всегда был против влияющих на погоду заклинаний, которые требовала Нарцисса, влюблённая в свой сад и ненавидящая холод. Теперь, когда отца нет, она может выращивать все, что угодно, даже если в Ирландии круглый год будет идти снег. Драко безразличным взглядом окинул островок воздушных гортензий и опустил глаза себе под ноги.       Пустота, наполнявшая сознание Малфоя, именно сейчас показалась почти пугающей, всепоглощающей, бездонной. Мысли ускользали от него, не давая ему возможности даже попробовать их на вкус. Это состояние было похоже на сон – только вместо всплывающих перед глазами образов были отточенные, механические движения. Шаг, шаг. Поправить колючий воротник. Обернуться на звук голоса домовика. Изучающим взглядом скользнуть по своему-чужому особняку, возвышающемуся впереди.       Он должен был чувствовать хоть что-то, покинув школу на неделю раньше положенного срока, прибыв в холодную Ирландию, стоя перед домом женщины, чье имя раньше отдавалось у него раздражением в затылке и комом в горле. Он должен был разозлиться на мать, припомнить все, что она делала и чего не делала, или хотя бы прикинуть, как ему стоит начать с ней разговор.       Но Драко чувствовал лишь усталость и першение в глотке, намекающее на скорую простуду. Ему хотелось крепкого черного чая с лимоном и тишины, не нарушаемой даже шорохом его шагов. Он также почувствовал вдруг, что Хогвартс остался где-то очень далеко, настолько, что, казалось, задерни Малфой правый рукав, то увидит чистое белоснежное предплечье. И в ту самую секунду, когда эта абсурдная мысль проскользнула у него в голове, уголок плотного конверта, вылезшего из внутреннего кармана пальто, зацепился за петлю его свитера.       На этом конверте, который он так и не успел вскрыть, стояло имя Гермионы Грейнджер, написанное чужой рукой. Когда на вокзале, где заканчивалась школьная антиаппарационная зона, на покрытую тонким слоем льда скамейку грузно опустился Фоукс, принеся послание из Лондона, Драко замер, не решаясь принять у птицы письмо. Неведение было приятнее и проще. От неведения легко абстрагироваться, переключить свои мысли на другой предмет, в то время как слова жгучим смыслом врезались бы в подкорку, вертелись бы в его внутренностях, прожигая клетки. Потому что он думал о ней постоянно и так же постоянно с этим боролся: ее потухающие глаза, его ярость, его страх, ее кровь, ее кожа, его кислотой обжигающая метка. Ее имя: ГермионаГермионаГермионаГермиона.       Грейнджер еще точно не в состоянии писать письма, да и не стала бы, поэтому кремовый конверт ему наверняка послал Забини. Драко знал, что в конверте могут быть заключены лишь две новости – о выздоровлении старосты девочек или о том, что староста девочек больше не встанет с койки Мунго. То, что Грейнджер не умерла, Малфой знал лучше всех остальных – его метка лишь изредка пульсировала адским пламенем, замолкая уже спустя несколько секунд. Всегда после этих приступов Драко получал письмо, подписанное рукой Блейза, назвавшимся рычащим гриффиндорским именем, повествующее о том, что Грейнджер стало хуже, но целителям удалось стабилизировать ее состояние. На такие письма, приходившие дважды в день, Малфой ответил лишь однажды.       Драко остановился на каменной ступеньке на крыльце материнского особняка и глубоко втянул в себя влажный, пахнущий зеленью воздух. Ему не хотелось.       Но, вопреки нежеланию, он толкнул тяжелую дверь и вошел. Воздух в особняке был холодным и пустым. Когда Малфой приезжал в поместье Забини, в нос сразу же ударял запах дорогого женского парфюма, который вызывал яркие ассоциации с детством. В доме Паркинсон пахло свежими лилиями, которые эльфы расставляли в хрустальных вазах в каждой из комнат. Даже в его спальне в школе был запах, но тут – ничего. Словно мать привезла пустоту с собой.       Драко сунул пальто в руки поклонившемуся ему незнакомому эльфу и сделал несколько шагов по сверкающему гранитному полу. Он покорно ждал, когда на него обрушится ворох мыслей, запутанных, пестрящих злостью, но его голова, как и воздух в доме, все так же была пуста.       Так даже лучше.       – Я провожу вас, сэр.       – Нет, – оборвал эльфа Малфой.       Тот испарился с тихим хлопком, оставляя Драко в одиночестве. Блондин сделал глубокий вдох, сбрасывая внезапно образовавшийся в глотке ком на последствия трансгрессии, и направился в сторону изящной лестницы со сверкающими темным камнем ступенями. Он не хочет видеть мать. Если ей будет нужно, она сама его найдет.        Ты убегаешь, Драко.        Он знал, как выглядит его комната, благодаря десятку колдографий, отправленных Нарциссой. Богатые семьи строят свои особняки под копирку, изощряясь лишь в убранстве, и исходя из того, что Малфой уже успел увидеть, у него не было оснований полагать, что мать решила сделать исключение. Спальни, вероятно, на втором этаже, а раз его с видом на океан, значит, она расположена в западном крыле. Драко быстрее зашагал по ступеням, почти физически чувствуя, как пустота этого дома, смешиваясь с событиями последних дней, липкой пленкой оседает на коже. Ему нужно как можно скорее принять душ. Попытаться смыть с себя то, что не ототрешь и металлической щеткой.        Малфой понял, что Нарцисса на втором этаже, когда услышал приглушенные звуки рояля, доносящиеся из одной из комнат западного крыла. Он сразу узнал мелодию – мать учила его этой композиции еще в детстве, пытаясь привить сыну ту безграничную любовь к музыке, которой обладала сама. Он быстро учился, схватывал на лету; мать говорила, что у него музыкальные пальцы и отличный слух, но фортепиано, взирающее на него черно-белыми прямоугольными глазницами, еще в подростковом возрасте стало вызывать отвращение. Драко было достаточно того, что он носит фамилию своих родителей. Он не хотел быть на них похожим.       Малфой решительно прошел мимо комнаты с белой резной дверью, за которой его мать продолжала наигрывать мелодию. Он практически видел, как ее белоснежные ладони с тонкими пальцами порхают над клавишами, потому что наблюдал за этим всю жизнь. На одно мгновение он захотел посмотреть на это снова – увидеть мать сосредоточенной, наслаждающейся каждым звуком, исходящим из-под ее ладоней, без фарфоровой маски аристократки, которая вызывала восхищение у всех, кто знаком с Нарциссой. Но это желание возникло всего лишь на мгновение, не завладев его сознанием, поэтому Драко ускорил шаг, двигаясь вдоль по коридору.

***

      – Драко?        Зажатая в кончиках пальцев молочная пуговица проскользнула в верхнюю петельку на рубашке, и Малфой, на всякий случай одернув рукава, повернулся к двери. Мать, застывшая у дверного косяка, смотрела на него с легкой подрагивающей улыбкой, будто до сих пор не могла решить, какую эмоцию она должна изобразить. Ее лицо выглядело слегка осунувшимся, но таким же безупречным, как и раньше, не давая даже возможности предположить, что у Нарциссы бывает по-другому. Драко не видел ее несколько месяцев, и ему казалось, что он должен испытать что-то, что-то обязательно должно всколыхнуться у него внутри, когда она стоит в дверях его спальни, наверняка пережив так же много, как пережил он сам. Но он продолжал смотреть на мать, мысленно отмечая про себя сухие факты – морщинок вокруг глаз стало больше, ее ладони дрожат, одежда идеально отутюжена, в волосах ни намёка на проседь.        – Ты приехал.        – Здравствуй, мама, – и вот, первая задача: выжать из себя подобие улыбки. Кивнуть головой. Услышать, каким неестественно ровным звучит собственный голос и откашляться, маскируя равнодушие сиплостью.       Но Нарцисса не обратила внимания. Она быстрыми шагами пересекла спальню, на секунду замявшись перед Драко, и вот уже ее руки мягко обвили его плечи, притягивая его к себе так осторожно, словно она до сих пор не верила, что сын действительно стоит перед ней.        – Ты приехал, – повторяет она ему в шею, и Малфой наконец-то чувствует. Он поднимает руки и обнимает мать в ответ, потому что чувствует – она в этом нуждается. В нем. В том, чтобы он просто был.        И он не может ответить на вопрос, нуждается ли он в том же.        У него ещё будет время, чтобы найти ответ.

***

       – Так значит, вы играете против Гриффиндора весной? – спросила Нарцисса и поднесла к губам хрустальный кубок. В приглушенном освещении столовой вино в нем казалось почти черным.       – Угу, – кивнул Драко без энтузиазма. Они играли решающий матч против Гриффиндора почти каждый год, потому что когтевранцы и пуффендуйцы до противного безнадежны, и мать об этом знала.        – Уверена, у них нет никаких шансов.        Губы Нарциссы дрогнули в легкой улыбке, и женщина лукаво подмигнула сыну. Пытаясь согнать ощущение фантомной тошноты, Малфой сделал большой глоток из кубка, и вино терпкой кислинкой укололо язык. Когда они с матерью только встретились, он действительно получал удовольствие от общения с ней. Пока он не вспомнил. Не вспомнил, каково это – сидеть с ней за одним столом и играть ту роль, какую она для него выберет.       Он пытался быть хорошим сыном уже больше двух часов, терпеливо отвечая на все вопросы, которые ему задавала мать, потому что Драко практически сразу же понял – если он не примет правила игры, Нарцисса так и продолжит делать вид, что не понимает, почему Малфой приехал к ней столь внезапно после того, как проигнорировал дюжину ее писем. Драко был уверен, что мать понимает все. Хоть Нарцисса и жила на отшибе, но новости доходили до нее ничуть не хуже, чем до волшебников, живущих в Лондоне.        – А что с экзаменами? Разве ты не должен был сдавать их уже на этой неделе?       Драко не донес вилку с нанизанным на нее рыбным филе до рта.        – Сдам, когда вернусь.        – У тебя не будет проблем? – продолжала Нарцисса.        – Снейп поговорил с Макгонагалл.       Женщина снова натянула на губы улыбку. Драко видел, что мать так увлечена разговором, что почти не притронулась к еде. Он и сам не испытывал сильного голода, но столовые приборы были отличной возможностью занять руки, создав для самого себя иллюзорную видимость того, что разговор с матерью не превратился вдруг в очередной допрос, которыми он и так был сыт по горло.        – Я очень рада, что Северус понимает, как важно для нас воссоединение семьи после того, что мы…       – Мам, – одернул ее Драко, закатив глаза.        – …Пережили. К слову, я была бы рада вернуться в Лондон на пару месяцев, но, увы, в таком обществе, как наше, Драко, ошибок не прощают, – с этими словами Нарцисса картино покачала головой, укоряюще сдвинув брови.       Ему бы хотелось сказать, что он не верит своим ушам, но это было бы ложью.       – Ошибок? – Малфой презрительно скривил губы и отбросил от себя вилку, окончательно потеряв аппетит. – Что именно ты называешь ошибками, мама? Службу Волан-де-Морту или то, что вы позволили пожирателям пытать магглорожденных у нас в подвале? М? Какое из этих преступлений кажется тебе несправедливо осуждённым?        Яд, лившийся с языка Драко, затопил резной дубовый стол. Малфой видел, как мать от неожиданности захлебывается в нем, широко распахивая глаза. Костяшки пальцев, сжимающих ножку бокала, приняли молочный оттенок. Ещё немного и звук треснувшего хрусталя ударит по барабанным перепонкам.       Видимо, быть хорошим сыном – не для Драко. Он изо всех сил гнал от себя воспоминания о чувстве, скрутившем узел у него в груди, когда он впервые получил письмо от Нарциссы Блэк, но сейчас он как никогда ясно ощущал, что женщина, сидевшая напротив, больше не была его матерью. Она была той самой Нарциссой Блэк, предпочевшей сбежать от всего, что было для неё ценно, перечеркнуть, обелить, с корнем вырвать своё прошлое. И его, Драко, в определенном смысле вырвать тоже. Словно ему снова двенадцать, а к рукам его привязаны ниточки, за которые мать может дергать, заставляя его поступать, жить и думать, как хочется ей. Заставляя его перекроить себя так, как ей захочется.       Нарцисса все так же молчала, и Драко находил это забавным.        – Тебе ведь было бы легче, если бы я тоже делал вид, что отец не был подонком и убийцей, да? – как бы между делом спросил он и отпил из кубка. – Или, может быть, притворялся, что у меня никогда не было отца?        – Твой отец не был…        – Был, – резко перебил мать Малфой.        – Как ты смеешь?!       Ледяной смешок сорвался с малфоевских губ, и Драко посмотрел на мать почти с нежностью, словно она была неразумным ребёнком.        – Он мёртв, мама. Больше никто не будет пытать тебя за правду, поэтому тебе стоит к ней присмотреться. Весьма любопытная вещь.        – Ты говоришь недостойные для Малфоев вещи, мальчик, – злость, тщательно маскируемая равнодушием, все равно просочилась, пропитывая собой женский голос.       Драко снова прыснул.       – Насколько мне известно, я последний Малфой, не так ли, миссис Блэк? – язвительные искорки серых глаз столкнулись с бушующей яростью голубых. Ещё немного, и воздух между ними вспыхнет ледяным пламенем. – Теперь только мне решать, что достойно Малфоев.        Нарцисса молча отпила из кубка и махнула эльфу рукой, чтобы тот убрал со стола ее тарелку. Когда она снова подняла на сына глаза, лицо ее было бесстрастно, а стол между ними, казалось, задребезжал стоящим на нем хрусталем от напряжения.       – Живой должен думать о живых, – спокойно произнесла женщина. – Если бы я оставила фамилию твоего отца, мне не было бы жизни даже здесь.               – Я понимаю, – честно ответил Драко. – Но твое притворство, что ты уважаешь отца и остаешься Малфой, просто дешево, мама.               – Твой род воистину великий, – Нарцисса задумалась. – И я делала это только лишь для того, чтобы ты это помнил и не отказался от него.               – Не откажусь, – Драко издевательски хмыкнул. – Пришлось бы искать фамилию, которая звучала бы так же эпатажно в сочетании с моим именем.

