Жасминовая ветвь

      Ветер гудел в ушах оглушительным ревом, развевал волосы и изо всех сил пытался содрать с Малфоя тёплую куртку. Драко потянул на себя древко метлы и взмыл ещё выше, путаясь в разъяренных воздушных потоках.              Где этот чертов снитч?              Малфой завис в воздухе, цепким взглядом осматривая пространство вокруг себя. Огромный Мэнор с высоты полёта казался не больше лачуги Хагрида. Наконец блестящее золотое тельце мелькнуло в нескольких десятках метров под ногами Драко, застыло, заигрывая трепещущими ажурными крылышками, и ринулось прочь, когда Малфой резко выкрутил метлу и спикировал к снитчу.              Игривый шарик не позволил прикоснуться к нему даже кончиками пальцев, и Драко погнался за ним, заставляя метлу набирать все большую скорость. Снитч устремился к особняку, а потом резко свернул вправо, туда, где густая поросль сосен протыкала кронами небо. Малфою пришлось снова выкрутить метлу, чтобы не врезаться в пушисто-колючие ветви. Он пролетел в метре от деревьев, наблюдая, как снитч ловко лавирует между ними.              Драко поднялся выше, не спуская с золотого тельца глаз. Снитч вдруг замер, словно прислушиваясь к звукам привычной ему погони, и Малфой, воспользовавшись его заминкой, резко опустил древко вниз, заставляя метлу на огромной скорости псевдопадения рассечь воздух. Снитч дёрнулся в сторону сосен, но Драко оказался быстрее: пальцы сжали одно из кружевных крылышек, заставляя их обмякнуть в ладони.              В этот раз было легко. Может быть его снитч пришёл в негодность? Раньше он никогда не замирал на месте больше, чем на пару секунд.              Малфой снова поднялся высоко в воздух и вдохнул морозную свежесть декабря.              Вместе с ней пришла боль.              От неожиданности Драко вскрикнул и отпустил зажатый в руке снитч. Тот победно затрепетал крыльями и улетел прочь.              Боль, внезапная, тупая, ноющая, пульсацией начала распространяться по предплечью, пока не стала обжигающе-кипящей. Она исходила из метки.              Грейнджер.              Блядство, Грейнджер!              Малфой схватился за метлу, но новая вспышка испепеляющего все живое жара пронзила тело, подобно огромной игле. Метла покачнулась под ним, словно чувствуя, что хозяин потерял управление, дернулась, своевольно рванула воронкой к земле.              Ступни едва не соскользнули с подножек. Больбольбольбольболь.              Драко обхватил ладонью древко, стараясь выровнять метлу, но боль ослепляла, пенила кровь, шумела гулом в ушах. Она выкрикивала нежеланные мысли, которые, казалось, были призваны свести Малфоя с ума.              Ее убивают, Драко.              Она умрет.              Умрет.              До земли – несколько десятков метров, а метла рвалась к промерзшему грунту, словно он был мягчайшей периной. Стиснув зубы, Малфой рванул Нимбус на себя. Если ты разобьёшься, никто ее не спасёт. Никто не узнает, кроме тебя, что она умирает, Драко.              Метла наконец-то послушалась, прекращая стремительное падение, но продолжала дрожать под Малфоем, словно угрожая ему. Ей не нужен слабый хозяин. Ей не нужен хозяин, который чувствует такую боль, словно все, что ему остаётся – лечь и сдохнуть.              Как ей сейчас. Блядство!              Драко с гортанным рыком направил древко к земле, а сам постарался сосредоточиться на легилименции. Она необходима ему, чтобы помочь ей. Ведь он обязан ей помочь. Земля маячила на расстоянии пяти метров, когда Малфой понял, что легилименция смогла притупить бурлящий в жилах жар лишь на несколько секунд. Потому что он возрастал. Потому что Драко не чувствовал даже воздушных потоков, бьющих его по лицу. Потому что новая вспышка огненной боли заставила его зарычать сквозь стиснутые зубы. Метла снова дернулась, чувствуя его слабость, и Малфой, не успевая ухватиться руками за ее отполированное древко, в одно мгновение перестал чувствовать какую-либо опору под собой. Нимбус взмыл в воздух, а Драко – полетел с высоты на землю.              Удар выбил из легких весь кислород, отпечатался на спине, затылке и локтях жестокими поцелуями. Боль от падения показалась Драко лаской – так он захлебывался распускающейся ядом меткой.              Драко поднялся на ноги так быстро, как только смог, и они сразу показались ему набитыми ватой. Пылающей блядским огнём ватой. Он постарался бежать – тело не слушалось, сопротивляясь боли, а разум продолжал орать скрипучими голосами ее имя вперемежку с глаголом, которого не должно было быть после грубого сочетания букв «Гермиона».              Умирает. Умирает. Умирает.              У него не было ни единого сомнения в этом, потому что боль была новой, раздирающей ему глотку в немом крике. И Малфой побежал. Побежал так быстро, насколько был способен, чувствуя, как вместо кислорода лёгкие наполняет адское пламя.              Ебанный Мерлин, почему он летал так далеко от поместья?              Почему он не караулил гребаный камин в своей гостиной, который соединен с домом Грейнджер? Знал же, что на нее открыта охота, знал же, что она осталась одна.              Бесконечно долгие минуты, растянувшиеся вгрызающейся в мышцы пыткой – и он у дома. Распахнул дверь так, что она с грохотом ударилась о стену, и Малфой даже не успел удивиться, как ему хватило на это сил, потому что Грейнджер умирала. И он, видимо, вместе с ней.              – Хозяин! – окликнул его домовой эльф, и его голос показался Малфою раздирающим перепонки ультразвуком. Везде – боль. Каждый шаг. Каждый вдох. Каждый звук. Потому что Грейнджер умирала, и он – с ней. Только эта мысль в каждом ударе сердца, и ничего, кроме нее.              – Хозяин! – снова закричал эльф Малфою в спину, и Драко, если бы хватило сил, швырнул бы в него Аваду. – Молодая мисс, хозяин… молодая мисс…              Развернулся – потратил целую секунду, но все же уставился на эльфийку невидящим, затуманенным болью взором.              Алое марево в радужках.              Люциферов огонь в жилах.              Сфокусировать взгляд – увидеть перед собой взволнованного домовика со слезами, застывшими жидкими кристаллами в глазах.              – Что, Нана? – слова – грубой наждачкой по горлу.              – В гостиной, хозяин! Молодой мисс нужен доктор! Нана не умеет помочь мисс!              Она в гостиной? Аппарировала? Сама?              Драко рванул вперёд, в сторону комнаты с камином, и физически, буквально физически чувствовал, как уходит из Грейнджер жизнь. Он ощущал это, потому что несравнимое с Круциатусом чувство лопающихся сосудов и рвущихся сухожилий заполняло его, подобно сосуду, разрасталось, шипело, готовилось взорваться ядовитой жасминовой бомбой.              Последнее, что он мог сейчас кроме того, чтобы переставлять ноги – слабо взмахнуть палочкой и наколдовать громовещатель. На патронус не было ни единого шанса.              – Доктору Беннету, – с трудом назвал Малфой адресата – имя преданного семейного врача – пока громовещатель следовал за ним. – Как можно скорее переноситесь в Мэнор. Умирает… человек.              Ничего добавить он не смог – дыхания едва хватало на то, чтобы его сердце продолжало отчаянно гонять по венам жасминовый кипяток.              Двери гостиной были распахнуты, и Драко сразу увидел через проем огромное красное пятно, растекшееся у камина.              Только это было не пятно.              Это была Грейнджер. Истекающая кровью.              Она перевалилась через каминный стол верхней частью тела, в то время как босые стопы зарывались в угли. Драко, игнорируя пульсирующую пелену перед глазами, заставил тело двигаться быстрее. Он рухнул рядом с девушкой на колени выпущенной из рук кукловода марионеткой, даже не морщась от удара о пол.              Мерлин.              Она распласталась на каменном полу тряпичной игрушкой: грудь не вздымалась, веки плотно закрыты, волосы, мокрые от крови, облепили ее бледное лицо. Вся ее одежда, болезненно-бордовая, исполосована широкими продолговатыми дырами, под которыми алели глубокие раны. Казалось, на Грейнджер не осталось ни сантиметра живой плоти – лишь кровь, кровь, кровь, стекающая на мрамор пола. Чистая, бесценная, ее кровь.              Рукой – резко коснулся ямочки на ее шее, прямо под челюстью, игнорируя языки пламени, загулявшие под его кожей. Нащупал пульс – прерывистую, еле заметную под его пальцами вибрацию.              Жива.              Но умирает, умирает, умирает, – вторили ему голоса в голове.              – Вулнера санентур, – палочкой провёл вдоль по искалеченному телу, от макушки до стоп. То самое заклинание, которое использовал Снейп, когда Поттер поразил Малфоя сектумсемпрой.              И боль утихла. Совсем немного, но так, чтобы Драко наконец-то смог сделать вдох. Гермиона Грейнджер все ещё умирала на окровавленном полу и без того окровавленного Мэнора.              Где чертов Беннет?!              Драко рывком поднялся.              – Мобиликорпус, – произнёс он и направил палочку на Гермиону. Ее тело плавно поднялось в воздух, а на пол шлепнулись несколько багряных капель. Драко наконец-то почувствовал его – металлический запах утекающей жизни.              А ты ведь обещал, что она будет в безопасности, Драко.              Держишь слово ты ничуть не лучше своего отца.              Малфой мотнул головой в попытке прогнать мерзкий шёпот из своей головы. Тело Гермионы перекочевало на диван, кровавым силуэтом опустилось на бежевое покрытие подушек, когда наконец-то вспыхнул синим пламенем камин.              – Драко… – сразу заговорил шагнувший в гостиную старик, но тут же изумленно замолк, когда увидел, что ступил в лужу крови, повторяющую по очертаниям человеческое тело. Что-то блестело в том месте, где только что лежала Грейнджер. Приглядевшись, Драко понял, что это было стекло. – Мальчик мой…              – Фейсум Эксплорум, – прохрипел Малфой, направив на колдомедика палочку. Все еще замерший в шоке Беннет смотрел на Драко широко распахнутыми глазами. Но его заминка длилась недолго – медик тут же торопливо прошёл вглубь комнаты, и его чемоданчик, не отставая, поплёлся за ним по воздуху.              – Она потеряла много крови, Мэттью. Скорее всего, аппарация тоже… повлияла. Я чувствую, что она умирает.              – Чувствуешь? – переспросил врач, не глядя на Малфоя. С предельной сосредоточенностью он склонился над обмякшим телом Гермионы с палочкой, выводя неизвестные Драко диагностические заклинания.              Боль, словно давшая Малфою короткую передышку после залечивающих раны чар, снова вспыхнула в клетках кожи. Она умираетумираетумирает.              – Она моя истинная, – выдохом-стоном.              Патронус в виде лабрадора неожиданно вытек из палочки колдомедика, и Мэттью торопливо произнёс:              – Третья отрицательная, два, нет, лучше три, и оборудование для непрямого. Сию же секунду в Малфой-мэнор. Безотлагательно.              Отправив патронус, доктор Беннет сразу склонился над чемоданчиком. В его проворных ладонях заблестели склянки, и он, выбрав одну из них, в ту же секунду откупорил пробку, нагнулся над лицом Гермионы и влил содержимое в ее рот, приподняв осторожной рукой ее голову.              – Бедная девочка, – прошептал врач и покачал головой. – И как?..              – Нападение, – ответил Драко. Боль снова стала недовольно униматься, но Малфой ей больше не верил.              Мэттью Беннет кивнул. Он никогда не задавал лишних вопросов – привычка, оставшаяся после работы на Пожирателей во время войны.              – Если Карли успеет, жить будет твоя истинная, – произнёс медик. Так пусть он успеет, черт возьми. – Сыворотка заменит ей кровь на десять минут, не больше. Потеря слишком большая, – Беннет снова склонился над чемоданом. – Выпей, мальчик. Выглядишь немногим лучшим, чем она.              Склянка с охряной жидкостью проплыла по воздуху и застыла перед Малфоем. Драко, не раздумывая, откупорил ее и выпил горькое снадобье до дна – он доверял Беннетту больше, чем когда-то собственному отцу.              И боль ушла.              Точнее, Драко так показалось – настолько незаметной она была в сравнении с кипящим пламенем, которое заменяло ещё секунду назад кровь и кислород.              Передышка была недолгой. Малфой скользнул по окровавленному телу ясным – больше ничем не затуманенным – взглядом, обвёл прикосновением радужек испачканное кровью красивое лицо. У неё только сошли синяки, а сейчас ее щеки покрывали три глубоких пореза, неестественным румянцем окрашивая ее кожу в алый.              И в этот момент вместо боли пришла ярость. Она облизала подбородок Малфоя и радостно зашипела, когда Драко поддался ей.              Малфой больше не смотрел на Грейнджер. Он рванул в сторону камина, когда синее пламя окутало угли, и из него поспешно выбежал растрёпанный парнишка, зажимая под мышками кучу каких-то свёртков. Он даже не взглянул на Драко, когда тот наслал на сына и по совместительству ученика Мэттью Беннета обличающее заклинание, потому что сразу же поспешил к отцу.              Карли повезло, что он успел. Потому что Малфой обязательно воспользовался бы отсрочкой перед смертью, чтобы убить каждого, кто был бы даже косвенно причастен к гибели Грейнджер.              Сознание – холодное и в то же время пылающее гневом. Драко бросил под ноги летучий порох, прошептал адрес дома Грейнджер и открыл глаза лишь тогда, когда аппарация перенесла его в ее гостиную.              Он сразу почувствовал запах крови, потому что ее кровь была везде. Не давая себе времени осмотреться, вскинул палочку – гоменум ревелио бесполезно растворилось в воздухе. Ещё один взмах – проверить защитный купол. Драко едва сдержал рвущий глотку рык, когда увидел прожженные болотно-зелёными дырами серебристые переплетения защитной магии.              – Сука!              Под эхо собственного крика Малфой перешагнул каминный стол, перепачканный алыми разводами. Повсюду было стекло. Оно напоминало цветом рубины, безжизненно подмигивало Драко и кричало: ты обещал! Малфой наступил в мешанину из крови и летучего пороха, почувствовал, как метка всколыхнулась, напоминая о боли, которую он должен сейчас ощущать.              Поджилки тряслись от злости. Мудак мог бы тысячу раз попытаться навредить Драко и наслать на него миллионы проклятий, от которых он корчился бы в муках так же, как и от смерти истинной. Но он выбирал Грейнджер.              Потому что месть в таком случае была особенно сладкой.              Потому что каждый раз, когда метка Драко орала болью об опасности, Малфой знал – это из-за него. Потому что это он должен умереть и забрать Грейнджер с собой.              Но никто. Не имел. Права. Прикасаться к ней.              Эта мысль возникла очевидной истиной в его голове. Драко двинулся вглубь дома, пытаясь отыскать хоть что-то, что даст зацепку в поисках чертова ублюдка. Он бы не убил его, если бы нашёл. Он бы заставил его страдать. Каждый день отрезал бы по кусочку его блядскую плоть, пока он станет истекать кровью. Он бы душил его Круциатусом, пока его глаза не вывалились бы из орбит, а на коже не осталось бы ни одного свободного от кровоподтеков пятнышка. Он бы сделал все, чтобы ни одна сволочь после этого даже не подумала прикоснуться к Грейнджер. К его истинной.              Он найдёт его. Он найдёт каждого, кто причастен к ее боли, и разорвёт их всех на куски. Драко клялся. Обещал себе.              Чего стоят твои обещания, Малфой?              Ее жизни. Его жизни.              Жизни его отца. Его ни в чем не повинной матери.              Жизни Ромильды Вейн.              Ему пора было возвращаться к Грейнджер и Беннетам, но ноги, подгоняемые яростью от того, что метаморфомаг не оказался в доме, несли его по деревянному полу. Найти хоть что-то. Хоть что-то, что поможет. Подскажет.              Вместо журнального столика – алое месиво из стекла, разбитый горшок с большим комнатным растением. И палочка. Палочка Грейнджер.              Почему она не воспользовалась ей? Или…              Драко осторожно склонился над древком и поднял его с пола. Оно было липкое от крови и летучего пороха, облепивших витиеватую виноградную лозу. И в тот момент, когда Малфой опустил ее в карман, он понял – он должен обратиться к Гатри. Эта мысль была на вкус как прокисшее молоко, но рациональность одерживала верх: только Министерство имело право отслеживать заклинания, которыми пользовался волшебник. Если темберас смог обойти защитный купол и воспользоваться тёмной магией с помощью палочки Грейнджер, они могли бы найти хоть какую-то зацепку.              Драко вышел из гостиной, не чувствуя под собой пола – его заменял лавой растекающийся гнев. Из-за темберасов умерла его мать. Из-за темберасов уже в третий раз могла умереть Грейнджер. Малфою казалось, что он был готов обратиться за помощью даже к Поттеру – настолько сильным было желание мести. Драко замер в коридоре напротив приоткрытой входной двери. Полоса света, пробивающаяся с улицы, озаряла деревянный пол.              Малфой прикрыл глаза и шумно выдохнул. Грейнджер сама впустила тембераса в дом. А Драко ведь предупреждал, что магия на крови надежнее, но Гермиона, как всегда, решила рискнуть жизнью ради своих неблагодарных щенков. Какое же тупое безрассудство.              Тотальная глупость.              С кухни доносилась маггловская музыка, и Драко увидел на кухонном островке блюдо с сэндвичами. Рядом с ним – недопитый чай и сахарница, а на столешнице – разделочная доска с веточками от помидоров на ней. События этого утра пазлом сложились у Малфоя в голове: Грейнджер завтракала, когда кто-то постучал в дверь, и она зачем-то впустила метаморфа, который мог быть в облике кого угодно, внутрь. Почему она не воспользовалась обличающим?              Снова – злость. Только в этот раз направленная не на темберасов – на Грейнджер. Знала же, что на неё охотятся, но даже не попыталась принять необходимые меры тогда, когда они были важнее всего.              Он не позволит ей вернуться сюда. Не после того, как она разрушила чары согласия и впустила метаморфомага, как самого почетного гостя. Он мог бы вернуться в любой момент, а Драко снова мог оказаться слишком далеко.              Малфой поднялся по лестнице на второй этаж. Дом пахнул Грейнджер – чистотой и жасминовыми духами. Казалось, она все ещё была здесь, словно только что пробежала по ступеням, настолько знакомым и понятным был ее запах. От него возникало незнакомое чувство в груди, похожее на тупую, тянущую боль, по-мазохистски приятную. Она захлестнула Драко с новой силой, когда он, миновав, судя по всему, спальню родителей Грейнджер, остановился на пороге светло-сиреневой комнаты с незаправленной кроватью у противоположной от входа стены.              Драко хотел сделать шаг, но скрипящий язвительный голос в его голове шептал ему, что он не имеет права. Не имеет права переступать порог ее комнаты, потому что он в ней чужой. Поттер, Уизел или даже Блейз, наверное, и не задумались бы, вторглись бы в пропахший жасминовым цветом воздух, смяли бы одеяла и простыни, хранящие отпечатки ее тела, переставляли бы бесчисленные книги на бесчисленных полках, но для Драко – это его первое нерациональное «нет». Он просто не мог, лишь догадываясь, почему.              Потому что она провела здесь лучшие моменты своего детства, пока ты обзывал ее грязнокровкой.              Потому что здесь она оплакивала друзей, а ты был Пожирателем Смерти.              Потому что на пробковой доске фотографии с ее лучшими воспоминаниями, а ты приложил руку к худшим.              Потому что она бы убила тебя, если бы узнала, что ты осквернил своим присутствием ее по-детски сиреневую спальню.              Потому что ты не успел.              Драко не дышал. Взгляд метался по маленькой уютной комнате, а Малфой продолжал стоять на пороге. Он поднялся сюда, чтобы собрать для Грейнджер ее вещи, но понял, что ему следует попросить об этом Блейза. Он не войдёт, пока она не попросит.              Взгляд задержался на знакомом томике «Поющих в терновнике», и Драко уже поднял палочку, чтобы призвать его, но вместо этого захлопнул дверь сиренево-недоступной спальни.              

