Жасминовая ветвь

      — Мальчишка должен ответить! — рявкнул мужчина, и хрупкая ассистентка сжалась в комок от его рыка. — Забери. У тебя полтора часа. Если еще хоть раз снова услышу подобное, ты вылетишь отсюда, ясно тебе?       Он швырнул в сторону девушки толстую папку, и несколько листов веером разлетелись по столу. Фрэнсис шмыгнула носом и быстро собрала отчеты, кивая, как китайский болванчик. Ей нужна эта работа. Очень. И если ради того, чтобы ее сохранить, нужно целовать задницу жирного ублюдка, она потерпит. Зато потом — повышение и, если повезет, перевод в отдел, где работает Макколей. Макколей точно не позволит ни одной свинье швыряться в его невесту чертовыми бумажками.       Фрэнсис не верила, что Ботту Гатри удастся засадить мальчишку в Азкабан, но она почти с благоговейным ужасом наблюдала за тем, как инспектор едва ли не с потолка вытягивает новые поводы для обвинения. Она знала — даже если Визенгамот оправдает Малфоя по делу об убийстве матери (каждый раз у Фрэнсис бежали мурашки от этого словосочетания), ублюдок Гатри не успокоится, пока не сотрет его в порошок.       Фрэнсис зацепилась взглядом за простенькую фоторамку, из оков которой с улыбкой глядела девушка, и выбежала из кабинета инспектора с папкой наперевес. Девушка была красивая — не то что Фрэнси. Фрэнсис знала ее лично еще со времен обучения в Хогвартсе и долго плакала, когда узнала, что Поллианны больше нет. Фрэнсис плакала еще дольше, когда узнала, что с ней произошло.       Ботт Гатри не имел собственных детей, но с Поллианной они ему и не были нужны. Его брат Кирман жил с семьей в доме через улицу и постоянно пользовался этим положением. Поллианна проводила с дядей Боттом почти каждые выходные, пока родители то ездили к друзьям, то на уикенд в Уилтшир, то устраивали приёмы для бизнес-партнеров, то просто нежились в крытом джакузи, которое Кирман установил в доме на деньги с первой крупной премии. Ботт всегда думал, что лучше бы он положил эту сумму на сберегательный счет Поллианны.       Поллианна носила два высоких хвостика, когда была девочкой, и один, когда подросла. Поллианна восторженно ахала, когда Ботт показывал ей простейшие заклинания, пока она была девочкой, и закатывала глаза со словами «мы это уже проходили», когда подросла. Поллианна проводила почти каждые выходные у дяди, когда была девочкой, и почти целые летние каникулы, когда подросла. Поллианна мечтала о дядиной работе, когда была девочкой, и лукаво улыбалась Ботту, когда стала стремительно подниматься по карьерной лестнице в Министерстве. Поллианна была его смехом, улыбками, желанием бежать домой, когда она приезжала из Хогвартса, желанием ходить на обед в паршивую министерскую столовую, если он знал, что и она будет там. Поллианна стала для него тем, что родители называют плотью и кровью, но еще ближе — она была его жизнью, полной и радостной, которая неминуемо наступала после нудного бесцветного дня в Министерстве. Кирман с женой не слишком обижались, что Ботт стал для Поллианны большим авторитетом, чем они сами, но оба считали, что это к лучшему — Ботту нужна была Поллианна.       А потом Поллианны не стало. И все, о чем думал Ботт — Поллианна, когда была еще девочкой. Костром из энергии и жизни. Солнечным лучом, неиссякаемым светом. Два высоких хвостика вставали перед глазами каждый раз, когда он видел Малфоев, и кровь обращалась ненавистью, а воздух — желанием мести.       Ботт Гатри готов был отправиться в Азкабан, прямиком к дементорам, когда он видел Драко Малфоя, улыбающегося гнусной улыбкой. Ботт хотел его убить, потому что Малфой смотрел на него с презрением в то время, как сам он думал о двух высоких хвостиках и о подвале в Мэноре. О лучезарной Поллианне, которая больше не была лучезарной. Поллианне, которая вообще больше не была.       Ботт Гатри знал, что Малфой, поганый трус, вряд ли решился бы убить даже уличную крысу, но все равно делал все, чтобы обвинить его в убийстве Нарциссы. Потому что трусость — не меньшее преступление, чем убийство. Будь в мальчишке меньше трусости, он бы не сидел, запершись в своей комнате, пока Поллианну пытали в подвале. Будь в нем меньше трусости, десятки таких же Поллианн могли бы жить.       Ботт Гатри скользнул взглядом по улыбающемуся лицу в простенькой рамке, провел толстым пальцем по одному из двух высоких хвостиков и поджал губы. А потом снова открыл дело Драко Малфоя.       