***

       Драко широко распахнул окно в своей спальне, и прохладный воздух тут же запутался в занавесках и светлых волосах. Ночь была тихая и пасмурная. За антиаппарационным куполом ветер пригибал к земле тонкие деревца и гнал на камни бушущий океан, но был бессилен перед магией, окутывающей поместье. Смотря на то, как в саду ветер едва-едва колышет сочную зеленую траву, в то время как в паре десятков метров он чуть не вырывает растения с корнем, Малфой наконец-то понял, почему отец был против погодных заклинаний. Он почувствовал себя так, словно был оклеен вакуумной пленкой, и ему до зуда захотелось перешагнуть антиаппарационный купол и подставить ветру лицо. Лишать себя жизни, царствующей вокруг, показалось ему глупостью.       Нарцисса всегда была такой: она всю жизнь создавала вокруг себя комфортные условия, даже если мир за пределами видимости стирался в труху. Ее побег в Ирландию и жизнь, которую она здесь вела в то время, как в Лондоне проводились бесконечные суды над приспешниками, а в Хогвартсе умирали ученики, были тому доказательствами. Ей все было безразлично, пока это не касалось ее жизни.       Смерть Люциуса была показательным вторжением в ее камерный мир, а Нарцисса с достойной восхищения быстротой реабилитировалась. И Драко не понимал, раздражает ли его этот факт или он находит в материнском спокойствии удовлетворение. По крайней мере, его не будет душить чувство вины за то, что Нарцисса до сих пор переживает горе в одиночестве. Потому что горя они оба не испытывали. Эти мысли могли бы показаться ему чудовищными, не будь он Малфоем.        Драко небрежно бросил снятую рубашку на стул, зная, что уже утром она будет висеть идеально выглаженной на вешалке в гардеробной. Домовые эльфы работали четко, как часы, и Малфой на секунду задумался о том, в какой ужас пришла бы Грейнджер, если бы узнала, что единственная плата, которую предоставляет его семья домовикам за их труд – это кров и стол.        Грейнджер. Эта фамилия повторно пронеслась в его голове яркой вспышкой и так же быстро погасла.        Он гнал мысли о Грейнджер со всем усердием, на какое только был способен. Ему было достаточно знать о том, что она не мертва, ведь, в противном случае, цветы на его предплечье давно бы его об этом известили.        Но в этот раз он вдруг снова увидел перед глазами ее бледное лицо с яркой полосой крови, стекающей от носа к подбородку. Увидел платок со своими инициалами, который прижимал к ее губам, пока метка выжигала его изнутри, а в голове той же жгучей болью пульсировала мысль: «Она умирает, умираетумираетумирает».       Драко поморщился и опустился на пол. Уперся руками в холодную плитку и начал делать отжимания. После произошедшего на балу он понимал, что чувствовал Тео, с той лишь разницей, что Грейнджер осталась жива и сохранила на его руке свою метку. Ее смерть значительно облегчила бы ему жизнь, но с того момента, как девушку перенесли в Мунго, он с удивлением обнаружил, что смерти ей вовсе не желал.       Мышцы горели, но Малфой не обращал внимания.        Он не хотел, чтобы она умерла.        Вопреки здравому смыслу – не хотел.        Черт возьми, да он боялся, что она может умереть.       Отталкиваясь руками от пола, Малфой еще раз прокрутил в голове слова, написанные рукой Блейза в письме, которое он вскрыл сразу же, как вернулся с ужина: «Ее состояние стабильно тяжелое, но она выкарабкается. Это же Грейнджер. Она не может умереть, не сдав экзамены. Вдруг кто-то другой получит высший балл?».        Эти слова снова скрутились в узел у него в солнечном сплетении, и у Малфоя не было сил на то, чтобы попытаться истолковать эту реакцию. Сделав последнее отжимание, он медленно поднялся. От усталости, лежавшей на его плечах так долго, что, казалось, он и позабыл о том, что такое бодрость, он все воспринимал сухо, как факт. Даже мысль о том, что смерть Грейнджер пугает его, не была с дотошностью препарирована в его мозгу, а была встречена бесстрастным принятием. Ему лишь хватило сил на то, чтобы предположить, что дело, как обычно, в метке.        Драко знал, что Забини, отправляя ему письма, занимается самоуспокоением, и жалел, что вместо того, чтобы быть рядом с другом, ему приходится торчать у черта на куличиках в Ирландии, пытаясь найти ответы на вопросы, которые он до сих пор так и не смог вразумительно сформулировать. Нашел ли отец темберасов? И если да, то… что? Как это раскроет тайну отравлений, как это связано с его семьей, как они найдут темберасов, даже если отец действительно не рассказал о них Лорду? Почему Снейп уверен в том, что мать, покончившая с Малфоями, может что-то знать? Почему Снейп исследует его метку, словно она не является чем-то обыденным? Почему отправил его сюда раньше?       Драко без сил рухнул на постель и подумал о том, что впервые в жизни он страдает от того, что ему не с кем поговорить.

***

      Утро оказалось на удивление солнечным, и перед завтраком Малфой, поспешно одевшись, вышел в сад. Хорошая погода давно не радовала Хогвартс, и сейчас, когда усиленное заклинаниями тепло солнечных лучей касалось его лица, Драко подумал, что иногда использование магии для смены погоды может быть вполне резонным. Он вдохнул полной грудью пахнущий солью воздух и углубился в сад. Среди бесчисленных кустов роз ему на несколько мгновений показалось, что он снова в Мэноре, как в те дни, когда поместье кишело Пожирателями и он выходил погулять в материнский сад, чтобы не слышать их голосов. В этот раз бежать ему было не от чего – в доме Нарциссы царила тишина.       Утром Драко искренне поразился тому, что впервые за долгое время сон не ускользал от него всю ночь, словно играя с ним в салки. Он ни разу не проснулся до самого утра, пока солнечный свет не стал бить в глаза сквозь незадернутое окно, и сейчас чувствовал себя значительно лучше, чем сутки назад.       Но, кроме физической бодрости, к нему вернулись силы думать, и ворох мыслей атаковал его сознание сразу же, как Драко открыл глаза. Словно с того момента, как он передал Помфри обмякшее тело Грейнджер, изнемогая от нарастающей боли в жасминовых цветах, он впал в тупую прострацию. Словно метка выкачала из него все силы.       Драко ещё раз проговорил про себя прочитанное накануне письмо и пожалел, что сжёг его в ту же секунду, как дочитал до привычной глазу подписи Б. З. Ему казалось, что воспалённая память подводила его, но одно он запомнил четко – Гермиона выжила лишь потому, что бросила себе в сумку колбу с отравленным пуншем. Золотая Девочка – ни капли не удивительно – сама спасла себе жизнь. Надолго ли?        Малфой одернул рукава свитера, когда услышал шаги за своей спиной. Обернувшись, он увидел мать, мягко ступающую по гравийной дорожке. Она улыбалась.        – Доброе утро, дорогой. Как спалось? – ее звонкий голос журчанием разлился в воздухе.        – Отлично.       – Воздух тут замечательный. Я ещё никогда не спала так крепко, как здесь, – продолжала Нарцисса. Она склонилась над розовым кустом и скользнула пальцами по алым лепесткам. – И цветам здесь лучше. Почва напитаннее, чем в Лондоне.       Малфой промолчал и устремил взгляд в сторону горизонта. Там восходящее солнце бликами играло на водной глади.        – Тебе здесь нравится?        – Пока не решил, – увильнул от ответа Драко. Было в этом месте необъяснимое спокойствие и в то же время пульсирующая энергия, заряжающая его до краев. – Почему в письме ты настаивала на том, чтобы я приехал как можно скорее? Тебе есть, что рассказать?        – О, – протянула женщина, недовольная тем, что сын так бесцеремонно перевёл тему. – То, что творится в Хогвартсе, ужасно, – Нарцисса покачала головой. – Мне хотелось обезопасить тебя.        – Я чистокровный волшебник, – Малфой покосился на мать, замечая, как на губах непроизвольно расплылась усмешка. – Так тебе есть, что рассказать, мама?       Нарцисса не шевелилась, и лишь ее взгляд наполнился вдруг такой смесью самых разных эмоций, что их невозможно было отделить друг от друга.        – В Хогвартсе ты не в безопасности. Это все, что тебе следует знать, – холодно отчеканила женщина. Она, как и ее сын, уже не надеялась на то, что им удастся делать вид, что у них отлично получается сохранять тёплые семейные отношения. И она, как и Драко, решила сменить траекторию.        – Если это действительно все, что мне нужно знать, я уеду обратно в Лондон сразу же после обеда, – небрежно подытожил Малфой. – Спасибо за ценную информацию, мама. Не переживай, я смогу позаботиться о своей безопасности.       Это был неумелый блеф, и Нарцисса сразу же прочитала его в глазах сына. Она знала, что она, а точнее то, что она может знать, нужно ему так же, как и он нужен ей.       – Как хочешь, – кивнула она. – Не опаздывай на завтрак.