***

      

      Осколок стекла со стуком упал на металлический медицинский поднос.              Малфою казалось, что он был трехсотым по счёту. Разве может человеческое тело вмещать так много?              – Зря вы применили Вулнеру, Драко, – пропыхтел Беннет за ширмой. – Пришлось заново вскрывать все ее порезы, чтобы достать стекло.              – Ты говоришь это в третий раз, пап, – одернул отца молодой Карли. Юный врач обогнул ширму, возведённую прямо посреди гостиной, и посмотрел на Драко. – Ей нужен постоянный медицинский контроль, мистер Малфой.              Драко пожал плечами.              – Я заплачу.              – Вы не совсем поняли, – замялся Карли Беннет. – Девушку следует поместить в больницу святого Мунго. При всем уважении, создать необходимые условия в вашем поместье будет…              – Карли! – рявкнул из-за ширмы Мэттью. – Лучше просто помолчи. В какой комнате ты хотел бы оборудовать палату, Драко?                     

***

      

      – Так и знал, что найду тебя здесь, – произнёс тихий голос за спиной у Малфоя. Драко обернулся.              – Как она?              – Они закончили. Состояние стабильно херовое, и вряд ли она придёт в себя ещё несколько дней. Беннет использовал сильную магию при переливании, так что Грейнджер пробудет без сознания, пока кровообращение полностью не восстановится. Видел, сколько стекла они из неё вырезали?              Малфой кивнул и снова посмотрел на мраморную могильную плиту. Когда сойдёт снег, на ее месте восстанет скорбящий ангел, и Драко клялся, что он будет настолько прекрасным и напоминающим мать, что никто даже не посмотрит в сторону помпезно украшенной могилы Люциуса. Эти мысли были ребячеством. Тем, что не должно занимать голову Малфоя, но он продолжал об этом думать. Продолжал обвинять отца.              Ведь если бы не отец, Нарцисса была бы жива, Грейнджер сейчас сидела бы в провонявшей кухней Дыре, а он, Драко, если бы и узнал о существовании темберасов, то принял бы их за старую детскую сказку. Отец заслужил прощение сына на своих похоронах, но сейчас, спустя полгода, снова стал тем, кто не сможет вымолить его, даже явись он перед Драко во плоти.              – Как думаешь, она бы одобрила вас с Грейнджер? – спросил Забини и с нежностью провёл кончиками пальцев по мрамору. Драко знал, что Нарцисса заменяла Блейзу мать, когда миссис Забини уносилась в очередное свадебное путешествие, бросая сына на попечение друзьям семьи. Нарцисса всегда была рядом. Всегда относилась к Блейзу с той же ласковой любовью, что и к Драко, словно пыталась компенсировать все, что забывала дать Забини его мать.              – Нас с Грейнджер?              – Ты понял, о чем я.              Нет. Не понял.              – Не думаю. Мама пеклась о традициях.              – И разве она бы…              – Блейз, – устало выдохнул Малфой. – Не сейчас. Ты спрашиваешь бессмысленную херню.              Забини в последний раз молча коснулся именованного Нарциссой Малфой камня и опустился на скамейку. Он вынул из кармана металлическую флягу и протянул ее Драко, но тот покачал головой.              – Беннет накачал меня каким-то зельем, которое заткнуло метку. Если оно несовместимо с алкоголем, не хочу потом корчиться рядом с Грейнджер.              – И надолго оно?..              – Не знаю. Пока терпимо.              Боль, разумеется, была – мерная, назойливая, но на неё легко можно было махнуть рукой. Драко снова впился взглядом в графичную букву «н» на могильном камне – именно она сейчас ощущалась сущей пыткой. Мать, волевая, но понимающая, не преследовала Малфоя удушающей скорбью. Она приходила тогда, когда он ее пускал.              Как сейчас.              Потому что Драко казалось, что, раз он позволил окутать его тело болью, злостью, жаждой мести и страхом, то и Нарциссе он должен позволить напомнить о себе холодными поцелуями чувства потери. Он практически ощущал их на своём лице – прикосновения окоченевших губ к его коже.              – Есть закурить? – прохрипел.              Блейз звучно усмехнулся: Драко знает же, что он не курит. Но все же достал из кармана пальто полную пачку сигарет.              Потому что – друг.              Потому что это нужное. Необходимое. Назойливо-желанное и ещё сотня удушающих скорбью «Н».              Сигарета в замёрзших пальцах – убивающее лекарство. Презренное, но всегда помогающее. Вдохнул горькие пары и услышал, именно услышал, как мать улыбнулась и качнула головой. Не увлекайся, сынок.              Ледяные поцелуи превратились в укусы – скорбь проникла в кожу вместе со впивающимися в неё зубами. И даже метка заткнулась, потому что благоговела перед древним, перед неудержимым, перед так-охуительно-болезненным. Перед скорбью.              Он сирота.              Эта мысль – невырвавшимся нервным смешком и болью в подреберье. Ему нет и двадцати, а он – сирота.              И как, наверное, хотелось бы, чтобы месть завершилась, чтобы Драко – обратно, или впервые, – к матери и отцу. Туда, чему даже названия нет, потому что все они выдуманы людьми. Туда, которое может оказаться пустотой и сном без сновидений, потому что пустота на то и пустота. Туда, где, наверное, ещё есть что-то, оставшееся от семьи.              Именно сейчас – нужной. Почему-то.              И Драко, так отчаянно отрекавшийся в подростковых истериках от своей фамилии, почувствовал, что все его существо – Малфой. От костного мозга до кончиков ногтей – Малфой.              Ведь на похоронном мраморе – Нарцисса Малфой, а не Блэк. И даже Люциус подмигивал могильно-каменным родовым именем, потому что от Малфоя не отмоешься. Это то, что внутри. Навсегда. Высечено на мраморе, высечено в мозгу, высечено в каждом вдохе и выдохе. И если воссоединение с семьей должно быть между двух могил, а не в тёплых объятиях, которых Драко так и не узнал, значит это – нужно.              

***

      

      Она простонала во сне, и метка Драко тут же наполнилась болью – привычной настолько, что она утомляла. Он зашёл в спальню Грейнджер для того, чтобы сменить Карли Беннета, пока тот обедал, опустился в кресло напротив постели, раскрыл на коленях первую попавшуюся книгу из библиотеки, но все, что он видел последние двадцать минут – ее лицо.              Драко избегал присутствия в этой комнате, потому что все, что он мог делать, это смотреть. Безэмоционально, бессмысленно, безостановочно смотреть. Гермиона испытывала боль – Мэттью Беннет предупреждал, что чем быстрее станет иссякать его магия, тем больше Грейнджер начнёт страдать. Раны от сектумсемпры и разбитого стекла, которые покрывали все ее тело, не были залечены и заживали по-маггловски медленно. Драко пытался возмутиться, потому что требовались всего лишь несколько мазей и заклинаний, чтобы порезы затянулись, но Беннет быстро привёл его в чувства: избыток колдомедицины так же опасен, как и ее недостаток.              Карли утверждал, что Грейнджер придёт в себя в ближайшие часы, поэтому Драко то и дело бросал взгляд на циферблат на стене. Он не хотел, чтобы он был первым, кого она увидит, когда проснётся. На эту роль гораздо больше подошли бы Блейз, Беннеты или даже Нана, но не он. Грейнджер никогда не будет с ним предельно честна и сделает все, чтобы показать, что воспалённые раны кажутся не большей неприятностью, чем разодранные от падения колени.              – Хозяин? – вкрадчивый голос домового эльфа развеял тишину. – Нана может сменить вас, хозяин. Доктор Беннет научил Нану, какие лекарства нужно дать молодой мисс, если она проснётся.              – Ты всю жизнь лечила мою семью, Нана, – с усмешкой ответил Малфой. – Ты и без Беннета все знаешь.              Эльфийка смущенно прижала большие уши к лицу, но тут же встрепенулась, когда с кровати Грейнджер снова послышался тихий стон.              – Я пока посижу. Сходи, отправь лучше письмо.              Драко достал из внутреннего кармана пиджака конверт и едва ли не брезгливо протянул его Нане. Письмо было адресовано Поттеру – а это знак того, что жизнь Малфоя точно летела под откос. Шрамоголовый придурок, не сумевший даже попасть в дом Грейнджер из-за чар согласия, расходовал пергаменты, строча Драко письма. Сначала они были полны угроз, а после до смешного настойчивых просьб послать Поттеру порт-ключ в Мэнор для того, чтобы он со своей ржавой шайкой смог навестить Гермиону.              И Драко – просто сдохнуть на месте – согласился.              Потому что привести к Грейнджер ее дружков было единственным способом заставить ее остаться в Мэноре.              – Другие письма не приходили, Нана? – спросил Драко, когда эльфийка уже собралась аппарировать с конвертом.              – Нет, хозяин. Если Нана примет почту, Нана сразу передаст ее хозяину, – отчеканил домовик, и Малфой кивнул.              Он ждал письма от Гатри, потому что ещё вчера утром встречался с инспектором и его подчиненными в доме Грейнджер. Ботт, забирая палочку Гермионы, обещал, что будет держать Малфоя в курсе всех деталей расследования, но Драко понимал, что это были пустые слова. Гатри предпочитал обмен – информацию на информацию, поэтому все, что оставалось Малфою, это ждать, когда инспектор назначит дату очередного допроса.              В доме Грейнджер, наверняка, до сих пор работали следователи, собирая в защитных куполах остатки магических отпечатков от произнесённых метаморфомагом заклинаний. Блейз, как Драко и просил, собрал некоторые из вещей Гермионы, которые могли бы ей понадобиться в ближайшее время, и теперь роман в светло-желтом переплете лежал на прикроватной тумбе рядом с дюжиной пузырьков всевозможных лекарств. Малфой несколько раз непроизвольно бросал на него взгляд, но тут же снова устремлял невидящий взор на осунувшееся бледное лицо.              Гермиона Грейнджер была красива и некрасива одновременно. Она, слегка угловатая, была противоположностью привычным для Драко стандартам женской красоты. Под них идеально подходила Пэнси – мягкая, пышная, яркая.              Но Грейнджер была другой. Не-Паркинсон, и Драко почему-то это нравилось. Ее внешность пестрила контрастами: острые углы ее тела удивительно сливались в плавность линий, бледная кожа, подобно мольберту с разбрызганной краской, покрыта россыпью веснушек и мелких родинок; глаза, принадлежавшие в прошлой жизни лани, поражали резкостью и глубиной взгляда под густыми тёмными ресницами. У неё были недостаточно пухлые губы, но их поцелуи – всегда мягкие. Грейнджер была маленькой, хрупкой, но решительно твёрдой. Она была податливой, но неприкасаемой.              Именно поэтому Драко так отчаянно хотелось прикоснуться.              Она судорожно вздохнула, попыталась перевернуться на бок, но со стоном снова обмякла на простынях. Малфой встал, положил книгу на стул и вышел из спальни.              