***

      — Инспектор, — улыбнулось бледное лицо, всколыхнувшее в Ботте Гатри знакомую ненависть. — Чем обязаны такой честью?       Грузный мужчина не ответил, продолжил сверлить тяжелым взглядом хозяина поместья. Драко Малфой, криво усмехнувшись, шире приоткрыл входную дверь и шагнул в сторону.       — Прошу вас.       Ботт Гатри вошел в Малфой-Мэнор, не обратив внимания на домового эльфа, который тут же стал топтаться рядом с вешалкой в руках. Каждый раз, когда Ботт оказывался в поместье Малфоев, ему до зуда хотелось помыться — он не мог избавиться от ощущения, что сами стены сочатся гнилью после всего, что происходило в их пределах. Мысль о том, что его пальто будет висеть на том же месте в гардеробе, где когда-то покоились вещи убийц Поллианны, вызывала лишь скользкое омерзение.       — Сперва я хотел бы поговорить с мисс Грейнджер.       Взгляд, которым Гермиона Грейнджер скользнула по Малфою, когда тот зашел в кабинет, не укрылся от Ботта Гатри. Инспектор до сих пор испытывал гнетущее чувство скорби от того, что героиня войны и та самая Золотая девочка была узами судьбы связана с трусливым выродком, но это чувство лишь усугубилось, когда Грейнджер посмотрела на своего истинного так, как ребенок смотрит на аниматора, одетого в любимого мультяшного героя. Словно Драко Малфой был чудом.       «Они спят», — подумал Ботт Гатри про себя и мысленно скривился. Малфой убьет в этой девушке все хорошее, что могло в ней остаться.       Хотя, раз она его истинная, действительно ли все это время она была той, за кого ее выдавали газеты? Не было ли в ней гнильцы ровно столько, чтобы она стала достойной Малфоя?       — Добрый день, мисс Грейнджер. Мы все очень рады, что вы здоровы, — бодро произнес инспектор, когда за Драко Малфоем закрылась дверь. Девчонка тут же перевела на Гатри холодный презрительный взгляд, и у мужчины не осталось ни единого сомнения в том, что мозги юной ведьмы безнадежно запудрены.       — Здравствуйте, инспектор. Как продвигается расследование?       — Рассчитываем на то, что благодаря вам станет еще успешнее, — Гатри учтиво улыбнулся. Он скинул пальто на спинку стоящего посреди кабинета кресла, расстегнул молнию на портфеле и выудил продолговатый сверток. — Ваша палочка, мисс.       Грейнджер приняла сверток с плохо скрываемой опаской, но, словно одернув себя, быстро развернула пергаментную бумагу и стала разглядывать древко.       — Что-то удалось выяснить?       Ботт опустился в кресло напротив Гермионы и положил локти на стол.       — Магический отпечаток, оставленный метаморфомагом на вашей палочке, идентичен отпечаткам на защитном куполе в вашем доме. Мы точно выяснили, что метаморф был один. Отличаются отпечатки пальцев — скажите, волшебник, который на вас напал, менял свое обличие, верно?       Гермиона быстро закивала, подтверждая слова инспектора Гатри.       — И в кого же он превращался? Мы будем чрезвычайно признательны, если вы расскажете нам о нападении с самого начала, мисс. Постарайтесь вспомнить все.       Ботт Гатри методично записывал каждое слово, произнесенное Грейнджер, не прибегая к помощи самопишущего пера. Он не задал девушке ни единого вопроса — давно убедился в том, что они ее только злят, заставляют искать подвох в каждой букве. Гермиона Грейнджер не была глупа, и инспектор принял решение общаться с ней так, чтобы она почувствовала себя его ровней — как бы тяжело ему это и не давалось.       — Я доползла до камина, собрала на полу немного пороха и аппарировала в Малфой-мэнор. Как я уже говорила, мы решили, что безопаснее будет оставить у меня дома доступ только к поместью, поэтому у меня не было выбора. Не помню, что произошло после аппарации. Я пришла в себя спустя пару дней.       Гатри кивнул и выждал минуту, давая девушке возможность дополнить свой рассказ. Она молчала.       — Благодарю вас, мисс, — чопорно отозвался инспектор и поднял на девушку глаза. Она выглядела истинной слизеринкой — волосы собраны в тугой пучок, изумрудно-зеленая блузка словно выступает заменой форменного галстука с гербом факультета. Ей не хватало только присущей слизеринцам надменности, но Гермиона Грейнджер сжалась в кресле в комок, не поднимая взгляда со своих коленей. Гатри понял — каждое ее слово было чистейшей правдой. — Я бы хотел поделиться с вами деталями дела. Позволите?       — Конечно, инспектор. Спасибо, — тихо согласилась девушка. И Гатри вдруг почувствовал отчаянное желание ее спасти, вырвать из гниющих стен змеиного логова, в котором убивали таких же, как она сама. Словно это Мэнор менял ее, подчинял себе, заставлял поверить, что она действительно может быть истинной Малфоя. Ботту показалось, что, если он бросит ее здесь, это будет равносильно убийству.       — Вы хотели бы остаться здесь, мисс?       Гермиона подняла на инспектора изумленный взгляд.       — Что вы имеете в виду?       — Если бы Министерство предложило вам убежище, вы бы согласились переехать из Малфой-мэнора? Это всего лишь предложение, — ответил Ботт Гатри. Выделить Гермионе Грейнджер небольшую квартиру с десятками защитных заклинаний на ней и охраной было бы несложно — ее имя слишком громкое, чтобы Министерство не посодействовало в обеспечении ее безопасности. Почему только он не подумал об этом раньше?       Он ждал, что Грейнджер выпалит «да» сразу же, как услышит его предложение, однако она вдруг замялась.       — Это было бы очень здорово, инспектор. Большое спасибо, — произнесла она наконец, и голос ее сквозил неуверенностью.       Гатри кивнул, довольный собой. Он чувствовал, что сделал что-то очень важное: что-то, что не даст запятнать юную ведьму приспешнической чернотой. Однако Гермиона этой радости не чувствовала, а, напротив, смотрела на Ботта так, словно ждала, что он сию же секунду передумает, решит, что ей следует оставаться в мэноре. И Ботт увидел в Гермионе ребенка, которому нужно помочь, которого нужно направить в темноте, в которой он заплутал, помочь выбраться с узкой дорожки, на которую он ступил. Именно поэтому он тут же надиктовал самопишущему перу письмо, адресованное главе отдела безопасности в Министерстве, наскоро запечатал и отдал его сове, отрезая все пути отступления для запуганной и потерянной ведьмы, сидящей перед ним.       — Вы готовы продолжить? — спросил инспектор, за пять минут управившись со своей задачей. Грейнджер кивнула. — Я не могу делиться с вами большей частью деталей расследования, поэтому расскажу только о том, что сможет вас заинтересовать. Вы назвали точное время нападения на вас, и вот, что странно, — Ботт Гатри с напущенной сосредоточенностью проскользил пальцем по своим записям, зная, что Гермиона внимательно наблюдает за ним. — Ровно в то же время, когда, по вашим словам, на вас было совершенно нападение, в Ньюкасл-апон-Тайн к колдомедикам обратилась семья молодого человека, который обучается в Хогвартсе на Гриффиндоре на третьем курсе. Тоби Уилдридж, слышали? — Гермиона удивленно распахнула глаза и кивнула, чего Гатри и ждал. — Он был отравлен тем же ядом, что и другие магглорожденные студенты.       — Он начал нападать вне школы, — в голосе Гермионы звенел плохо маскируемый ужас. — Вы выяснили, как ему удалось…       — Вероятно, он работает не один. Вам нужно быть значительно осторожнее, мисс. Могу ли я задать пару вопросов?       — Да.       — Почему мистер Малфой не явился вам на помощь сразу же, как на вас напали? Если я понимаю правильно, ведь именно он настоял на том, чтобы установить каминную связь исключительно с мэнором.       Гермиона неосознанно расправила плечи и посмотрела на Ботта Гатри с возмущением. Он знал — она будет защищать Малфоя, и это только распаляло его желание доказать всему миру, что слизеринец защиты не стоит.       — Он летал на метле над поместьем, — решительно заявила девушка.       — Это он вам сказал, верно? Вы имеете полное право не свидетельствовать против своего истинного, мисс Грейнджер, однако, ради вашей же безопасности, прочтите это.       Он протянул Гермионе форменный документ, печатями и размашистой подписью свидетельствующий о своей подлинности. Гатри с нарастающим удовольствием наблюдал за тем, как глаза Грейнджер, быстро скользящие по строчкам, округляются от изумления.       Тоби Уилдридж дал показания, что видел Драко Малфоя у своего дома в Ньюкасле всего за несколько минут до того, как выпил отравленный чай. Инспектор Гатри почувствовал, что в этот раз поставил Малфою шах.       