***

      Последующие несколько часов после завтрака Драко провёл, блуждая по библиотеке. Она была значительно меньше, чем в Мэноре, но коллекция книг была изумительна. Кажется, умение подбирать книги для домашней библиотеки было в крови у каждого аристократа, и мать была тому подтверждением. Пробежавшись взглядом по корешкам, Малфой понял, что Нарцисса проявила высшую избирательность: каждый рядовой волшебник смог бы найти среди этих книг ответ на любой вопрос. Каждый, но не влипнувший в расследование смертельных отравлений в качестве одного из подозреваемых.       Воздух в библиотеке запахом пергаментов и книжных страниц напоминал ему о Грейнджер так навязчиво, что Малфой устал отмахиваться от этой мысли, как от роя мошкары. В конце концов, неудивительно, что запах древних талмудов ассоциируется у него с ней, с первого курса путавшей библиотеку с собственной спальней. Драко мог поклясться, что те же мысли возникли бы у любого однокурсника, который оказался бы сейчас рядом с ним. Потому что Грейнджер – заучка. Зануда. Библиофилка.       И ещё она больше не умирает. Его метка не разрывается на части – значит, она не умирает.        Драко старался не думать о том, что первая мысль, возникшая у него в голове после завтрака, была о том, что он не чувствовал метку чертовски долго. Так блядски долго, что, когда он пришёл в библиотеку, он не снял с полки том о противоприродной магии, а начал читать, теряется ли связь между истинными, если один из них умирает слишком далеко от второго.        Ответ был – нет.        Если бы Грейнджер умирала на соседней планете, он бы почувствовал, потому что магия истинных – не про расстояние. И Драко не знал, рад он этому или нет. Потому что если бы от метки можно было сбежать – он бы это сделал.       И даже не из-за того, что это метка грязнокровной Грейнджер. Из-за того, что быть связанным с другим человеком – то же самое, как всю жизнь проносить кандалы.        Драко вновь двинулся вдоль высоких стеллажей, когда дверь в библиотеку с глухим стуком отворилась. Услышав знакомые шаги, он не обернулся.        – Что ты решил по поводу своего отъезда? – чинно спросила Нарцисса, и ее слова мягко коснулись его затылка.       Драко помолчал, подыскивая нужные слова. Сблефовать, чтобы мать снова раскусила его за пару секунд и после почувствовала, что он действительно нуждается в ней? Готов ли он дать ей понять, что у нее в руках неоспоримое преимущество?       – Прочитала в Пророке, что Гермиону Грейнджер отравили прямо на балу. Ты тоже был там? – непринужденно перевела тему женщина и остановилась рядом с Драко. Она любовно провела пальцами по корешку одной из книг и посмотрела на сына. Малфою показалось, что слова ее звучали так, словно она хотела обсудить с ним внезапно изменившийся прогноз погоды, а не попытку убийства его сокурсницы. Впрочем, какое дело было Нарциссе до Грейнджер?       – Да, – кивнул Драко.        Еще как был, мама. Ты бы только знала…        – В этот раз он выбрал мишень покрупнее, не так ли?        – Кто – он?       – Отравитель, – Нарцисса пожала плечами. – Или ты думаешь, что я правда знаю, кто он, сынок? – легкая улыбка растянула красивые губы. – Может, ты подозреваешь меня, и поэтому приехал ко мне спустя полгода уговоров?        Малфой тяжело вздохнул и со стуком задвинул книгу, которую держал в руках, на полку.        – Отец по приказу Темного Лорда искал темберасов, и, скорее всего, нашел их, потому что каким-то образом они остались живы и травят магглорожденных, как крыс. Ты знала, что истинная Тео Нотта умерла?       Нарцисса поджала губы и покачала головой. Что-то блеснуло в ее глазах, но Драко не успел уловить, что именно.       – Они любили друг друга, – зачем-то сказал Малфой и вдруг понял, что никогда не воспринимал отношения между чистокровным Тео и магглорожденной Ромильдой, как что-то грязное. – Если отец и нашел темберасов, то единственный человек, который может что-то об этом знать, это ты.        – И поэтому ты здесь.       – Поэтому я здесь.        – Останься со мной на несколько дней, и я постараюсь тебе помочь, – только и сказала женщина, задумчиво проведя пальцами по складкам на юбке. Она прятала от Драко глаза, когда вновь заговорила: – Почему ты вообще вмешиваешься в то, что происходит?        – У меня есть на то свои причины.        – Ты хочешь, чтобы я поведала свои секреты, когда ты не готов открыть мне свои? – в мягком голосе прозвучала улыбка. – Это так на тебя похоже, сынок.

***

       Драко не хотел в этом признаваться, но поместье матери, которое казалось ему хуже камеры в Азкабане, стало… отдушиной. Он упрямо, подобно ребенку, сопротивлялся покою, который внушал ему большой тихий дом, пока не понял, что впервые за долгие годы чувствует себя так, словно с него сбросили тиски, мешающие ему дышать. И он упивался этим чувством. Упивался так рьяно, жадно, что шесть дней, проведенные в Ирландии, показались ему мимолетной вспышкой, которую до одури, до тупой боли в груди хотелось продлить.       Он проводил дни в саду, в библиотеке, у обрыва, на берегу, впитывая в себя каждое мгновение, которые дарила ему эта неделя. Он не думал ни о чем, он дышал, ел, пил, получал однотипные письма от Блейза, ужинал с матерью, спал, занимался спортом, летал на метле над океаном и чувствовал, чувствовал, чувствовал, что это значит – быть наедине с собой. Ему так не хватало этого чувства, что оно казалось сродни чуду, которое вбирает в себя больше магии, чем его волшебная палочка. Хогвартс казался ему теперь шумным рассадником хаоса, хаоса, безусловно, по-своему того стоящего, но не способного восполнить потребность в тишине. Мать говорила с ним только тогда, когда он сам начинал разговор, и никогда не прерывала его одиночества, пока он сам не решался его нарушить. Он спрашивал у нее каждый день, готова ли она что-то ему рассказать, и едва ли не с облегчением слушал ее заранее заготовленное: «Подожди еще немного, сынок. Тебе нужно отдохнуть». И он отдыхал. Впервые в жизни отдыхал по-настоящему, с каждым часом сбрасывая с себя многолетнюю усталость, которая ложилась на плечи сначала ребенка, а затем и юного Пожирателя Смерти.        И он мог себе это позволить – отдохнуть, потому что наконец-то понял, понял в тот момент, когда рассекал воздух в трех метрах от бушующих и плюющихся солью волн, что единственная причина, по которой он сейчас здесь, единственная причина, которая не была навязана ему им самим же для отвода глаз, сейчас лежит в больнице в безопасности от темберасов, пока вся магическая Англия с замиранием сердца ждет, когда она придет в себя. И его, Драко, это удручало, потому что Грейнджер оставалась для него все той же Грейнджер, с той лишь разницей, что смерть этой Грейнджер была бы пропущена через его вены лавой и током, превращая цветы в багровые шрамы. И все же этого было мало. Мало для того, чтобы он, не особо раздумывая, отправился в Ирландию.       Его отрезвило письмо Снейпа, подписанное все тем же рычащим гриффиндорским именем, в котором профессор сообщил, что отравлена девушка с Когтеврана, а запасы крови наконец-то найденного донора-метаморфомага прибудут из Бирмингема только через несколько дней. Это напомнило Малфою, что чужие жизни, которые казались его отцу всего лишь пшиком, – это не мало. Этого достаточно для того, чтобы он был здесь. Потому что он – не его отец. Потому что он больше. Он, конечно, никогда не стал бы идиотом Поттером – не пытался бы спасти все и всех, даже когда его об этом не просят, но сделать возможный минимум для того, чтобы знать, что он хотя бы приложил усилия, чтобы помочь потерявшему Истинную Тео и сходящему с ума от влюбленности Блейзу, – это то, на что он способен. И это то, чем никогда не стал бы заниматься его отец.       – Мне пора возвращаться в Лондон, – сказал он за ужином, впервые за вечер нарушив молчание. – И мне нужно знать все, что ты можешь мне рассказать.       – Ты разве не останешься до Рождества? – удивленно спросила Нарцисса и подозвала эльфа, чтобы он долил в их кубки вина. – Думаю, тебе стоило бы задержаться подольше, чтобы отдохнуть.        – Ты манипулируешь мной, – равнодушно заметил Малфой. – Уже неделю. Я мирился с этим, потому что мне действительно было необходимо отдохнуть, но теперь мне пора уезжать.       – Ты никогда раньше не проводил Рождество без семьи, – аккуратно заметила женщина. – Это же традиция.       Он игнорировал эти разговоры с поражающим его успехом каждый вечер на протяжении семи дней, но сейчас, когда решение об отъезде было принято, не видел в этом ни малейшего смысла. Он не понимал, почему Нарцисса так старательно удерживает его в поместье, как и не понимал того, почему до сих пор она пользовалась слишком очевидной манипуляцией, оттягивая момент, ради которого он прибыл в Ирландию. Он бы просто отправил Снейпу письмо с информацией, которую узнал, и остался бы с матерью еще на несколько дней и ради себя, и ради нее.        – Это окончательное решение.        – Не думаю, что я что-то вспомнила, но ты мог бы…        – Меня допрашивали в школе почти каждый день, мама, считая, что я решил продолжить дело отца в истреблении грязнокровок. Помнишь Ботта Гатри? – глаза матери расширились в удивлении, и Нарцисса кивнула. Вряд ли их семья когда-нибудь забудет это имя. – Он спит и видит, как засовывает меня в Азкабан. И ещё он копает под тебя, неожиданно, правда? Поэтому, если ты что-то и знаешь, мама, тебе лучше не дожидаться, когда он выяснит это раньше, чем я.       – Ну что ж, – Нарцисса картинно улыбнулась и переложила салфетку с колен на стол. – Боюсь, ты будешь злиться на меня, сын.       Драко внимательно посмотрел на мать, чувствуя, как расплывается на губах почти забытая ядовитая усмешка. Злость вдруг кольнула его за подбородок, и он откинулся на спинку кресла, не сводя взгляда с женщины напротив.        – Ты понимала, что, если скажешь, что ничего не знаешь, я уеду в первый же день, – обманчиво вкрадчиво произнес он. – Умно, мама. Но, честно сказать, я осознал это четыре дня назад.        – Твой отец не нашел темберасов, а если бы и нашел, то никогда бы не скрыл это от Темного Лорда, потому что был плохим окклюментом. Вероятно, эти волшебники скрывались где-то в Азии, потому что именно там влияние Лорда было наиболее слабым, – пожала плечами Нарцисса. – И ты не можешь обвинять меня в том, что мне хотелось задержать тебя тут. Мы оба знаем, что по собственной воле ты бы больше никогда сюда не вернулся.        – Все же ты настоящая Малфой, мама, – Драко поднял кубок в воздух. – За наш прогнивший, лживый и великий чистокровный род.        Слизеринец залпом допил остатки вина и рывком поднялся из-за стола. Ярость, заклокотавшая в глотке, была так горяча, что Драко боялся, что, задержись он хоть на секунду, она пылающим потоком сорвется с языка и, подобно сжирающему все на своем пути адскому пламени, устремится на мать. Он не хотел показывать ей свое разочарование, не хотел, чтобы она видела хоть толику его эмоций, которые вот-вот должны были просочиться сквозь трещины в его безупречной маске, внезапно снова обнаруженной на его лице впервые за несколько дней. Воистину свободных, но бесполезных.        Нарцисса водила его за нос, а он послушно следовал за ней, наслаждаясь беспечным временем, которого у него никогда не было, словно за неделю пытался восполнить потраченные на служение сначала отцу, а затем и Лорду, восемнадцать лет. Он почувствовал к себе такое отвращение, что оно едва ли не преобразовалось в осязаемую тошноту – он стал себе противен. Столько лет он обвинял родителей в том, что они ограничивали его свободу, лепили из него, как из пластилина, удобного для себя сына, и теперь, когда условная свобода наконец-то была им обретена, он послушно танцевал под материнскую дудку, испытывая при этом такое удовольствие, что был готов продлить его ещё на несколько дней.       Какой же ты жалкий, Драко. Ты просто глупый недолюбленный ребёнок.        Распахнув шкаф так резко, что вмонтированные в дверцы зеркала задребезжали, Малфой взмахнул палочкой, заставляя всю лежащую на полках одежду аккуратно опуститься в уже раскрытый магией чемодан. Он отправится обратно в Лондон сегодня же. Он не задержится тут больше ни на минуту, даже если сам Мерлин попросит его остаться ещё на денёк и отдохнуть. Теперь это слово отдавалось на языке гнильцой и презрением к самому себе.        Он знал, что так будет. Знал, но не хотел признавать.       Внезапно, словно разряд электрического тока пропустили по коже, знакомой болью вспыхнула метка. Драко подавил стон и замер, прислушиваясь к ощущению бурлящего в венах жидкого пламени. Когда она умирала на балу, было хуже. Значит – пройдёт. И в самом деле, пламя начало постепенно униматься, словно не получило, чего хотело, пока не оставило после себя лишь неприятное покалывание, призванное напоминать, что он, Малфой, ежеминутно носит на руках оковы, которые ему не под силу снять. Одно Драко понял точно – Грейнджер наверняка так и не пришла в себя, потому что приступы у неё случались только в магической коме.        Последняя пара брюк легла в чемодан, венчая аккуратную стопку. Драко магией захлопнул его и уменьшил до размера спичечного коробка, чтобы просто бросить его в карман.       Он в последний раз устремил взгляд на темно-синюю линию горизонта за окном, которая сливалась в одно целое с океаном. Фантомный запах соли ударил в ноздри, и Драко втянул носом воздух, словно действительно рассчитывал наполнить лёгкие свежим духом моря.       Никогда раньше он не задумывался о том, что так сильно любит океан.        В Лондоне – грязно-бурая Темза, в Хогвартсе – мутно-зеленое озеро с живущими на дне тварями. Из-за этого Малфою всю жизнь казалось, что воду он ненавидит, но импровизированные каникулы доказали ему обратное. Вода бывает разная. И неудержимая яростная сила ледяного океана, шум которого врывался даже сквозь закрытое окно, воистину завораживала его, заставляя его дышать, наслаждаться ею, впитывать ее клетками кожи. И Драко удивляло то, что мать выбрала именно это место для новой жизни – на пороге дикой, необузданной, неподвластной даже магии стихии.       И он никогда не вернётся сюда. Даже если вся Англия будет умолять его вернуться, он больше не переступит порог этого дома. Потому что даже свобода, обретённая им здесь на несколько дней, оказалась всего лишь хорошо замаскированной тюремной камерой.       Закрыв за собой дверь комнаты, Малфой, расправив плечи, с кошачьей леностью спустился на первый этаж. Он выходил из этой игры проигравшим, но не чувствовал себя им – Малфоевский безразличный холод привычно разлился в затылке ледяной крошкой, и отголосок удивления – как он прожил без него так долго? – тускло пронесся у него в мыслях.       Он сделал все, что от него требовалось.        Маленький сейф, в котором Нарцисса хранила порт-ключи, стоял в том же самом углу просторного кабинета, где и все эти дни. Драко криво усмехнулся. Почему-то он подозревал, что мать предпримет попытку оставить Драко в поместье еще на несколько дней, даже если для этого ей придется уничтожить все порт-ключи. Но сейф все так же отливал в теплом сиянии свечей серебристым боком, ожидая, когда ладонь Малфоя коснется крохотного окошка, заменяющего пин-код, и магия крови отопрет самые надежные в магическом мире замки.        Драко легко шагнул вглубь погруженного в полумрак кабинета. В нем пахло пряными специями, и слизеринец догадался, что они были замешаны в воск свечей. Это был единственный запах, помимо запаха еды во время приемов пищи, который свободно гулял по поместью, и поэтому он казался особенно неожиданным и неуместным. Малфой остановился у материнского письменного стола и взмахнул палочкой, повторяя заклинание, которому его обучил Забини – воздух тут же стал стерильно чистым. Это больше похоже на запах особняка Малфоев. Скользнул взглядом по дорогому дереву стола и многочисленным бронзовым фигуркам на нем. Среди них был фестрал – его крылья отливали золотистой зеленью, охотно ловя каждый блик пляшущих на кончиках фитилей огней. Книги, перья и обрывки пергаментов лежали на столе в беспорядке, словно брошенные ребенком игрушки. Драко, поддев переплет одной из раскрытых книг, прочитал обрамленные золотым тиснением слова: «Магические обеты и договоры», когда услышал вдруг тихий всхлип, резанувший его барабанные перепонки с такой силой, словно у него над ухом прогремел выстрел.        Он быстро развернулся на каблуках и вышел в гостиную, и взгляд его почти сразу натолкнулся на тонкую женскую фигуру, показавшуюся ему в этот момент слишком маленькой, такой не похожей на Нарциссу. Мать, не замечая его присутствия, прикрывала рукой дрожащие губы, и лишь благодаря отблеску огня на жидких серебряных дорожках, исполосовавших худые щёки, Драко понял, что она рыдала, почти беззвучно сотрясаясь над раскрытым письмом. А на окне, взирая темными горящими глазами, сидел Фоукс.       Пазл сложился сразу, когда Драко понял, что отправлял Фоукса в Хогвартс с ответным письмом Снейпу, и единственное послание, которое сова могла принести обратно, должно было быть адресовано Малфою. И подписано рычащим именем.        – Что ты делаешь? – резко спросил Драко.        Она читает его письма.        Черт возьми, а он ведь правда думал, что хуже быть не может.       И относился он к этому… даже не со злостью. Со смирением. Как хозяин домашней набедокурившей собаки, который понимает, что ругать питомца бессмысленно, потому что пакость обнаружена слишком поздно.        Нарцисса вздрогнула, но не спрятала письмо, а заскользила глазами по строчкам быстрее. Потеряв терпение, Драко шепнул «инсендио», и клочок пергамента вспыхнул в руках матери и потух, едва не задев пламенем ее пальцы. Только в этот момент женщина наконец перевела на сына взгляд. И она, подняв дрожащую руку, направила свою красивую резную палочку прямо на Драко. Он не отреагировал. Если собственная мать захочет убить его просто потому, что он застал ее в тот момент, когда она читала его почту, это будет забавно. Он хотел бы на это посмотреть.       Но вместо ожидаемой яркой вспышки, направленной в его сторону, он лишь почувствовал, как рукава его свитера резко задернулись до локтей.       О, ну конечно.       Письмо вместе с палочкой выпали из тонких пальцев Нарциссы, словно у нее не было сил удерживать их в руках. С бледных губ сорвался тихий стон, какой издает испускающее дух подстреленное животное, и в то же мгновение женщина вдруг едва не осела на пол, в последний момент оперевшись ладонью на каминную полку.        – Теперь ты понимаешь, почему я здесь, мама? – желчно спросил Драко, с упоением наблюдая, как глаза матери, скользя по его испещренной цветами коже, с каждой секундой все шире распахиваются в немом ужасе.       – Этого не может быть, – прошептала Нарцисса с такой мукой, словно слова были лезвием, которое она проталкивала через глотку. – Невозможно…        – Неприятно осознавать, когда истинная твоего сына грязнокровка, верно? – прыснул Малфой и демонстративно взглянул на россыпь ненавистных жасминовых цветов на своем предплечье. Реакция матери забавляла его. Он не позволит ей испортить этот день еще больше. – Бедный, бедный чистокровный род Малфоев. Как же такое могло случиться.       – Ты не знаешь, – оборвала его Нарцисса. – Ты не понимаешь, что это значит, Драко.       – Осквернение рода? – Малфой едва сдерживал смех. – Кажется, все же понимаю.        – Нет! – женщина яростно замотала головой, а потом вдруг, словно от бессилья, закрыла ладонями лицо. Когда она вновь подняла на сына глаза, на лице ее, помимо все того же искажающего черты ужаса, сквозило такое отчаяние, что оно затапливало ее некогда лучезарные голубые глаза грязной мутью.        И только в этот момент Драко наконец понял.        – Тебе есть, что рассказать мне, мама? – тихо повторил он уже намозоливший язык вопрос и с шумом втянул воздух через нос, когда Нарцисса кивнула.        – Она, – женщина показала пальцем на метку Драко, – все меняет. Я обещаю, что расскажу все, что знаю.       – Почему ты напугана?        – Ты выполнишь мою просьбу? Всего одну? – будто не слыша сына, спросила Нарцисса. Она посмотрела на Малфоя с нескрываемой мольбой, и Драко без каких-либо сомнений утвердительно кивнул. Он ведь всегда сможет отказаться. – Проведи со мной один час, как сын с матерью. Ничего не спрашивай. Просто побудь со мной, Драко, сынок, пожалуйста.       На четко очерченных мужских губах вдруг снова расплылась улыбка.        – Ты правда просишь меня об этом после того, как украла мою почту?       – Оно было подписано ее именем, – прошептала Нарцисса и обессиленно опустилась на стул. – Я должна была знать.        – Знать, не сплю ли я с грязнокровкой? Или ты ожидала увидеть любовное послание от коматозной гриффиндорки?       – Один час, сынок. И я обещаю, что больше никогда ничего у тебя не попрошу.       