***

      

      – Карли дал ей снотворное, – Блейз вошёл без стука и плюхнулся на кровать Драко.              – Лучше бы он дал ей заживляющее, – буркнул Малфой.              – Нельзя, пока не иссякнут остальные заклинания. Ты же знаешь.              Драко промолчал. Грейнджер была в сознании, если можно было так назвать моменты, когда она просыпалась и морщилась от боли и невозможности пошевелиться, уже почти сутки, но Беннеты упорно отказывались давать ей обезболивающее или заживляющие мази. Магия, которую Мэттью использовал при переливании крови, вынуждено была такой сильной, что вступила бы в контрреакцию с любыми другими заклинаниями колдомедицины. Малфой сам не понимал, почему его это заботит – ведь жизни Грейнджер больше ничего не угрожало, а значит, и жизни Драко тоже.              Он просто чувствовал, как уже обосновавшаяся в мозгах злость пламенем опоясывает его грудь, когда думал о том, что Грейнджер все время испытывает боль.              – Ты не хочешь сходить к ней сам? А то я начинаю чувствовать себя почтовым голубем.              Драко в раздражении мотнул головой.              – Не начинай, Забини. Я не вижу в этом смысла.              Блейз фыркнул.              – Такое себе гостеприимство, дружище.              Малфой поджал губы и промолчал. То, что Грейнджер находилась в Мэноре, не имело ничего общего с гостеприимством Драко. Это была вынужденная мера.              – Ты ответил на приглашение Дафны? – перевёл тему Малфой.              – Пока нет, – Забини вырвал из-под спины Драко подушку и сунул ее под голову. – Думаю, что откажусь.              Малфой удивлённо вскинул брови.              – Не из-за Грейнджер, я надеюсь?              – Драко, – серьезно произнёс Забини и слегка приподнялся, чтобы взглянуть другу в глаза. – Я не смогу быстро трансгрессировать из Монако, если что-то случится. За портключом придётся ехать во Францию.              – Мерлин, Забини, ты рассуждаешь, как наседка. Тебя укусила мать Уизли? – Малфой состроил гримасу отвращения. – Не неси херню. Если ты готов положить жизнь на охрану Грейнджер и отказаться от каникул в Монако, то у меня для тебя плохие новости.              – Какие же?              – Ты просто кретин.              – Что-что? Мне послышалось, или это сказал человек, который боится зайти поздороваться с лежачей гриффиндоркой?              Драко ударил Забини в плечо, и мулат ответил ему тем же, пародируя их детские потасовки.              – Ей и так сейчас херово, Блейз, а я не слишком похож на аниматора или сестру милосердия.              – Ты же к ней не с Круциатусом придёшь, придурок.              – Блейз.              – Твои догонялки уже в печенках, Малфой. Ты догонишь, только когда сам Мерлин придёт и скажет, что ты заебал метаться между «О-о, Гермиона» и «Мерзкая грязнокровка, мерзкая метка и мерзкое всё».              – Ты лезешь не в своё дело, – одернул друга Драко.              – Это мое дело только тогда, когда ты со мной согласен? – прыснул Забини. – А когда тебе мозги вправляю, то сразу не мое? Знаешь что, я отвечу на приглашение Дафны, а ты не обделайся в штаны, когда останешься один на один с больной волшебницей, у которой даже палочки нет.              – Ты же знаешь, почему я не хочу ее видеть, Блейз, – неожиданно серьезно ответил Малфой. Он врал – он хотел так сильно, словно каждая клетка его тела была крошечным магнитом, которая тянула, манила, звала убедиться, что с Грейнджер все в порядке. Он хотел ее.              Забини тяжело вздохнул.              – Ты думаешь, что это она не захочет тебя видеть. У тебя серьезно проблемы с головой, Драко. Может, пора обратиться в Мунго, м? Посетить психолога, проработать травмы?              – Блейз, – снова одернул Забини Малфой. У него не было и толики сил, чтобы попытаться ответить другу. В частности, потому что он был прав.              – Ладно, – сдался мулат, но Драко различил довольную интонацию в его голосе. – Когда приедут Поттер и Уизли?              – Завтра к обеду.              – Позволишь им остаться в Мэноре?              – Скорее спалю поместье.              – А если Грейнджер попросит?              – Будут трансгрессировать по портключу каждый раз, когда она захочет их видеть, – Драко пожал плечами. – Мэнор – это не приют для нищих.              Забини фыркнул и поднялся с постели. Одернул задравшуюся футболку, пригладил ладонью короткие кудри.              – Я возвращаюсь домой и напишу Дафне, что мы едем. Зайди к Грейнджер сегодня вечером, я договорился с Карли отпустить его домой.              Драко хотел возразить, что можно попросить об этом Нану, но промолчал. В сопротивлении действительно больше не было смысла.              – Не отталкивай Дафну, Блейз, – только и сказал он.              – Не тебе раздавать такие советы, дружище.              

***

      

      Боли было так много, что Грейнджер казалось, словно она ею задыхается. Боль смешивалась со страхом, с презрением к самой себе, с тревогой, с гуляющим в венах маггловским снотворным, с яростью. Голова – тяжелая, набитая ватой, а мысли спутанные, хаотичные, погонишься за ними и ни одну не сумеешь ухватить. Она устала умолять молодого колдомедика по имени Карли дать ей обезболивающее и лишь заскулила от собственной слабости, когда врач оставил ее одну.              Уже завтра он начнёт залечивать ее раны, а пока Гермионе приходилось лежать, боясь пошевелиться, потому что каждое движение тут же отдавалось болью в разорванной, воспалённой коже. Эта пытка была хуже Круциатуса – ей не было начала, как и не было конца. Грейнджер спала почти все время с момента, как пришла в себя, и снова начала проваливаться в сон, когда услышала, как приоткрылась дверь ее спальни и чья-то твердая поступь отлетела от пола. Видимо, она совсем потеряла счёт времени, потому что ей казалось, что Карли ушёл всего несколько минут назад.              Шаги колдомедика стихли, а затем Гермиона услышала, как Карли пододвинул свой стул ближе к кровати. Деревянные ножки слегка заскрипели, казалось, всего в нескольких сантиметрах от изголовья постели, и, если бы Грейнджер была способна думать хоть о чем-то, кроме боли, вынуждающей скорее уснуть, она бы смутилась тому, что врач сидел так близко. Зашелестел больничный халат, и Гермиона глубоко втянула носом воздух, готовясь наконец-то провалиться в сон.              Только воздух пахнул иначе. Не мэнорской стерильностью и лекарствами.              Это был запах пряной древесины и хвойного леса после дождя. Ее любимого мужского парфюма, название которого она так и не узнала.              Это был Драко.              Следовало лишь плотнее запахнуть веки, не поддаваясь ускоряющемуся пульсу, но ресницы сами вспорхнули, впустили к зрачкам потоки слабого света. И взгляд столкнулся с радиоактивной серостью опасного металла, показавшегося сейчас двумя гранями боли – удушающего страдания и мазохистского наслаждения.              – Привет, Грейнджер.              Гермиона моргнула, отвечая. Не сводя взгляд. Платиновые волосы отливали серебром в холодном свете единственного Люмоса, гладкая кожа казалась почти белой, контрастируя с неизменно чёрной рубашкой. Она была уверена, что с Драко что-то случилось, ведь он не пришёл, когда был нужен там, в ее доме. Он ни разу не зашёл проведать ее, хотя Блейз провёл с ней целый день. Забини почти все время молчал – Гермиона то и дело засыпала, пытаясь спрятаться от кричащих миллионами нервных окончаний ран, но он все равно был рядом. Именно он, как думала Грейнджер, и нашёл ее после аппарации в Мэнор. Драко же она видела впервые, и его здоровое, красивое лицо вдруг вызвало беспомощную злость – он мог бы помочь ей, потому что метка должна была дать ему понять, что что-то не так. Он мог бы, ведь именно он громче всех кричал о ее безопасности.              Она ведь почти начала ему доверять.              – Твоя палочка на экспертизе в Министерстве. Они вернут ее сразу же, как только ты поправишься достаточно, чтобы дать показания.              Палочка. Гермиона даже не думала о том, где ее палочка – настолько далекими все прежние мысли были от мыслей о боли. Она продолжала смотреть на Драко, даже сквозь призму злости, с отчаянием признавая, что что-то внутри радуется его присутствию.              – Карли сказал, что завтра утром он начнёт заживлять раны. К вечеру ты должна перестать чувствовать боль, а через пару дней не останется даже шрамов.              Целые сутки. Гермионе снова захотелось глупо, безутешно захныкать – это слишком долго. У неё не хватит сил. Нужно уговорить Карли дать ей тройную дозу снотворного, потому что иначе у неё не будет ни малейшего шанса остаться в здравом уме до следующего вечера.              Малфой, словно заметив перемену в ее лице, снова стал сверлить взглядом тёмные радужки.              – Тебе очень больно, Грейнджер? – голос бархатный, тихий. Казалось, от него даже больнее – вот только это невозможно.              – Даже во сне, – хриплым шёпотом неокрепших связок, звучащим пергаментным шорохом в сравнении с голосом Драко. Сдаться – наплевать на гриффиндорскую твёрдость, потому что отрицание боли было бы отрицанием существования Луны.              – Прости, Грейнджер. Я летал далеко от поместья, когда метка… Я не успел вернуться.              Драко Малфой оправдывался, хоть и звучал предельно равнодушно – и это было обухом по и так затуманенному рассудку. Он пытался ей помочь.              – Почему ты впустила его? Кем он был?              Гермиона, словно от удара, прикрыла глаза. Ей не хотелось думать. Не хотелось вспоминать.              – Нана, – выдохнула она и отвернула голову от Драко, показывая – достаточно. Ему пора замолчать.              Малфой судорожно вздохнул. Она должна была сказать ему. Сказать, что метаморфомаги аппарируют, потому что умеют перенимать способности магических существ. Антиаппарационные куполы не действовали на домовых эльфов – иначе последним было бы неудобно прислуживать. Темберасы пользовались этим, обходя и защитную магию Хогвартса, и ее, Грейнджер, дома. Если на Мэноре недостаточно заклинаний, тогда… Нет. Остановись. Не думай.              – Посмотри, – прошептала Гермиона. Возможно, она пожалеет – но сейчас это решение было непоколебимым. Драко должен был знать это, а у неё не было сил ему рассказать.              – Ты уверена? – бархатно-мягко переспросил Малфой. Грейнджер снова повернулась к нему, и это было ее «да».              Драко не медлил. Он пододвинул стул вплотную к изголовью кровати, слегка наклонился вперёд, заглядывая Гермионе в глаза. Серая радужка мазнула по лицу привычным холодом, и невербальный Легиллименс ворвался в неподготовленное сознание Грейнджер с легкой болью, почти незаметной от пульсирующего Сектумсемпрой тела. Гермиона больше не видела лица Драко: ее собственные воспоминания закружились кинолентой перед глазами, пока Малфой искал то, что ему было нужно. Он застопорился, когда увидел собственное лицо, так искренне названное в ее голове красивым, отбросил это воспоминание, пробираясь через миллионы мыслей о боли. Гермионе захотелось закрыть глаза, но это не помогло – пока Драко был в ее сознании, она бы видела то же, что и он. Наконец, Грейнджер увидела свои окровавленные руки над углями в камине, брошенный летучий порох, услышала свой шёпот. Воспоминания кружились, как в перемотанной видеокассете, пока перед глазами не застыла в дверях родительского дома Нана, прижимающая уши к лицу. Драко остановился. Методично пересмотрел события того утра, когда Гермиона совершила страшную ошибку. Малфой впитывал каждую деталь, а Грейнджер старалась не вникать, сбежать из собственного разума, лишь бы снова не переживать нападение. Она снова видела, как Люпин взмахивает палочкой прямо над ее телом, и по коже начинает струиться горячая кровь; ей до панической дрожи захотелось выбросить Малфоя из своей головы, но она сдержалась. Он должен был досмотреть. Должен был понять то, что поняла она, когда Нана, наплевав на антиаппарационный купол, щелкнула пальцами и бросила Грейнджер истекать кровью на полу.              Смотреть эти воспоминания было, как раз за разом прокручивать на экране самый страшный момент из фильма ужасов. Она снова увидела свои руки на полу, попытки зачерпнуть дрожащими ладонями горстку окровавленного летучего пороха, когда воспоминания потухли, словно кто-то нажал кнопку на пульте от телевизора. Гермиона судорожно вздохнула и лишь через мгновение поняла, что Драко все ещё был внутри ее сознания, затаился где-то вдалеке от воспоминаний, обнаруживая себя лишь холодком в ее мозгу. Она распахнула глаза, но стул, на котором сидел Малфой, оказался пуст.              И лишь когда прогнулся под весом чужого тела матрас, Грейнджер поняла, что намеревался сделать Драко. И ей захотелось зарыдать. От благодарности. От предвкушения облегчения. От того, что он собирался забрать ее боль. И она была уверена, что не пережила бы сейчас своей неправоты.              Гермиона почти не дышала, когда слегка натянулось одеяло слева от неё, и Драко медленно опустился на подушки. Его запах снова пробрался в лёгкие хвойной терпкостью, и Грейнджер медленно повернула голову к Малфою. Встретилась взглядом с обжигающим серебром, чувствуя на лице горячее дыхание, срывающееся с убийственно близких губ.              «Пожалуйста», – мысленно умоляла она, и он услышал.              – Прости, – прошептал он, и морщинки горечью собрались между его бровей. Коснулся ладонью ее лица, стёр неожиданную влагу со щёк шелковым прикосновением пальцев. Отпустил окклюменцию – и Грейнджер почувствовала, как в ту же секунду ушла боль. – Прости меня, Грейнджер.              Жасминовый жар метки, казалось, подсветил золотом каждую клеточку тела, окутал тёплым убаюкивающим коконом. Гермиона вздохнула – свободно, глубоко, без боли. Потянулась ближе к горячей ладони, не ощущая сопротивления в порезах, почувствовала, как поглаживанием заскользила вторая рука Драко в ее волосах. Метка отдавалась в венах не пульсирующими, гоняющими страсть волнами, как в Башне старост; она успокаивала, впитывала в себя по крупицам боль, тревогу и страх. Гермиона почувствовала, как накатила долгожданная сонная истома, поманила ее пальцем, обещая покой.              Драко осторожно придвинулся ближе, стараясь не задевать бинты. Грейнджер тут же решительно прильнула к нему, беззастенчиво положила голову на тёплое плечо, вдохнула знакомый запах. Словно все это – правильно. Старалась не думать о том, что без метки тело взвыло бы адской болью, но жасмин удивительной магией отбрасывал эти мысли, не позволял им укорениться в сознании. Малфой был сейчас в ее крови, в ее коже, в ее легких. Он был шумными морскими волнами, акварелью алеющими в свете закатного солнца. Он был морем, которое обжигает холодом, а потом, когда привыкаешь, дарит тепло и тянет на глубину. Драко забирал ее боль, как когда-то она забирала его.              – Я клянусь, что убью их, Грейнджер. Всех до единого.                     

***

      