***

       Она играла ему всю ту же мелодию, которую он слышал, когда только приехал в поместье. Ее белоснежные ладони порхали над клавишами с нечеловеческой грацией, а звуки, вылетавшие из-под ее пальцев, были знакомы до мелочей, но пропитаны флером тягучего сплина. Когда она закончила, то вскинула на него лучезарные голубые глаза, подернутые легкой грустью, и широко улыбнулась.               – Может ты тоже сыграешь? – с надеждой спросила мама. – У тебя хорошо получалось.               – Не думаю, что вспомню что-то, кроме «Сияй, сияй, маленькая звездочка», – с теплотой улыбнулся Драко.               – Инструмент сам тебе обо всем напомнит, стоит лишь его попросить, – Нарцисса любовно провела ладонью по клавишам. – Поиграй, когда соскучишься по мне, и убедишься в этом.               Драко ничего не ответил. Он отошел от рояля и опустился на мягкую кушетку.               – Я прошу тебя не злиться за то, что я вынудила тебя задержаться, – начала женщина, поднимаясь из-за инструмента. Их час истекал, и она бросила встревоженный взгляд на часы. – Ты был нужен мне, сынок. И я не знала, как тебе об этом сказать.       Малфой снова вяло улыбнулся и провел ладонью по волосам.       – В этом и твоя проблема, мама. Неужели ты правда думала, что ты не можешь просто попросить меня остаться? – он встретился с ней взглядом, и она смотрела на него так, словно только сейчас была готова начать… осознавать. Эта перемена в ней заставляла голос Драко звучать мягче, словно злости, которую он испытывал, никогда не было. – Если бы ты признала то, что я нужен тебе, я бы был рядом. Но ты предпочла манипулировать мной, потому что тебе это всегда давалось легче, чем проявление материнской любви.        – Я была не очень-то хорошей матерью, – Нарцисса горько усмехнулась.        – Я не стану с этим спорить.        – Я расскажу тебе все, все, что смогу вспомнить. И не ради искупления вины, сынок. Просто теперь это единственное, что я могу и должна для тебя сделать.        – Отец нашел темберасов, верно?        Нарцисса кивнула.        – Темберасы многие века были неразрывно связаны с самыми могущественными чистокровными семьями по всему миру. Это была самая сокровенная тайна, которая оберегалась десятками поколений, потому что темберасы обеспечивали безупречную чистоту нашей крови, в то время как мы обеспечивали их безбедную жизнь и безопасность.        – Как они могли обеспечивать чистоту нашей крови?        – Темберасы – это единственные волшебники, постигшие противоприродную магию и способные читать судьбу человека с первых секунд его жизни. Они видели, кто предначертан ребенку судьбой, и чистокровные семьи обращались к ним, чтобы убедиться, что истинным ребенка не является магглорожденный волшебник.        Драко догадывался, каким будет ответ, но вопрос все равно сорвался с его языка.        – И что происходило, если истинным был магглорожденный?        – Если в течение жизни родителям не удавалось оградить своего ребенка от магглорожденного, то истинного убивали. Яд похож на амортенцию, но так как среди темберасов было много метаморфомагов, в него добавляли…        – Их кровь, чтобы установить природу яда было невозможно, – перебил Малфой. – Я знаю.        Мать снова кивнула.        – Грейнджер пытаются убить из-за того, что вы обратились к темберасам? – Драко не выдержал, ведь вопрос уже зудел у него в глотке. Слова, которые произносила мать, вызывали у него отвращение.        Вот, что такое грязь. Вот она, здесь, влетает в его уши звуками и слогами. И она вовсе не в крови магглорожденных.        – Мы с отцом обратились к темберасам сразу же после твоего рождения, чтобы обеспечить тебе здоровое будущее. Мы знали, кто твоя истинная, с первых дней твоей жизни, но твоя ненависть к грязнокровкам была так сильна, что у нас не возникало никаких сомнений в том, что Гермиона Грейнджер никогда не опорочит наш род. Именно поэтому я пришла в ужас, когда приняла у совы письмо, подписанное ее именем.        Ебанное блядство.       Вот откуда его воспитание. Откуда его продажа в рабы Темного Лорда. Он должен был ненавидеть магглорожденных, просто чтобы…       – Людей убивают, потому что мы не хотим осквернять род? – из горла вырвался нервный смешок. А ведь Тео писал ему об этом. Он пытался ему сказать, но Драко не поверил.       Блядство. Блядство блядство блядство.        – Так повелось испокон веков.        – И почему же сейчас происходит такой пиздец? – снова смешок. – Где были ваши темберасы все эти годы?        – Сразу после того, как мы с отцом узнали у них твою истинную, Темный Лорд поручил ему возглавить поисковую операцию. Лорд хотел…       – Я знаю, что он хотел. Продолжай.        – Отец предупредил темберасов, что на них началась охота, потому что в качестве платы за их службу принес Непреложный обет оберегать и скрывать темберасов род. Но он приказал своим людям сдать Лорду мальчишку, – голос Нарциссы зазвучал слабее. – Он был нечистокровным темберасом, не обладал способностью видеть судьбу и не попадал под Обет, поэтому Люциус надеялся, что ему это сойдет с рук.        – Похоже на отца.        – Конечно же, с рук ему это не сошло. Мальчик совершил самоубийство прежде, чем его доставили Лорду. И темберасы, уезжая от происков Пожирателей в Восточную Азию, повесили твою прабабушку на воротах Мэнора, оставляя тем самым послание. Они собирались мстить.        – Видимо, они не успели…        – Как ты считаешь, откуда у твоего отца появилась палочка в Визенгамоте? – перебила его Нарцисса.        – Он подкупил охрану.        – Это общепринятая версия, – женщина покачала головой. – Темберасы вернулись в Лондон сразу после смерти Лорда. Самоубийство твоего отца подстроили именно они, потому что смерть человека от его собственной руки – это то, что они любили особенно сильно. Твой отец был трусом, чтобы додуматься… до этого…       Нарцисса вдруг сильно закашлялась. Драко быстро наколдовал стакан воды, но мать не приняла его, отмахнувшись ладонью.       – В зале суда меня испугало не самоубийство, а то, что оно значило, – глухо продолжила женщина. – Я знала, что ты должен быть следующим, потому что они никогда не останавливаются на смерти только лишь одного представителя рода, когда начинают мстить. Поэтому я всеми силами пыталась удержать тебя здесь. Я приложила массу усилий для того, чтобы сделать это место безопасным.       – И антиаппарационный купол?..        – Работает на крови, – Нарцисса кивнула. – Им пришлось бы изрядно постараться, чтобы обойти защитную магию рода.       Драко, чувствуя, как изумление пускает корни у него в груди, промолчал. Ему не хватало сил осознать все, что он услышал, но одно он понимал ясно: мать пыталась его защитить.       – Они мстят тебе через отравления твоей истинной, – прохрипела Нарцисса спустя недолгое молчание и снова закашлялась. В этот раз она приняла стакан из рук сына, сделав пару глотков. – И мне искренне жаль, сынок, что я позволила твоему отцу уговорить меня обратиться к темберасам, когда ты родился. Мы не имели права вмешиваться в твою судьбу.       – Не имели, – согласился Драко. – Но если бы не ее отравление, я бы никогда даже не посмотрел в ее сторону, потому что метка…       – Мне нужно отдохнуть, сынок, – тихо пролепетала Нарцисса, обрывая сына. – Поговори с Северусом, когда приедешь в школу. Письмо было от него, – женщина с трудом поднялась с кушетки, и Малфой обеспокоенно скользнул по ней взглядом.        – Ты больна?       Нарцисса покачала головой.               – Скачки давления в моем возрасте уже привычны, – побледневшие губы растянулись в улыбке. – Я рассказала тебе почти все, что знала, – тихо произнесла мать. – Северус поможет тебе разобраться с остальным.               И, остановившись под пристальным взглядом сына в дверях, она вдруг последний раз обернулась.               – Я люблю тебя, сынок. Прости, что не смогла тебе это доказать.       