      – Малфой не обижает тебя? – строго спросил Рон, но от формулировки его вопроса Джинни хрипло хихикнула.              Гермиона зарделась и помотала головой, радуясь тому, что друзья не умеют читать ее мысли. Не расскажешь ведь им, что она проснулась посреди ночи, лёжа на плече у Драко Малфоя, который подарил ей несколько часов спасительно-спокойного сна. Магия истинных остаточно продолжала бурлить под кожей несмотря на то, что Драко, уснув, выскользнул из сознания Грейнджер, и Гермионе хватило времени, чтобы безболезненно переместиться на свою подушку и снова погрузиться в сон под звуки тихого глубокого дыхания рядом. Утром Малфоя уже не было.              – Ты только скажи…              – Я почти с ним не вижусь, – перебила Рона Гермиона и осторожно переложила ноги поудобнее. Она уже могла сидеть в постели и даже немного двигаться – Карли поработал отлично, и каждый порез прямо сейчас затягивался под толстым слоем заживляющей и обезболивающей мазей. – Пока мне здесь спокойно, Рон. Не переживай.              Грейнджер взяла из коробки, привезённой друзьями, ещё одно шоколадное печенье, стараясь не морщиться от тянущего ощущения в искалеченных осколками ладонях. Молли Уизли, казалось, считала, что в Мэноре Гермиону морят голодом – так много угощений она передала.              – Есть какие-то новости о расследовании? – спросил Поттер с набитым ртом. Друзья развалились на кровати Гермионы, и Грейнджер старалась не думать о том, сколько крошек от печенья уже успело покрыть одеяло.              – Не знаю, – девушка пожала плечами. Шоколадные капли, подобно амброзии, медленно таяли на языке. – Спроси у Малфоя.              Гермиона специально метнула взгляд на Поттера, чтобы посмотреть, как изменится выражение его лица после того, как она произнесла фамилию Драко. Но ни один мускул на лице Гарри не дрогнул, и друг лишь кивнул, быстро посмотрев на Джинни. Уизли еле заметно мотнула головой.              – Что-то не так? – уловив недосказанность в жестах друзей, спросила Грейнджер.              – Нет, – слишком быстро ответил Поттер. – Все в порядке.              – Гарри, может все-таки… – подал голос Рон.              – Нет, – так же резко оборвал его парень.              Гермиона с непониманием следила за короткой перепалкой. Отложила печенье обратно в коробку и скрестила на груди руки.              – Гарри Джеймс Поттер, – спокойно произнесла она, сверля взглядом лицо друга.              – Тебе нужно восстановиться, Гермиона, – ласково пролепетала Джинни, словно успокаивала разбушевавшегося ребёнка.              – Я уже восстановилась, – возразила Грейнджер. – Заживляющая магия действует в течение нескольких часов, если вы вдруг забыли. К вечеру останутся только шрамы.              – А я сразу говорил, что так будет, – Рон довольно фыркнул, впитывая поучительные нотки в голосе подруги кожей. – Только это не хорошие новости, Герм.              Гермиона тяжело вздохнула. Она и не рассчитывала на хорошие новости.              – Ладно, – сдался Гарри. – Валяй.              – Папа ведь работает в Министерстве, – начал Рональд, с достоинством выдерживая недовольный взгляд сестры на своём лице. – Он совершенно случайно оказался в Отделе магического правопорядка, потому что помогал поймать сбежавшего заколдованного книзла. Какой-то волшебник зачем-то приделал ему драконьи крылья, ты представляешь? Папа сказал, что кот чуть не снес ему голову, когда пролетал…              – Ро-о-он, – протянула Джинни и демонстративно закрыла лицо ладонями.              – В общем, он совершенно случайно подслушал разговор между двумя подчиненными Гатри, – продолжил Уизли, заговорщически подчеркнув голосом ненамеренность произошедшего. – Они готовят дело против Малфоя, Герм. Хотят повесить на него убийство Нарциссы и сообщничество в нападении. Это все, что услышал папа, и мы думаем, что они находят подозрительным, что Малфой сам помогал устанавливать защиту на твоём доме и не явился, когда на тебя напали.              – Ты, кстати, знаешь, почему он не перенесся к тебе? – спросил Гарри, пытаясь звучать равнодушно, но Гермиона все равно уловила подозревающие интонации в его голосе.              – Он сказал, что летал на метле далеко от поместья, когда на меня напали. В любом случае, ему будет достаточно просто показать свои воспоминания, чтобы…              – Недостаточно, – перебила Джинни. – Все знают, что после Снейпа Малфоя обучала окклюменции сама Лестрейндж. Он может с легкостью подменить воспоминания, если захочет. Они не смогут стать его алиби, Герм.              – Это же просто чушь, – пробормотала Грейнджер, широко распахнутыми глазами скользя по лицам друзей. – Ладно я, но пытаться повесить на него убийство матери… Какие у них могут быть доказательства? Это же возмутительно!              – А ты уверена, что он?..              – Гарри! – слегка подняла голос Грейнджер.              – Она умерла при странных обстоятельствах, – пожал плечами Поттер.              – Она нарушила непреложный обет!              – Тебе это Малфой сказал?              – Гарри, прекрати! Как ты можешь предполагать, что он способен убить свою мать?! – вклинилась в спор Джинни. Она перевела взгляд на Гермиону и спокойно произнесла: – Предупреди Малфоя, пока Гатри не сфабриковал улики. Папа думает, что у него с Малфоем свои счёты.              Гермиона покачала головой и сжала пальцами виски, пытаясь переварить услышанное. Конечно же у Гатри были счёты с Малфоем, но она даже подумать не могла, что инспектор готов зайти так далеко. Беспокойство собралось в подреберье колючим комком. Она сможет попытаться доказать, что Драко не имеет отношения к нападениям, но если Гатри действительно постарается повесить на Малфоя убийство матери, у последнего не будет ни единого свидетеля в свою защиту. Нарцисса жила одна.              – Думаю, у Малфоев должен быть семейный юрист, – произнесла Грейнджер. – Спасибо, что рассказали. Если мы начнём прорабатывать стратегию защиты уже сейчас, у нас будет больше шансов оставить Гатри ни с чем.              – Ты не обязана ему помогать, Гермиона, – осторожно возразил Поттер.              – Гарри, – мягко улыбнулась Грейнджер и снова достала из коробочки надкусанное шоколадное печенье. – Я хочу ему помочь, нравится тебе это или нет.              – Грейнджер? – в дверях спальни появился Малфой, и четыре пары глаз тут же устремились на него. – Беннету нужно сменить повязки.              Рон разочарованно застонал и бросил кубики обратно на поле волшебной игры-бродилки. Он почти добрался до сундука с сокровищами, и следующий ход мог бы сделать его победителем, приди Драко минутой позже.              – Я хочу навестить Молли и Артура, когда поправлюсь, – сказала Гермиона так, чтобы Малфой услышал. Друзья изумленно подняли на Грейнджер глаза.              – Гермиона, тебе не кажется, что это может быть немного, кхм… – начал Рональд.              – Опасно? – закончила за него Джинни.              – Всего на час, – взмолилась Грейнджер, складывая на груди руки. Она метнула на Малфоя быстрый взгляд, даже не удивляясь тому, что Драко стал темнее тучи. – Я только подарю подарки и сразу уеду.              – Грейнджер, ты даже после последнего нападения не восстановилась, а уже снова ищешь приключений? – холодно произнёс Драко. От его голоса по телу уколами разбежались мурашки. – Нравится, когда тебя лечат?              Гарри встал с кровати и одним движением палочки заставил волшебную игру аккуратно переместиться в специальную коробку.              – Мы сможем ее защитить, Малфой, – резко ответил Поттер. – И уж точно получше, чем ты. Она была бы в безопасности, если бы не твоя семья.              Драко тихо засмеялся, и от его смеха температура воздуха в комнате словно сиганула на десяток градусов вниз.              – Я уже видел, как вы защищаете ее, Поттер. Защита для тебя – это пожелание удачи перед тем, как ты отправляешь ее одну идти через весь замок ночью, с надеждой, что, раз она смогла семь лет спасать ваши задницы, то и себя сможет спасти? Если в Нору явятся темберасы, она будет защищать не себя, а вас. Потому что она привыкла, что вы всегда прячетесь под ее юбкой.              – Заткнись, хорёк! – гаркнул Рон, багровея от злости.              Малфой лишь отошёл от двери и жестом указал в коридор.              – К ней идёт колдомедик. Вам пора. Новый портключ лежит на каминной полке.                     

***

      

      Дыхание окончательно сбилось, и Драко с блаженством рухнул на ковер. Мышцы рук и живота приятно гудели, но усталость, которую Малфой так усердно пытался вызвать тренировкой, игнорировала его, намекая, что Драко вряд ли сможет уснуть до самого утра. Малфой медленно поднялся, разминая забитые мышцы, и невербально призвал с прикроватной тумбы стакан. Агуаменти с тихим журчанием тут же вырвалось из конца палочки перламутровой струйкой воды. Драко осушил стакан несколькими большими глотками и отправил его на стол.              Он потянулся за футболкой, небрежно брошенной на кровать, когда услышал тихий стук в дверь. Малфой удивленно бросил взгляд на часы: стрелки показывали половину первого ночи.              – Да, – хрипло отозвался он. Ручка двери начала медленно опускаться, словно гостья все еще сомневалась в том, стоит ли ей заходить. Драко готов был поклясться, что Грейнджер простояла на пороге несколько минут, прежде чем осмелилась постучать.              У него не было сомнений в том, что это была она – поместье пустовало, а эльфы всегда пользовались аппарацией. Дверь приоткрылась, и из темноты коридора вынырнула девушка.              – Тебе уже лучше, – не вопросом – утверждением. Гермиона коротко кивнула, удивлённо скользнула взглядом по оголенному торсу Малфоя с напряженными от тренировки мышцами и растерянно отвела глаза. Зато серые радужки тут же жадно прочертили огненные линии по ее телу: волосы, мокрые после душа, оставляли темные пятнышки на шелке изумрудной пижамной рубашки, которую купила для Грейнджер Нана; Драко опустил взгляд ниже, туда, где – за-что-Мерлин – горошинки сосков упирались в тонкую ткань, и почувствовал, как кровь в венах превратилась в кипяток; худые ноги выглядывали из-под доходящих до середины бедер шорт, блестели атласной кожей, покрытой розовыми, длинными шрамами. Взгляд Малфоя не просто изучал – он вбирал, впитывал, оставлял ожоги.              Она красивая.              Такая, что тело тут же заныло голодом от переизбытка маняще-голой кожи на расстоянии вытянутой руки. От того, что Грейнджер сознательно – или бессознательно? – не надела лифчик, собираясь посетить спальню Драко. Малфой не хотел, но все равно подумал об этом.              – Раны затянулись, поэтому я решила размяться, когда проснулась. Увидела свет из-под двери твоей комнаты, и… – голос Гермионы собрался теплом внизу живота, заставил перевести взгляд обратно на ее лицо. Ее щеки наконец-то не были больше болезненно-серыми, и веснушки еще ярче распустились на румянце. Под скулами – несколько порезов, напоминающих сейчас скорее розовые вмятины от подушки, чем бывшие раны. – В общем, я хотела кое-что рассказать. Ты не против?              Малфой хмыкнул.              – Ты по мне так соскучилась, Грейнджер? – с издевкой спросил он, но все же махнул рукой на кресло. – Хочешь воспользоваться высушивающим?              – Да, – сразу же ответила она, кивая. Малфой протянул Гермионе свою палочку, и она быстро забрала ее у него из рук, стараясь не смотреть на оголенное мужское тело. Драко беззвучно ухмыльнулся, когда увидел, как порозовели яблочки ее щек, и наконец-то взял с кровати футболку. Он опустился на постель напротив кресла, наблюдая, как, применив высушивающее заклинание, Грейнджер осторожно расчесывала пальцами сразу же распушившиеся кудри. Она даже не поднимала на него глаз – уткнулась карим взглядом в обивку подлокотника, словно один только взор, брошенный на Малфоя, сможет ее испепелить. Зато Драко продолжал терпеливо вглядываться в веснушчатое раскрасневшееся лицо напротив, наконец-то здоровое. Полное жизни.              Она подняла на Малфоя глаза, неожиданно обжигая твердой решительностью. Мазнула расширенными зрачками по его лицу, оставляя на нем осязаемые теплым покалыванием следы. Драко знал, чувствовал под ее взглядом – она хотела продолжать обкрадывать его движениями карих радужек, потому что кожа снова превратилась в тянущий к ней магнит.              Не смотри так.              – Ты пришла, чтобы пялиться, Грейнджер?              Ее взгляд тут же ожесточился, подбородок рванул на несколько сантиметров ввысь, заставляя губы Драко растянуться в кривой улыбке.              – Иди к черту, Малфой. Я хочу рассказать то, что узнала.              Если ты не узнала, как сопротивляться этой херовой одержимости, то можешь даже не пытаться, Грейнджер.              Потому что голоса в голове кричали. Раздирали глотки.              Просто прикоснись к ней.              Прикоснись. Прикоснись.              Почувствуй.              Пока она здесь, пока скользит по тебе взглядом, будто не может оторваться. Пока она молчит, а ты не сказал что-то, что обязательно заставит ее встать и уйти.              Это ведь так нужно. Сейчас. До электрических разрядов в кончиках пальцев. До магнитных бурь под кожей.              – Артур Уизли узнал, что Гатри…              – Грейнджер, – перебил резко, хрипло. – Иди сюда.              Ему все равно, что Уизли узнал о Гатри, пока она сидела напротив, дразня скалящееся в вожделении сознание своими атласными ногами, округлой грудью, обтянутой мягким шелком. Своими губами, приоткрытыми в изумлении, и расширенными чернеющими зрачками. Все это – так не похоже на Малфоя, но чувствовать, как взрываются остатки сладкого самообмана, последним вздохом кричащие, что все это неправильно, – приятно. Потому что правильно. Потому что тянуло к ней так сильно, что Драко только сейчас осознал, какой пыткой было целые сутки избегать ее комнаты.              И ему хотелось, чтобы она не поддалась. Чтобы бросила ему в лицо проклятье и ушла, потому что это стало бы последней надеждой на то, что вожделение, впивающееся в жилы, обратимо.              – Что? – непонимающе.              – Иди сюда.              Она шире распахнула глаза, смотрела, будто не веря. Ожидая грубой шутки.              Никаких шуток, Грейнджер. Просто иди сюда.              Блядство, Грейнджер, просто иди. Ко мне. Сейчас.              И что-то перемкнуло у нее внутри, заставляя ее подняться, а Драко наполнить легкие обжигающим воздухом. Ее глаза – сомневающийся взгляд, искрящийся гречишный мед, горечь жженой карамели. Он из-за них вспорет глотки каждому, кто заставил ее страдать, потому что не позволит больше наполнить ее радужки темнотой боли.              И это странно. Потому что, как бы не отдавался каждый ее судорожный вздох грохотом в барабанных перепонках, она все еще Грейнджер, а он – Малфой. И она тоже, наверное, об этом думала, вот только в унисон с Драко осознавала, насколько это нужное. Потому что, когда он протянул к ней ладони, коснулся лоснящегося шелка на ее талии, она сделала к нему шаг, нырнула в прикосновения его рук, все еще не умея прогнать опаску из горячего взгляда. Но эта опаска – иголка в стоге сена ее желания, которое Малфой ощущал кожей. Потому что он тоже желал.              Почувствовать. Прикоснуться. Утолить свербящую в глотке жажду медленными глотками ее кожи.              – Малфой, я не думаю, что… – шепотом. Последняя попытка сопротивления – и та неудачная, потому что ее ладонь вспорхнула и коснулась шеи Драко.              – Знаю. Мне тоже кажется, что это пиздец, Грейнджер.              Она, поддерживаемая его руками, оперлась коленом о кровать рядом с его бедрами, обжигая сквозь ткань простых спортивных штанов. Положила обе ладони ему на плечи, поглаживая большими пальцами шею, а он все смотрел, как трепещут ее ресницы, порхают над щеками, подобно диковинным птицам.              – И что делать? – спросила она, будто правда надеялась, что у Малфоя найдётся ответ.              – Помолчать? – с язвительной ноткой, заставив губы Гермионы дрогнуть в слабой улыбке.              И эта улыбка – белый флаг. Мне даже не пришлось тебя захватывать, Грейнджер.              Драко легко надавил ладонями на ее талию, заставил опуститься ему на колени. Тяжесть ее тела сводила с ума, и член, налившийся кровью, до легкой боли натянул шов на штанах. Господи-блядский-боже.              Малфой провел одной ладонью вверх по позвоночнику Грейнджер, сминая ладонью шёлк, а второй – еле касаясь, – прочертил линию по оголенному бедру, ответившему его пальцам мурашками. Гермиона переместила руку выше, коснувшись волос на затылке Малфоя, и метка затрепетала под кожей довольной вспышкой, сразу пресеченной умелой окклюменцией. В этот раз – не метка, не проверка слов Забини, не тысяча других оправданий. В этот раз – голодная потребность, неизвестно откуда взявшаяся, но сжирающая мозги каждый раз, когда Грейнджер оказывалась слишком близко.              Драко мягко обвел указательным пальцем длинную выпуклую отметину на девичьей коже чуть выше колена – причину, по которой он построит второй Азкабан, лишь бы девушка, так чувственно запрокинувшая голову в ответ на его прикосновения, отныне была цела. На ее ключицах, приоткрытых вырезом рубашки – россыпь розовых шрамов, и Драко подался вперед, опалил их своим дыханием. Чувствуя злость за то, что они появились на этом теле. Гермиона скользнула свободной ладонью в вырез его футболки, впилась пальцами в напряженные мышцы на спине, когда Малфой осторожно коснулся губами одного из шрамов.              Что ты делаешь, Драко? Зачем?              Не знаю. Не хочу знать.              Ее кожа, пылающая под его поцелуями – мягкая, податливая, ненавязчиво пахнет каким-то гелем для душа. Драко, чертя губами влажную дорожку из невидимых отметин, поднялся от ключиц вверх, к тонкой белоснежной шее, и Грейнджер тут же задышала тяжелее. Выгнула спину, прижимаясь к Малфою, подаваясь навстречу горячим губам. Вот ее слабое место, от прикосновений к которому она ластится, как кошка, даже забывает дышать. Драко нравилось, как с каждым поцелуем сжимались тонкие пальцы на его затылке и спине. Кто ещё целовал твою шею, Грейнджер? Кто был до меня?              Признайся, прокричи их имена во весь голос, потому что теперь каждый сантиметр трепещущей пульсом кожи, на котором Драко вырисовывал языком древние руны, который кусал острыми зубами, принадлежал ему. Хоть и на несколько минут, пока не угомонится голод – но ему.              Гермиона опустила голову, отпрянула на такое-непозволительно-далекое расстояние и обхватила ладонями лицо Малфоя. Она сама поцеловала его – впилась губами в его губы, украла вкус ее кожи с его языка.              Мерлин, Грейнджер.              Драко ответил неожиданной для неё грубостью, цапнул зубами пылающую мягкую кожу, заставляя ее выдохнуть, пустить в свой рот его язык, настойчивый, властный. Гермиона на вкус – желание сдохнуть в моменте и мятная зубная паста.              