***

      

       У Драко гудела голова. Слова, произнесенные Нарциссой, снова и снова крутились у него на языке, и он беззвучно вторил им, пока шагал по саду, сжимая в ладони мешочек с порт-ключом.               Ему казалось, что вопросов он получил гораздо больше, чем ответов.               И он впервые ощущал кровь в своих венах настолько грязной.               Если чистота рода добивается таким путем, о котором ему рассказала мать, то эта чистота не должна стоить и сикля.               Он представить не мог, что должно с ним произойти, в какой момент его жизнь должна дать трещину, чтобы он пошел на убийство – хоть и косвенное – истинного своего ребенка. Потому что только сейчас головоломка в его голове наконец разрешилась, и он понял – Грейнджер убивают из-за него. И Ромильда убита из-за Тео. И другие студенты висят от смерти на волоске. Из-за чистоты их грязной крови. Во имя ее. Во благо.               О, Мерлин, какого черта?       Это не укладывалось в его голове. Он чувствовал себя магглом, которому показали, как работает агуаменти.        Зато в одном он убедился точно – отец его был полнейшим придурком. И мать, судя по всему, разделяла эту позицию.        На несколько десятков минут Драко даже показалось, что у них с Нарциссой есть все шансы стать хотя бы подобием правильной семьи. Потому что впервые за много лет – или за всю жизнь? – он видел ее искренней. Честной. Любящей. Она попросила у него прощения и он ей поверил.        Драко перешагнул антиаппарационный купол и ледяной ветер тут же затанцевал у него в подоле пальто.        Возможно, ему стоило остаться до утра: Нарцисса, судя по всему, действительно больна. К тому же, он мог бы расспросить ее о письме Снейпа, пепел от которого лишь подогревал его интерес. Почему мать плакала, когда читала? Что Снейп хотел ему сказать?       Малфой остановился и вдохнул соленый холодный воздух. Трава под ногами захрустела от инея, и Драко, прикрыв глаза, подставил лицо обжигающему ветру.        Он вернется к Нарциссе на пару дней или предложит ей приезжать в Мэнор. Он станет отвечать на ее письма, если она перестанет играть роль и станет наконец-то его матерью.       Он не хочет отказываться от нее.        Может, действительно стоило остаться до утра?        И вдруг мягкий бархат мешочка выпорхнул из его пальцев и плюхнулся на заиндевевшую траву.       «Отец принес Непреложный обет…»        «Магические обеты и договоры».        «Мне нужно отдохнуть».        «Я люблю тебя, сынок».        Сердце отозвалось болью пропущенного удара, а затем пустилось в пляс.        И Драко, нырнув обратно под антиаппарационный купол, побежал так, что даже ветер едва поспевал за ним.

***

       Гермиона открыла глаза, и яркий свет тут же резанул чувствительные зрачки. Она закашлялась – горло было до боли сухим, – и тело отозвалось на кашель невыносимой болью.        О Мерлин…       Она с трудом сдержала очередной приступ кашля, зажмурив глаза. Попыталась приподнять руку, но что-то не позволило ей это сделать. Захотела чуть приподняться над подушкой, чтобы посмотреть – но новые вспышки боли заставили отказаться от этой идеи.       Она лежала, не шевелясь, с немым ужасом ожидая, когда ноющая боль стихнет. Прислушивалась к тишине вокруг, надеясь услышать хоть что-то, что подскажет ей, что происходит. Гермиона медленно приоткрыла веки, борясь с режущим чувством в зрачках, и уставилась в белоснежный потолок. В Больничном Крыле потолок резной, каменный, значит она…       В Мунго?       Вдруг воспоминания яркими вспышками атаковали ее, и…       Боже, ее опять пытались убить.        Если бы пересохшая глотка могла издать хоть звук, с губ сорвался бы стон. Страха не было – он был ее соратником слишком долгое время и обязательно еще вернется – но было чувство, что произошедшее с ней… несправедливо?       Если бы она только понимала, чем все это заслужила.        Внезапно где-то вдалеке, где-то, куда она даже не могла повернуть голову из-за боли в затекшей шее, раздались звуки, похожие на шаги. Они стали громче и в один момент прекратились, а затем звук знакомого до боли голоса произнес:       – Я действительно должен показывать документы, даже если выхожу на пять минут? Серьезно? – пробурчал голос, и пересохшие губы Гермионы, натянув трещинки, дрогнули в еле заметной улыбке. – Повесить, что ли, плакат со своим лицом на дверь?        Мерлин, как же она счастлива, что он здесь.       Дверь тихо приоткрылась, и Блейз зашел в комнату с утрированным раздраженным вздохом. Что-то звонко опустилось на какую-то поверхность – чашка? – а затем справа от девушки затрещали пружины.        – Ну снова привет, Грейнджер, – произнес мулат. – Хорошо, что ты в отключке и не знаешь, какой здесь блевотный кофе.               – П..ри-вет, – Гермиона хотела поздороваться в ответ, но, словно в ее глотке кто-то шуршал мишурой, с губ сорвался лишь еле слышный хрип.               – Блять!               Гермиона слышала, как Забини подскочил со своего места, и уже через несколько мгновений она увидела его лицо сквозь приоткрытые веки и почувствовала, как его горячие ладони нежно обхватили ее лицо за щеки.               – Ты меня до усрачки напугала, знаешь ли? – засмеялся Блейз. – Черт, Грейнджер, я как знал, что надо почаще рассказывать тебе о том, что скоро экзамены, чтобы ты очухалась.               Гермиона постаралась улыбнуться, и Забини убрал руки с ее лица. Через секунду она уже не видела его, а только лишь слышала, что он снова отворил дверь и громогласно крикнул: «Врача в палату Грейнджер!». После этого Блейз вернулся к ней, коснувшись ее ладони.               – Не знаю, что обычно в таких случаях рассказывают, но тебя три дня пытались с того света вернуть, а потом еще неделю ждали, когда ты проснешься.               Десять дней. Мерлин, она спала десять дней.               – Если бы ты не бросила в сумку колбу с тем пуншем, они бы вряд ли смогли тебе помочь, но ты как всегда на три шага впереди, Грейнджер. У меня только один вопрос: как ты умудрилась спутать меня с этим ублюдком?               Она вспомнила, что ЛжеЗабини показался ей тогда, на балу, каким-то неопрятным и странным, и от того, что она не придала этому значения, захотелось завыть. Она ведь должна была. Это была единственная задача, которую ей следовало выполнять – следить за безопасностью. И в итоге она здесь – лежит пластом и не может пошевелиться от адской боли.               Снова послышался звук открывающейся двери, и мелкая поступь каблуков застучала по полу. Забини убрал руку с ладони Грейнджер.               – Она пришла в себя, – сказал он зашедшему человеку.               – В самом деле? – произнес женский грудной голос, и Гермиона увидела полную женщину с кудрявыми светлыми волосами, убранными под форменную шапочку. – О, мисс Грейнджер, какая радость! Я проведу небольшое обследование и расскажу о том, что с вами произошло. Мистер Забини, выйдите, пожалуйста.                             Больше всего на свете Гермионе хотелось пить, потому что распухший язык и наждачную глотку едва ли не саднило от сухости. Когда разговорчивая пухлая женщина, назвавшаяся доктором Бентли, подложила под голову Грейнджер ещё одну подушку, чтобы она смогла попить, и магией соорудила длинную мягкую трубочку, девушка даже не слышала, что рассказывала ей врач, пока не осушила стакан воды до дна.               А доктор Бентли, создав десяток неизвестных Гермионе заклинаний из колдомедицины, внимательно рассматривала странные разноцветные показатели, вспышками вырастающие из тела гриффиндорки.               – Вам больно двигаться, потому что яд начал разрушать кровеносные сосуды, из-за чего ваше тело покрылось гематомами, – сказала женщина, когда Гермиона постаралась принять более удобное положение на подушках и беззвучно ахнула от боли. – Мы не стали перегружать ваш организм настойками от гематом, пока вы находились в коме, но раз теперь вы проснулись, могу поручиться, что уже через пару дней вы будете чувствовать себя как новенькая.               Доктор Бентли снова отвлеклась на непонятные графики и что-то записала на маленьком прямоугольном пергаменте.               – Голосовые связки тоже оказались повреждены, но сегодня я назначу вам приём микстуры для их восстановления. Петь вы, конечно, пару недель не сможете, но разговаривать – вполне.               Гермиона легко кивнула, стараясь хоть как-то ответить колдомедику, но сразу же об этом пожалела. Бентли, заметив, что девушка поморщилась от боли, понимающе улыбнулась.               – Я знаю, что вы внимательно слушаете меня, мисс Грейнджер, не нужно мне отвечать.               Девушка чуть было снова не попыталась кивнуть. Ох, Гермиона, просто лежи спокойно.               – Вы поступили к нам в крайне тяжёлом состоянии, и если бы не найденный в вашей сумочке образец яда, нам бы не удалось вам помочь, – почти слово в слово медик повторила слова Забини. Боже, они, что, действительно приписывают ей в заслуги то, что она всего лишь перелила пунш в колбочку? Как легко теперь стать героем. – Когда в газетах написали о том, что для вашего выздоровления необходима кровь метаморфомага, к нам обратилось аж семеро доноров, невероятно, правда? Вся Англия переживала за вас, мисс.               Желудок Гермионы скрутило в узел. Снейп со Слизнортом столько времени безуспешно пытались найти кровь метаморфомага, в то время как из-за ее громкого имени семь человек вдруг внезапно обнаружили себя, надеясь спасти Золотую девочку. И она могла бы сказать, что это ужасно, если бы не была так благодарна за то, что она все ещё жива.               – После принятия противоядия ваше состояние стабилизировалось, но вы на неделю впали в магическую кому. Несколько раз ваше сердце останавливалось, потому что остаточные яды выводятся из организма отнюдь не сразу и продолжают поражать органы, но нам удавалось вас спасти. К слову, не забудьте сказать спасибо мистеру Малфою за то, что он настоял на трансгрессии в нашу больницу, а не оставил вас в Хогвартсе. Мадам Помфри, безусловно, потрясающая лекарь, но даже в Хогвартсе не было бы достаточно условий для того, чтобы вам помочь. Этот молодой человек, Драко, так сильно за вас переживал, а в итоге так и ни разу больше не появился в больнице. Зато мистер Забини, кстати, едва ли не ночевал в вашей палате.               Если бы Гермиона могла, она бы усмехнулась. Она даже не представляла, какую боль испытывал Малфой, что даже врачи приняли его страдания за беспокойство. Но, вероятно, если бы не он, то она бы…               Не важно. Самое главное, что сейчас она жива.               – Яд будет выводиться из крови ещё некоторое время, поэтому вы должны быть готовы к возможным обморокам, повышенной утомляемости, головокружению и рассеянному вниманию. Из-за поражения желудка возможны боли и тошнота, но мы постараемся вылечить внутренние органы уже сегодня. Вам противопоказаны физические и умственные нагрузки до полного восстановления, – тараторила доктор Бентли, что-то быстро строча все на том же пергаменте и не обращая ни малейшего внимания на пытающуюся переварить поток информации Грейнджер. – Ваши показатели более-менее удовлетворительны, поэтому через час вы получите обезболивающее и сыворотку для восстановления сосудов, а через три микстуру для голосовых связок. Доктор Михаэлидис займётся внутренними поражениями. А пока отдыхайте, мисс Грейнджер.              

***

              – Да уж, по сравнению с этим ядом, предыдущий кажется просто тыквенным соком каким-то, – с трудом произнесла Гермиона. Микстура для восстановления голосовых связок уже начала действовать, и девушка теперь могла общаться хриплым шепотом, который давался ей так тяжело, словно над каждым словом приходилось изрядно потрудиться.               Забини кивнул. Он не отходил от неё ни на шаг, даже когда она спала, и Гермиона видела, какие тёмные круги пролегли на смуглой коже под его глазами. И, несмотря на то, что чувство вины за его усталость лежало на ее плечах, она была благодарна, что он все это время находился рядом с ней.               – Ты даже не спросила про Поттера и Уизли, – заметил Блейз, и Грейнджер осторожно кивнула головой. Она ожидала, что друзья ворвутся в ее палату сразу же, как станет известно, что она пришла в себя, но день уже клонился к вечеру, а единственным человеком, кроме врачей, который приходил к ней, был Забини. Гермиона знала, что у друзей на то должны быть свои причины, но не была уверена, что готова о них узнать. – В школе все перевернулось вверх дном, когда тебя отравили. Часть учеников отправили по домам сразу же, как появилась возможность, а часть были вынуждены временно остаться в Хогвартсе. Макгонагалл попросила Поттера и обоих Уизли помочь профессорам следить за безопасностью и патрулировать коридоры, потому что им, как чистокровным, ничего не грозит, а их хлебом не корми, дай погеройствовать.               Гермиона улыбнулась.               – Вот, кстати, смотри, – произнёс Блейз и наклонился над сумкой. Он вытащил из неё огромную стопку писем, небрежно перевязанных бечевкой, и потряс ими у лица Грейнджер. – Твои друзья просто психи, здесь штук тридцать конвертов, а ты, напоминаю, в отключке была десять дней, – Забини вытащил из-под бечевки одно из писем и раскрыл его: – «Блейз, мать твою, Забини, если ты не ответишь, я натяну твои изумрудные змеиные трусы тебе на уши и перевяжу сверху бантиком!», – прочитал мулат и лучезарно улыбнулся, когда Гермиона хрипло засмеялась, узнав в произнесенных Блейзом словах Джинни, и тут же охнула от боли в рёбрах. – Все ещё болит?               – Слабее, – прохрипела Гермиона.               – Бентли сказала, что завтра ты уже сможешь самостоятельно встать, – приободряюще проговорил Забини.               – Лучше бы они начали лечить меня, пока я спала.               – Твоё сердце несколько раз останавливалось. Они боялись, что ты не выдержишь лечения.               Гермиона снова кивнула, стараясь не думать о том, сколько раз она могла умереть. Она попыталась вытащить одну из подушек из-под спины, потому что мягкая ткань раздражала ноющие синяки, и Забини сразу же вскочил, чтобы ей помочь.               – Спасибо, – прошептала гриффиндорка, когда Блейз помог ей лечь. – Спасибо, что все это время был со мной.               – Не обольщайся, Грейнджер, – прыснул Забини. – Может мне просто не хотелось патрулировать школу с Уизелом, м?               – Может, – улыбнулась девушка и прикрыла глаза. Слова Блейза прозвучали как самое искреннее «пожалуйста».              

***

      

       Солнечные зайчики, такие неожиданные для второй половины декабря, мягко облизали веки Гермионы, скользнули по скуле и снова запрыгали под линиями бровей. Грейнджер, тяжело втянув в себя воздух, медленно открыла глаза. Она с удивлением обнаружила себя на боку и аккуратно пошевелила руками – гематомы напомнили о себе лишь едва уловимым дискомфортом. Сухих губ коснулась улыбка облегчения.               Мерлин, храни колдомедицину.               Девушка аккуратно отбросила толстое пуховое одеяло и медленно поднялась на локтях. Боли все так же не было, хотя вчера ей казалось, что она будет с ней перманентно. Свободные, не стесненные дискомфортом движения, ощущались блажью. Впервые Гермиона скользнула взглядом по своему телу, ожидая увидеть на нем синюшные пятна, но больничная рубашка с длинными рукавами и подолом, доходящим едва не до пят, ширмой скрывала ее кожу.               – Гермиона? – сонный голос вдруг нарушил утреннюю тишину, и девушка обернулась к Блейзу. – Все в порядке?               – Я не знала, что ты здесь, – произнесла она и поразилась тому, как звонко прозвучал ее все еще тихий голос.               Блейз потянулся на мягком кресле и прикрыл ладонью рот, зевая. От одного взгляда на позу, в которой спал парень, Грейнджер показалось, что у нее затекли конечности.               – Только не говори, что ты все это время спал так, – поморщилась Гермиона.               – Не буду.               Девушка тяжело вздохнула и осторожно перебросила ноги через край больничной кровати. После стольких дней, когда она неподвижно пролежала в постели, движения давались с трудом, будто вместо мышц было вишневое желе.               – Подожди, – произнес Блейз за ее спиной и встал с кресла. – Я помогу.               – Я сама, – упрямо возразила Гермиона. – Можешь просто… м-м-м… постоять рядом на всякий случай.               С этими словами Грейнджер быстро соскользнула с кровати. Она пошатнулась, чувствуя, как подгибаются колени от неожиданной нагрузки, и быстро оперлась на руку Забини, которую он ей протянул.               – Как себя чувствуешь?               – Учитывая, что меня пытались убить, очень даже ничего, – улыбнулась девушка и нерешительно сделала шаг. – Я хочу сходить в душ.               – Хорошо, я тоже.               – Одна, Забини.               – О.               Гермиона медленно дошла до двери на противоположном конце ее палаты, опираясь на руку мулата. Последние шаги стали увереннее, словно ослабленные отравлением мышцы на лету вспоминали, каково это – двигаться.               – Я могу помочь, если что, – произнес Блейз, и девушка почувствовала, как при мысли, что Забини будет помогать ей раздеваться и мыться, к щекам прилил жар.               – Я позову, если мне понадобится помощь.               – Буду ждать с нетерпением, – улыбнулся Блейз, и Гермионе привычно захотелось ткнуть его локтем в бок.               Забини помог гриффиндорке зайти в ванную, перешагнув низкий порожек. Как только за ним закрылась дверь, Грейнджер сразу же двинулась к раковине, уступая желанию плеснуть холодной водой в лицо. Над раковиной висело обычное прямоугольное зеркало без рамы, слегка почерневшее по краям.               Подойдя к нему, Гермиона ахнула.               Она не могла сказать, что не узнала себя – на нее смотрели все те же карие глаза, кожа была покрыта знакомыми бледными веснушками, волосы заплетены в распушившуюся толстую косу. На этом сходства заканчивались. На правой скуле, захватывая висок и спускаясь едва ли не к линии челюсти, всеми цветами радуги красовалась гематома. Синие, фиолетовые, бордовые, зеленовато-желтые оттенки акварельными разводами украшали щеку, словно ее кожа стала палитрой художника. Эта сторона лица выглядела чуть припухшей в сравнении с бледной и впалой из-за болезни второй щекой. Гермиона тяжело вздохнула. Почему-то она была уверена в том, что лекарства, которыми ее пичкали вчера весь день, справятся не только с болью, которую вызывали повреждения на ее теле.               Она должна быть благодарна за то, что вообще жива.               Плеснув в лицо пригоршню холодной воды, Гермиона осторожно ощупала гематому, но не почувствовала ничего, кроме ощущения горячей припухшей кожи под пальцами. Возможно, ей удастся выпросить у колдомедиков мазь от синяков, которой активно пользовалась Помфри в Хогвартсе. Не то чтобы она стеснялась того, как выглядит ее лицо, но ей не хотелось вызывать у людей еще большее любопытство, за которым всегда следуют неудобные вопросы.              Гермиона включила воду в душевой, собрала пальцами подол рубашки и стянула ее через голову, стараясь не смотреть на свое тело.                             – Чувствую себя так, словно заново родилась, – бойко произнесла Грейнджер, закрывая за собой дверь в ванную. Она промакивала влажные волосы полотенцем, когда заметила, что что-то не так. Забини сидел на кресле со странным замкнутым выражения лица, не обращая на нее ни малейшего внимания, и что-то читал, подперев подбородок рукой. Девушка замерла, уставившись на так сильно поменявшегося за какие-то пятнадцать минут парня.               В этот момент, когда страх уколол Гермиону за босые ноги, она поняла, что так доверилась охране у дверей ее палаты, что даже не задумывалась, где ее волшебная палочка.               – Забини? – осторожно позвала она.               – Пришло письмо от Драко, – отозвался тихий грудной голос.               – Что-то случилось? – спросила Гермиона, скользя внимательным взглядом по палате. Боже, ну где же она?               «Акцио, палочка», – невербально взмолилась она. Древко, со стуком распахнувшее шкаф и пролетевшее через всю комнату, стремительным успокаивающим жестом опустилось в ее ладонь.               В этот момент Блейз удивленно поднял на нее воспаленные глаза.               – В твою палату пускают только по волшебному пропуску, – хрипло произнес он. – Прости, если напугал, но я бы предпочел обойтись без инкарцеро и экспеллиармусов.               – Тогда объясни мне, что случилось, – требовательно сказала Гермиона, крепче сжимая в ладони податливое знакомое древко.               – Нарцисса Малфой умерла.              