Ее руки, словно в агонии, спустились от его лица к плечам, заплясали по рельефу мышц, изучая. Малфой последний раз стиснул упругие бёдра, скользнул ладонями между их тел и неторопливо стал расстегивать маленькие пуговки на рубашке. Секунда – и Гермиона уже глушила стон в губах Малфоя, потому что его руки вдруг обожгли ей грудь раскалёнными печатями.              – Если бы знал, какие звуки ты умеешь издавать, сделал бы это раньше, – рычит, лишь на мгновение прерывая поцелуй.              Ее груди – маленькие, упругие, горящие под кожей. Драко чувствовал, как упираются твердые соски в мякоть его ладоней, и сжал их пальцами сильнее, заставляя Гермиону едва ли не прокусить губы Малфоя до крови.              – Черт, Грейнджер… – выдохнул Малфой Гермионе в рот, когда она, опершись коленями о кровать, двинулась бедрами вперед, заставляя все существо Драко сконцентрироваться в той точке, где член упирался в горячую плоть. Она вдруг снова заерзала на его коленях, и Малфою показалось, что он умирает. – Черт.              Слишком, Грейнджер.              Слишком близко.              Слишком горячо.              Ты вся – это слишком, Грейнджер.              Он снова сжал ее грудь, обводя большими пальцами соски. Гермиона ахнула. Лучше бы ее рот всегда делал так. Она постаралась снова качнуть бедрами в ответ на ласку, но Драко не позволил – грубо подхватил ее на руки и, перекатившись, бросил на кровать.              Я трахну тебя прямо сейчас, если ты не прекратишь, – не словами. Угрожающим взглядом.              Грейнджер застыла, и Малфой тоже – над ней. Медленно обвел взором до талии расстегнутую рубашку, призывно оголенную грудь – круглую, красивую, с горошинами темно-розовых сосков. Покрытую сейчас многочисленными шрамами, которые Драко хотелось спрятать под своими ладонями.              Малфой не верил тому, что упорно пытались передать его глаза. Грейнджер – перед ним. Под ним.              Гермиона, словно прочитав его мысли, почти трусливо поджала ноги, согнув их в коленях. Ее губы алели на лице пятнами вишневого вина – свидетельствами поцелуев, которые вот-вот превратились бы в кровоподтеки. Драко довольно усмехнулся, когда эти губы произнесли срывающимся шепотом:              – Футболку. Сними.              Он был бы готов остановиться в этот момент, когда она лежала перед ним, приковывая его взгляд к своей тяжело вздымающейся груди. Но теперь – ни за что. Не когда она просит. Драко снял футболку рывком и замер, ощущая, как взгляд Грейнджер заскользил по его коже, обрисовал линии мышц. Она протянула к нему руку – и Малфой наклонился вперед, позволяя ее ладони коснуться груди.              – Малфой, – позвала она тихо, рисуя поглаживаниями узоры на его коже. Она скользнула пальцами по его плечу, замерла, так и не достигнув жасминовых соцветий. – Я не хочу, чтобы ты… из-за метки.              Драко улыбнулся. Провел ладонью по гладкой икре, поднялся вверх, по внутренней стороне бедра. Мерлин, какие же у неё ноги. Он не отводил взгляд от ее лица в обрамлении разлетевшихся по покрывалу кудрей и довольно сощурил глаза, когда Гермиона невольно прикусила губу, как только пальцы Драко проникли под шелковую ткань шортов. Всего лишь сантиметр – и коснётся ее белья фалангами, проникнет в горячую влагу. Малфой наклонился, мазнул кончиком языка по ее груди в сантиметре от чувствительной точки; поклялся, что никогда не забудет ее судорожный вздох в этот момент.              – Метка ни при чем, Грейнджер, – тихо ответил он и вобрал в рот острый сосок, слыша, как с губ Гермионы снова сорвался стон. Она зарылась ладонью в его волосы на затылке и притянула его голову еще, еще ближе. Драко обвел нежную кожу языком, а потом оттянул ее зубами. Грейнджер резко вздрогнула, выгнулась, впилась ногтями в его плечи.              – Ещё, – жадной мольбой.              Ее реакции на его прикосновения сводили Драко с ума. Она отвечала на каждое движение – полетом пальцев, срывающимися с губ выдохами и стонами, обжигающими взглядами. И Драко это убивало.              Потому что она хотела его.              Гермиона Грейнджер хотела его.              И он был готов в ту же секунду сорвать с нее эту так блядски ненужную одежду, потому что сейчас, когда член пульсировал жаром, а губы покрывали поцелуями упругую грудь, все, чего желал Драко – почувствовать ее под собой, быть в ней, слушать, как она будет задыхаться, словно весь воздух планеты выкачали по щелчку.              Он хотел войти в нее. Почувствовать, как она сожмет его горячими стенками, отдавая всю себя. Без остатка.              И он возьмет. Беспрекословно, без уговоров – возьмет.              Потому что только я твой истинный, Грейнджер. Только я.              Малфой снова поднялся к губам Грейнджер, вгрызся в них жестоким поцелуем. Он медленно погладил бедро Гермионы под изумрудными шортами, подумал, что не сможет сдерживать себя и секунды, когда костяшки пальцев случайно задели ткань ее трусиков. Абсолютно точно – влажную. Из-за него. Ее соски терлись о его грудь, заставляя девушку ерзать на постели, выгибаться ещё сильнее, раздирать его губы укусами. Не останавливайся, Грейнджер. Показывай все, что тебе нравится, и я стану повторять это столько, сколько ты захочешь.              Пальцы Драко вынырнули из-под ткани шортов и расстегнули остальные пуговицы на рубашке. Малфой слегка приподнялся, чтобы помочь Гермионе снять предмет одежды, когда она, застыв, вдруг схватилась за полы пижамы, и во взгляде ее, подобно молнии во время снегопада, необъяснимо мелькнуло смущение.              Гребаное смущение.              Что?              Зацелованные губы все так же были призывно приоткрыты, вот только глаза блестели испугом и сомнением.              – Что-то не так? – его голос прозвучал хриплым басом, потому что даже голосовые связки сковало возбуждением. Оно, как голодный неудовлетворенный хищник, начало отступать – потому что что-то изменилось в лице Гермионы. Что-то, что подменяло прежнюю решимость на страх. И Драко не понимал, чем он был вызван. – Грейнджер?              Она приподнялась на локтях, быстро застегнула одну пуговицу на рубашке, чтобы спрятать оголенную грудь. Белые зубы вонзились в алую мякоть губ. Малфой почувствовал, как ледяные лапы схватили его за горло – воздух словно выбило из легких.              – Все нормально, – пролепетала она. – Просто я не могу… пока.              О Мерлин.              О-херов-Мерлин.              – Это был бы первый раз, да?              Гермиона прятала глаза, но все же коротко, словно стыдливо, кивнула. Драко не спеша поднялся с кровати, практически слыша, как вместо мыслей в голове гулял сквозняк. Она девственница, Драко. Девственница.              Ты был бы первым, потому что даже Уизли она не позволила сделать это с собой.              Ебанный сюр.              – Прости, – услышал он ее голос за своей спиной, пока натягивал на тело футболку. – Мне не следовало заходить так далеко.              Ее слова – оглушающим звоном в ушах. Малфою захотелось рассмеяться и встряхнуть Грейнджер за плечи. Она извинялась. Мерлин, этот мир что, совсем ебнулся? Возбуждение, собиравшееся горячей кровью внизу живота, сменилось тянущей болью отсутствия развязки, но Драко было все равно. Он повернулся к Гермионе в тот момент, когда она, белее самого Пивза, непослушными пальцами пыталась застегнуть пуговицы.              Он даже ни разу не сказал ей, что она его привлекает, не давал ей никаких обещаний, а она извинялась за то, что не позволила ему лишить себя девственности. Драко не представлял, что должно было происходить в ее голове, чтобы она могла испытывать чувство вины – оно казалось ему таким же абсурдом, как смех во время пытки круциатусом. Малфой, хоть и не отличался выдающимися личностными качествами, даже с Пэнси впервые переспал после того, как она убедилась в том, что готова к этому. Это привила Драко Нарцисса – завуалированными фразами вбивала ему в голову с тех самых пор, когда ему с Паркинсон исполнилось по четырнадцать. Конечно, на этом половое воспитание Нарциссы закончилось – после он позволял себе трахать Пэнси каждый раз, когда ему этого хотелось, потому что Паркинсон никогда не отказывала.              Но Грейнджер… он хотел ее так, что ему казалось, что у него снесло крышу – это снова был голод раненного зверя, безумный, неудержимый, неожиданный в своей силе. Он бы взял ее, не раздумывая, ради секса на одну ночь, чтобы утолить колючее желание, возникающее каждый раз, когда он ее видел, но ее девственность была знаком «стоп». У Драко не было ни малейшего желания носить на плечах груз совершенных ею ошибок, потому что он знал – для неё эта ночь точно стала бы таковой. Ведь как бы сильно он Грейнджер ни хотел, понимал – не готов к предельной учтивости и нежности, которых потребует этот секс, потому что желание не оставило бы ни единого шанса на контроль.              Гермиона, не глядя на Малфоя, поднялась с кровати и направилась к двери.              – Грейнджер, – окликнул ее Драко.              Она замерла. Медленно повернулась, пытаясь съежиться до размера сикля.              – Не хочу ничего слышать, Малфой. Я уже извинилась.              И снова – буря злости под кожей.              – Иди сюда, Грейнджер, – произнес Малфой мягко и сделал к девушке несколько шагов. Потянул ее за рукав рубашки, с недовольством наблюдая, как испуг снова зажег карие радужки бледным огнём. Гермиона не сопротивлялась, когда пальцы Драко кольцом сомкнулись вокруг запястья, пытаясь увлечь за собой. Ведь прикосновения друг к другу – почему-то все ещё нужные. – Останься. Пойдём просто ляжем спать.              Ему хотелось сказать: «Я понимаю тебя, Грейнджер, и не желаю слышать твои извинения. Ты спасла нас от серьёзной ошибки, после которой было бы так сложно притворяться, что связь истинных – это чушь, даже когда она связывает героиню магической войны и Пожирателя Смерти», но вместо этого он откинул одеяло, лёг в постель и потянул Гермиону к себе. Она, сверкая глазами, смотрела в лицо Драко с нечитаемым выражением во взгляде, но все же опустилась рядом с ним на подушки. Легла сначала в отдалении, не касаясь Малфоя, повернувшегося к ней, даже кончиками волос, а потом, словно задумавшись, почти стыдливо придвинулась ближе. Гермиона сжалась рядом с ним в комок, согнула в коленях ноги, спрятала лицо у Драко на груди, даже не думая о том, что оставляет ожоги от своего дыхания на его коже. И поняла, наверное – Драко на это надеялся – какими глупыми были ее извинения, потому что Малфой почувствовал, как мягкий, быстрый поцелуй расцвёл на его коже между рёбер.              И ведь Грейнджер в его постели, под его одеялом, опоясанная его руками – это что-то из разряда магии, в которую даже волшебники не верят, однако бесконечно правильное.