***

              Она не могла поверить, что делает это.               Она не могла поверить, что ее друзья так легко на это согласились.               Она не могла поверить, что даже Артур и Молли Уизли признали то, что Нора будет для нее небезопасна.               Она не могла поверить в то, что получила письмо от Макгонагалл, в котором директор настоятельно просила ее сделать это.               Гермионе хотелось кричать, но она лишь сильнее стиснула ладонь Забини. Ей перманентно казалось, что это какая-то ловушка. Что сразу, как она трансгрессирует, ее убьют.               Но Забини был Забини. Записка от Малфоя с вложенным к ней в конверт бархатным мешочком была подлинной. Макгонагалл писала письмо своей рукой. Артур и Молли лично пришли к ней в палату, чтобы поговорить. Друзья связались по каминной сети. Они все были настоящими, но твердили ей что-то фантастически абсурдное.               – Готова? – спросил Блейз, доставая из кармана мешочек.               Гермиона кивнула и протянула руку. Из мешочка на ее ладонь выпал маленький холодный предмет, похожий на галлеон, и узкая улица за больницей Святого Мунго вдруг завертелась, сливаясь в единый поток самых разных красок.               Когда Грейнджер открыла глаза, она уже была в Мэноре.               Она судорожно вздохнула, чувствуя, как трансгрессия привычно выбила из легких весь воздух. Темная комната кружилась перед глазами, и Гермиона пошатнулась. Сквозь пелену головокружения она различила пылающий огонь в камине, картины в серебряных рамах на стенах, белоснежный мраморный пол, очертания мебели и ковров. Гостиная была столь же великолепна, сколь незнакома.               Мерлин, спасибо, что они не трансгрессировали в ту комнату.               – Вы с ярмарки? Грейнджер, кажется, забыла стереть аквагрим.               – Привет, Пэнс, – сказал Забини и отпустил ладонь Гермионы. Из сумрака роскошно обставленной, но плохо освещенной гостиной элегантной кошачьей походкой выплыла Пэнси Паркинсон. – Тео уже прибыл?               – Он с Драко, – ответила слизеринка и скользнула пристальным взглядом по Гермионе. На той были старые джинсы Джинни и большой вязаный свитер, которые привезли Артур с Молли, и этот наряд, конечно, ни в какое сравнение не шел с элегантным домашним платьем, в котором предстала Паркинсон. – Какая неожиданность, что в наше змеиное гнездышко забралась такая кошечка. И чем только думала старуха, когда отправляла ее сюда?               Пэнси изрядно старалась, чтобы лоснящаяся фраза прозвучала как угроза, и Грейнджер в раздражении закатила глаза.               – Мэнор самый безопасный особняк во всем Лондоне, – Блейз зачем-то пояснил то, о чем Пэнси наверняка и так догадывалась.               – И с каких пор Грейнджер стала той, кого нужно защищать?               – Пэнс, ты не понимаешь…               – Это ты не понимаешь, Забини, – вдруг рявкнула Паркинсон, и от ее обманчиво ласкового голоса не осталось и следа. – Одно ее присутствие здесь в такие дни – оскорбление всему чистокровному…               – Да заткнись ты, Пэнс. Она нас не потеснит, – оборвал ее мужской голос, и в комнату вошел Теодор Нотт. Когда он подошел к горящему ярким пламенем камину, Гермиона удивленно распахнула глаза. Виски Тео были… седыми. – Все на Гриффиндоре думают, что нужно не здороваться, а пялиться? Ты тоже выглядишь не шибко здоровой, но я-то знаю, что такое приличие, – обратился к Грейнджер Тео. – Надеюсь, ты не слишком расстроишься, если тебя не встретит хозяин поместья. Он немного… не в кондиции.               – Где он? – спросил Блейз.               – У себя, – бросил Тео. – Проводи нашу высокоохраняемую Золотую Девочку в ее великолепные покои и спускайся поговорить.                             – Не обращай на них внимания, – произнес Блейз, когда они с Гермионой поднимались по широкой лестнице с резными перилами.               – Не надо учить меня, как общаться со слизеринцами, Забини, – буркнула Грейнджер в ответ. Ей было некомфортно здесь находиться. Особняк словно обжигал негостеприимным холодом, а тот факт, что ее соседями были Паркинсон, Нотт и Малфой, действительно делал его похожим на змеиное гнездо.               – Нарцисса была для нас всех как родная тетя. Семьи дружили еще задолго до нашего рождения, – голос Блейза прозвучал тускло. – Нам всем непросто, но они никогда тебе этого не покажут, потому что агрессия – лучше, чем слабость.               Гермиона помолчала. Она не испытывала сожаления, что Нарцисса Малфой умерла. Ей, в общем-то, было абсолютно все равно на это, потому что мать Драко лишь однажды на ее памяти соизволила повести себя достойно – когда спасла Гарри жизнь. Она не преуменьшала значения этого поступка, но и не возносила его в ряды подвигов, потому что, несмотря ни на что, Нарцисса Малфой всегда оставалась Нарциссой Малфой.               Грейнджер терзало другое. Ее внутренности скручивались в комок, когда она представляла, что чувствует сейчас Драко.               Он остался круглым сиротой.               Страх потерять родителей был для Гермионы тем самым, который от ужаса перекрывает доступ кислорода и заставляет кровь застыть в жилах. Она понимала, что перекладывать свои чувства на чувства Драко неправильно, но все равно ощущала, как бегут по коже ледяные мурашки при мысли, что он остался совсем один.               И она с оцепенением думала, что хочет отсрочить момент их встречи, а еще лучше – сделать так, чтобы он не наступил. Она все равно никак не сможет ему помочь. Она все равно последний человек, которого он захочет увидеть. Он все равно никогда не поделится с ней своей болью.               – Это будет твоя комната. Не знаю, какую гостевую спальню выделил тебе Драко, но разницы между ними, в общем-то, и нет, – Забини вырвал Гермиону из мыслей и открыл перед ней красивую дверь из белого дерева. – Если что-то понадобится, позови домовика, Салли или Нану.               Гермиона зашла в комнату, и в тот же момент огромная хрустальная люстра вспыхнула ярким светом, отбрасывая блики на стены.               – Я зайду к тебе чуть позже, когда поговорю с Драко, – лицо Забини омрачилось, а голос снова зазвучал глухо. – Нужно узнать, не нужна ли ему помощь с похоронами.               Боже. Есть ли что-то хуже необходимости самостоятельно организовывать похороны своей матери, когда тебе всего восемнадцать.               – Блейз, – позвала друга девушка, когда он потянулся к ручке, чтобы закрыть дверь. – Я соболезную вашей утрате.               Когда дверь наконец закрылась, Гермиона внимательно оглядела комнату, словно ждала, что вот-вот из шкафа на нее выпрыгнет армия Пожирателей Смерти, а не выходящая из головы уже двадцать минут Беллатриса Лестрейндж постучится в окно.               – Аппаре Вестигиум, – прошептала девушка выявляющее магию заклинание и снова оглянулась. Ничего в спальне не изменилось. Огромная белоснежная кровать все так же стояла изголовьем к стене, покрытой краской песочного цвета; толстый бежевый ковер распластался на дорогом паркетном полу, блестящем от чистоты. Небольшой светлый шкаф белого дерева, такой же письменный стол, удобное глубокое кресло, невысокий книжный шкаф, заполненный лишь наполовину. Гермиона заметила дверь рядом со столом и распахнула ее заклинанием: за ней оказалась ванная комната с гранитным полом.               Когда она убедилась, что нигде в ее спальне не прячутся темберасы или приспешники, она почувствовала, как усталость тяжелой ношей легла ей на плечи. Она по горло напичкана обезболивающими и прочими лекарствами, микстурами и эликсирами, только третий день, как вышла из комы, да еще и трансгрессия в виду перенесенной болезни показалась ей отнюдь не детским аттракционом. Она находится в самом защищенном в Лондоне особняке, но чувствует себя в нем так уязвимо, словно оказалась безоружной перед сотнями солдат Волан-де-Морта.               Ей следовало не слушать никого и остаться в больнице.               Она не должна быть в доме, в котором убивали десятки таких, как она. В котором ее пытали. В котором слово «магглорожденный» произносилось как самое гнусное оскорбление. В котором жил Драко Малфой, чье имя горячей патокой собиралось у нее под ребрами.               Она утром же напишет письмо Молли и сообщит, что вопреки приказу Макгонагалл поедет в Нору.               Но что, если тем самым она поставит дом Уизли под угрозу? Если темберасы захотят закончить начатое и найдут ее там? Черт!               От отчаяния Гермионе захотелось заскулить. Кажется, словно весь мир хочет, чтобы она была здесь, в месте, которое пропитано ненавистью ко всему ее существу. Отсутствие свободы, как и осознание, что это решение – по своему правильное, опоясывали ее шею петлей. Одно она знала точно – ей нужно как можно скорее восстановить силы для того, чтобы ни у кого больше не было нужды прятать ее, как беззащитного ребенка.               И ее обижало. Обижало то, что друзья так легко согласились бросить ее. Она убеждала себя, что на их месте поступила бы так же, если бы в ней нуждалась школа, пока внезапно не поняла, что не поступила бы. Не позволила бы Гарри, Рону или Джинни жить в Мэноре, потому что… потому что это неправильно даже звучит. Она бы сделала все, чтобы обеспечить их безопасность рядом с собой.               Гермиона не заметила, как начала крутить в пальцах кулон с лунным камнем, который ей подарил Гарри. Резьба «ГГРД» обжигала огнем. Сейчас от нее осталась только «Г».              

***

              Она открыла глаза, когда спальня была погружена в густую темноту, и не сразу поняла, где находится. Лишь шепнув люмос и уставившись на огромную люстру, события последнего дня напомнили ей о себе.               Она в Малфой-мэноре.               И она до сих пор жива. С ума сойти.               Гермиона не сразу поняла, что ее разбудило, пока не перевернулась на спину и не зашипела сквозь зубы от боли. Она забыла выпить обезболивающее, которое ей прописала доктор Бентли, потому что даже не помнила, как уснула. Она лишь смутно припоминала, что нашла в шкафу изумрудный шелковый халат, приняла душ и легла поперек кровати с первой найденной книгой, чтобы подождать, когда вернётся Забини.               Но Забини она так и не дождалась.               Гермиона осторожно приподняла руку с зажатой в ней палочкой, чуть поморщившись от боли из-за обширной гематомы над локтем, и прошептала «акцио, обезболивающее». Она подождала несколько секунд и повторила заклинание снова, но желанные таблетки так и не опустились ей в ладонь.               Неужели она забыла их в Мунго?               Нет, не может быть. Она точно помнила, как доктор Бентли собирала ей аптечку…               – Акцио, аптечка!               Пухлая сумочка наконец-то взлетела в воздух и опустилась рядом с Гермионой на кровать с мягким плюхом. Девушка облегченно выдохнула и села на постели, притянув аптечку к себе.               Но нужного пузырька в ней не оказалось.               И только обнаружив это, Гермиона вспомнила, как сунула баночку с таблетками себе в карман пальто, потому что принимала их, когда они с Забини вышли днем из Мунго. Как там сказала Бентли – рассеянное внимание? Очень на то похоже.               Девушка раздраженно отшвырнула аптечку на край кровати и прислушалась к своим ощущениям. Сейчас боль была вполне терпимой, но есть ли гарантия, что утром она не проснется в том же состоянии, как когда она вышла из комы, не будучи способной даже пошевелиться? Оказаться в Малфой-мэноре обездвиженной – не это ли мечта?               Как зовут домовиков, про которых говорил ей Блейз? Нэлли и... Если бы она только вспомнила их имена, она могла бы попросить их принести ей лекарство.               Но на Нэлли никто не откликался.               Со стоном отчаяния Гермиона медленно спустилась с кровати и достала из шкафа домашние туфли в цвет халата. Часы на стене в свете люмоса показывали три часа ночи, и девушка искренне надеялась, что слизеринцы давно спят или на выходе из комнаты ей сразу же повстречается домашний эльф-полуночник.               Пальто должно быть в гардеробе на первом этаже, и она может попытаться спуститься вниз и призвать его с помощью акцио. Гулять ночью по Мэнору в попытках найти гардеробную – не самая привлекательная затея, когда в поместье спят четверо слизеринцев, домовики наверняка питают к магглорожденным такую же ненависть, как и их хозяева («Хозяин», – поправила себя Гермиона), а за каждой из дверей вполне может оказаться та самая гостиная.               Грейнджер сделала люмос ярче и тихо вышла из своей комнаты. Спальня находилась на третьем этаже, и она предвкушала, как начнут ныть ее ноги и поясница, когда она станет спускаться по ступеням вниз. Воздух Мэнора был холодным и пустым. Почему-то Гермиона представляла, что в таких особняках должно пахнуть цветами или дорогим парфюмом для дома, но поместье Малфоев ломало все шаблоны.               Замерев у первой ступеньки лестницы, девушка попробовала призвать свое пальто, но заклинание отозвалось все той же ледяной тишиной. Она снова произнесла «акцио», спустившись на второй этаж, и в этот раз наконец услышала заветный звук рассекающей воздух вещи.               От радостного облегчения она едва ли не принялась обнимать пальто, когда оно мягко приземлилось в ее протянутые руки. Гематомы ныли, подгоняя девушку, и она поспешно сунула ладонь в карман, нащупав там желанный пузырек.               Она раскусила горькую таблетку и проглотила ее даже без воды, чувствуя такое счастье, что, когда из глубины восточного крыла на втором этаже послышались тихие звуки музыки, Гермионе показалось, что у нее начались галлюцинации. Она прижала пальто к груди и прислушалась – клавиши продолжали тихо, отрывочно разливаться в воздухе.               Грейнджер знала, что Блейз отлично играл на фортепиано, но был ли там сейчас Блейз? Ей так сильно хотелось с ним поговорить. Она чувствовала себя одиноко в этом большом, холодном, негостеприимном доме. Он наверняка заходил к ней, чтобы рассказать, что ей следует делать в то время, когда на похороны начнут съезжаться гости, но застал ее уже спящей.               Гермиона сама не заметила, как ноги, еле касаясь мысочками каменного пола, сами повели ее на звуки музыки. Она просто осторожно заглянет в комнату и посмотрит, играет ли Блейз или кто-то другой. А если там Пэнси, Тео или Драко, то… Что? Что они ей сделают, если увидят ее? Бросят парочку ядовитых фразочек? Гермиона воинственно сжала губы и зашагала быстрее и тверже. Она не станет прятаться от шайки слизеринцев.               Музыка становилась громче, и Грейнджер слегка сбавила скорость. Одна из дверей в холле была приоткрыта, и теплый свет, наверняка от свечей, тонкой рыжей полосой падал на каменный пол. Она остановилась и прислушалась. Фортепиано то начинало звучать, срывая тихий музыкальный поток со своих клавиш, то резко обрывалось. Девушка тихо перекинула пальто через подлокотник стоящего в холле диванчика и подошла ближе.               Она не хотела подглядывать, честное слово, не хотела. Она собиралась распахнуть дверь, показать, что она не боится никого, кто может оказаться в этой комнате, из которой звучал инструмент. Она собиралась сухо извиниться, развернуться и уйти, если не увидит Блейза.               Но она замерла, словно пригвожденная к полу, когда сквозь тонкую щель увидела белоснежные, отливающие золотом в свете свечей волосы. Увидела его пальцы, перебирающие клавиши, а потом внезапно замирающие после того, как совершили ошибку. И бледные тонкие пальцы начинали летать над инструментом снова. И снова. И снова.               И этим пальцам было больно. Гермиона чувствовала, как им больно, потому что их боль затопила ее вместе с музыкой, наконец-то прозвучавшей в барабанных перепонках чем-то цельным. Эта музыка была не о звучании. Музыка была о потере.               Она поняла, что Драко разговаривает сам с собой, источая быструю грустную мелодию из-под своих пальцев. Он разговаривал с матерью, которую больше никогда не увидит. С семьей, которой в первозданном виде у него никогда не будет.               И он играл. Играл, ошибался, снова играл, скакал, скользил по клавишам, и в каждом прикосновении его были слова. Слова, доступные лишь ему одному.               Эти слова были о потере, сожалении и о страхе. Эти слова были извинениями за то, чего он не успел сделать или сказать. Эти слова были голосом его души, которая сейчас разрывалась на части, потому что смерть – единственное, с чем человек не способен бороться. Единственное, что оставляет человека с мыслями о том, что невысказанными словами любви, отложенными извинениями и невыполненными поступками он виноват и никогда не искупит своей вины.               Она знала, что нарушает слишком интимный и не предназначенный для ее глаз момент, и сделала шаг от двери. Она собиралась уйти так же тихо, как и пришла, но инструмент вдруг взревел. Пальцы Малфоя больше не скользили – они долбили клавиши, убивали их, обвиняли их. Они пытались отдать свою боль, но инструмент отвечал лишь громкими, кричащими звуками.               Так звучит скорбь. Боже, она звучит именно так.               И Гермиона вдруг заплакала. Заплакала, потому что музыка, казавшаяся ей такой таинственно прекрасной, вдруг обернулась музыкой и ее собственной боли. Она тоже теряла близких. Она тоже больше никогда не посмотрит им в глаза, пока звуки их голосов, звучавшие раньше так громко, будут медленно стираться из памяти, словно их никогда и не существовало.               Она так боялась забыть их голоса. Больше всего на свете боялась забыть.               Когда ее близкие уходили, каждую ночь перед тем, как уснуть, она вспоминала фразы, которые они говорили ей раньше. И каждую ночь она в ужасе понимала, что их голоса звучат все тише.               Внезапно музыка замолчала, а потом послышался резкий нескладный звук – Малфой облокотился на клавиши, закрыв ладонями лицо.               Пора уходить, Гермиона. Пора уходить, пока…               Дверь тихо проскрипела, и Гермиона, словно ведомая, вошла в небольшую музыкальную комнату, тонущую в горе. Драко не обернулся.               И она осторожно потянулась ладонью к его плечу, будто боялась его обжечь. Но обжег ее он.               – Грейнджер, – прохрипел саднящий холодный голос, и Гермиона вздрогнула, отдернув ладонь, которая так и не коснулась его кожи. – Вот уж не ожидал.               Драко повернулся к ней, и она замерла под его взглядом. Он выглядел не хуже, чем в другие дни, а она наивно ожидала увидеть на его лице гримасу боли и воспаленные серые глаза.               – Чем обязан? – резко произнёс он.               Гермиона тупо смотрела на него, не находя нужных слов. Она знала, что ему больно. Она знала это, хотя он сейчас так умело это скрывал.               – Ты плачешь? – с ухмылкой спросил Малфой. Он заскользил колючим взглядом по ее лицу, наполовину скрытому волосами. – Я настолько плохо играю?               – То, что ты играл, напомнило мне кое о чем, – уклончиво ответила Гермиона и смахнула с щеки влажную дорожку. Она все еще чувствовала себя неуютно под пристальным взглядом отливающих калифорнием глаз. – Что это?               – Любимая композиция матери, – ухмылка на красивых губах вдруг стала шире.               – Мне очень жаль, – тихо отозвалась девушка.               – Не надо врать. Что она тебе напомнила?               – Мне правда жаль. Это не ложь.               Тишина, воцарившаяся после этих слов, показалась оглушающей, словно со слабослышащего сняли слуховой аппарат. Гермиона видела по вздымающейся груди, как Драко тяжело вздохнул. Он отвернулся и опустил клавиатурный клапан с тихим стуком.               – Почему? – спустя долгую минуту спросил Малфой. Он больше не смотрел на девушку, но она во все глаза смотрела на него.               – Тебе больно, – все так же тихо ответила она.               И Драко со смешком резко поднялся, заставляя Гермиону отскочить на шаг назад. Но он всего лишь взял лежащий на рояле портсигар, выудил из него трубочку сигареты и невербально поджег ее кончик.               – Не говори о том, чего не знаешь, грязнокровка, – яд, сорвавшийся с языка Малфоя, должен был полоснуть Гермиону по лицу, но лишь дал понять, что девушка попала в точку. Ведь она знала, о чем говорит.               – Я и не пыталась.               Драко промолчал. Запах скорби смешался в комнате с запахом табачного дыма.               – Спасибо, что позволил мне пожить здесь, пока Блейз… хм… будет занят. Может, я могу чем-то помочь? – сказала первое, что пришло в голову, Гермиона, чтобы разбавить вновь воцарившееся молчание.               – Сиди в своей комнате завтра, поможешь мне избежать головной боли, – грубо ответил Малфой и выдохнул сизый дым тонкой струйкой.               Гермиона поняла, что он говорит о скандалах, которые могут вспыхнуть, когда среди десятков чистокровных и полукровных волшебников вдруг обнаружится она. Она бы и без предупреждения не высунулась из спальни, потому что и ей не нужна эта головная боль.               Драко снова отвел сигарету ото рта и стряхнул пепел прямо на пол. Грейнджер невольно проследила взглядом за его красивой ладонью с длинными пальцами, которые еще несколько минут назад летали над инструментом.               – Я не знала, что ты умеешь играть.               – Я не играл, пока мать была жива, потому что не хотел радовать ее тем, что я чем-то на нее похож. Но сейчас мне уже не на кого быть похожим, поэтому… – вместо продолжения фразы – глубокая затяжка, заставившая кончик сигареты ярко вспыхнуть. От неожиданной искренности произнесенных им слов Гермиона резко подняла глаза на Драко и столкнулась с ним взглядом, пропустившим токи сквозь кончики её пальцев.               Он смотрел на нее сверху вниз сквозь приспущенные ресницы, и серые глаза пылали медью в свете горящих на канделябрах свечей. Он смотрел на нее, и вопреки той боли, которую она впервые открыто читала у него в глазах, Гермиона чувствовала, как та самая горячая патока разливается у нее внутри, заставляя ее смотреть, смотреть, смотреть в ответ. И она, поддерживая немой диалог, кричала, вкладывая свой крик в шоколадную радужку собственных глаз: я не хочу, чтобы тебе было больно, не хочу, чтобы ты это чувствовал, не хочу, не хочу, не хочу.               И она видела, что он понимает ее. Видела, что он тоже не хочет это чувствовать. Видела, что он знает, как сильно ей хочется ему помочь.               И она ведь была бы готова. Была бы готова сделать для него что угодно, чтобы забрать хоть каплю той боли, в которой тонула серебряная радужка его глаз.               – Что с твоей щекой? – глухо спросил он и потушил сигарету в пепельнице.               – Этот яд разрушает капилляры, – так же глухо отозвалась она. – Мази не помогают.               Ожесточенное выражение на несколько мгновений исказило его лицо. Словно Драко… злился?               – В Ирландии я чувствовал, когда ты чуть не умирала.               Это признание прокатилось по комнате громом, словно внезапно посреди декабря началась гроза. Ударило ее наотмашь, заставив только сейчас вспомнить о том, что Малфой носит на руке ее метку.               И она поняла, что он почувствовал ее присутствие задолго до того, как он закончил играть. И она поняла, как может ему помочь.               Как избавить его от боли на несколько минут.               Гермиона шагнула к Малфою, осторожно, словно боялась, что он сможет ее оттолкнуть. Но он не шевелился, замер, внимательно следя за ней взглядом. И тогда она протянула к нему руки, прижалась щекой к его ключице, сомкнула руки за его спиной, вдохнула его запах – дорогой парфюм с древесными нотами и табак, почувствовала, как напряглись мышцы под ее ладонями. Погладила горячую кожу на позвоночнике большим пальцем, словно прося, умоляя.               – Драко, – еле слышно позвала она. – Позволь… Не используй окклюменцию.               Его имя, произнесенное ее губами, со свистом рассекло воздух. Она никогда, никогда не обращалась к нему по имени, и ей казалось, что она вот-вот услышит над ухом его ледяной смех, который покроет инеем ее кожу. Но вместо этого она почувствовала, как расслабились его мышцы – Драко отпустил окклюменцию. И уже через мгновение его тяжелые руки притянули Грейнджер еще ближе к себе.               Она знала, помнила, что в этот момент ему должно быть тепло. Боль должна отступить, покинуть его хотя бы на несколько секунд, и Гермиона, прижимаясь к твердой теплой груди, слабо улыбнулась. Возможно, их связь – это не так уж и ужасно. Возможно, впервые это действительно то, что ему сейчас нужно.               Его ладони, касающиеся ее поясницы сквозь тонкую шелковую ткань, пускали горячие пульсирующие волны по ее телу, азбукой Морзе отстукивая неизвестные слова. И она чувствовала, как боль Драко уходит, утекает сквозь его длинные пальцы куда-то ей между лопаток. И Грейнджер тщательно собирала ее по крупицам, потому что он ей доверился. Потому что она чувствовала, что сейчас, когда она льнет к нему, впитывая его горе, – это правильно.               И она ни разу не подумала о том, что он – Драко Малфой. В том контексте, в котором думала об этом раньше.               Гермиона почувствовала, как он прижался подбородком к ее затылку, и рука его вдруг скользнула змейкой вверх и опустилась на ее волосах.               – Тебе не стоило, – горячий шепот пронесся над ее головой, заставляя девушку покрыться гусиной кожей.               – Я просто…               – Драко? – третий, лишний голос оборвал ее на полуслове. Гермиона отпрянула от Малфоя, резко оборачиваясь к двери. В проеме стояли Тео и Блейз. – Тебя зовут. Тело Нарциссы трансгрессировали в Мэнор.