***

      Гермиона машинально бросила в кипяток сахарный кубик и с досадой поморщилась, вспомнив, что это уже третий по счету, а значит, ее чай превратился в мерзкое приторное пойло. Она несколько секунд подержала в ладонях чашку, наблюдая за тем, как кубик сахара испускает последний выдох крохотными воздушными пузырьками, и резко вылила напиток в раковину. Надо было соглашаться на черный кофе, который предлагала Нана.       В голове была чарующая пустота, словно кто-то стер ластиком каждую мысль прежде, чем она успела возникнуть у Гермионы в сознании. Грейнджер была этому рада — ей не хотелось думать. Вообще.       День только близился к обеду, а каждая клеточка тела уже безмолвно молила о его конце. Словно с приближением стрелки часов к двенадцати ночи каждый разговор, каждый взгляд, который бил под дых каждый раз, когда Гермиона о нем вспоминала, начинал таять, рассеиваться, как утренний туман к полудню. Чернота зимней ночи ощущалась очищением и вместе с тем вскрывала потаенное, припрятанное глубоко под кожей, низменное и до неловкости искреннее.       Этим утром в поместье снова аппарировала Пэнси. Теперь Малфой-мэнор снова напоминал Гермионе, что ей тут не место, что она никогда не станет похожа на статную Пэнси, аристократичность которой бросалась в глаза и ослепляла. Именно поэтому она окончательно согласилась на побег из мэнора. Это очередное правильное решение, которое далось ей с превеликим трудом.       Потому что здесь — Драко.       Все утро одно лишь упоминание его имени вызывало оборванный вздох, заставляло всего на мгновение прикрывать глаза в попытке совладать с почти болезненным тягучим чувством внизу живота. Стыд смешивался с воспоминаниями о ласках и ощущался чем-то порочным, тем, что кричало пульсирующими волнами недостигнутого желания в каждой клетке тела. Гермиона впервые столкнулась с этим, но вместо того, чтобы гнать от себя затуманивающую взор негу, отдавалась ей с безрассудством ребенка. Потому что это — настоящее, то, что позволяло забыть о боли и страхе.       Она не знала, во что это выльется, и еще меньше хотела думать о том, действительно ли произошедшее было предначертано ей судьбой. Эта мысль впервые промелькнула у Грейнджер в голове, когда первым, что она увидела с утра, оказались переплетения жасминовых цветов на чужой-знакомой коже. Тогда она меньше чем за минуту сбежала из пропахшей древесным парфюмом спальни, стараясь не издавать ни звука, потому что боялась застать пробуждение Драко. Не хотела видеть недоумение в калифорниевых радужках. Не хотела слышать от него очередную грубость.       За завтраком они не встретились. Нана сопроводила Гермиону в просторный кабинет, и уже через пару минут в него зашел Ботт Гатри вместе с Малфоем. Драко на нее даже не посмотрел, зато Гермиона вгрызалась взглядом в его лицо, не пытаясь себя одернуть. Ей казалось, словно после прошедшей ночи что-то в Малфое должно было измениться, что-то, что сразу же бросится в глаза. Но она все так же, как и раньше, обожглась его холодом.       После допроса она ждала его в гостиной, чувствуя, как многое ей хочется сказать. Спросить. Выскрести у Малфоя из-под кожи ответы, хоть она и знала, что их у него нет. Она также знала и то, что ни секунды не сомневалась в правдивости слов Драко. Что он летал на метле. Что человек, выдавший себя за него, сделал это намеренно.       Гермиона штудировала учебник по зельям для седьмого курса, когда камин вспыхнул синим пламенем, впуская в гостиную человека. Палочка — возвращенная, родная, но все еще отдающая гноем прикосновений метаморфа — сразу же была стиснута в ладони.       Перешагнув через каминный стол, в гостиную ступила Пэнси. Она сразу же усмехнулась, заметив направленное в ее сторону древко.       — Ну и ну, — сладко протянула девушка. — Боишься меня? Как приятно.       Чары Гермионы на секунду окутали Паркинсон серебристой дымкой и тут же рассеялись. Пэнси фыркнула, сбрасывая с плеч белоснежную шубу парой элегантных движений. За слизеринкой тут же появился домовик с вешалкой в руках.       — Виски со льдом, Тонси, — бросила Пэнси эльфу и плавно опустилась в кресло, закидывая ногу на ногу.       — Вам то же самое, мисс? — Тонси обратился к Гермионе.       На часах было одиннадцать утра. Грейнджер ухмыльнулась и покачала головой, попросив еще чая. Тонси испарился с тихим хлопком.       — Как скучно, — промурлыкала Пэнси. — Так на тебя похоже.       — Считаешь, нужно пить по утрам, чтобы не быть скучной?       Паркинсон, не стесняясь, смотрела ярко-зелеными глазами прямо в лицо Грейнджер. Теперь, когда они остались один на один, Гермиона кожей чувствовала ее властность, уверенность, внутреннюю силу. Словно Хогвартс оттенял эти качества, не давая их разглядеть. Пэнси была в темно-синем шелковом платье, из разреза которого выглядывало бедро. Ботильоны на высоких каблуках сверкали чешуйчатой, словно драконьей, кожей. Пальцы — в россыпи колец с драгоценными камнями. Идеальная осанка, раскованность в движениях, белоснежная гладкая кожа. Такая красивая.       Если бы Гермиона не знала Пэнси ближе, она бы призналась, что хотела бы быть на нее похожей: излучать женственность, сексуальность, силу, независимость одним только своим присутствием. Пить в одиннадцать утра виски со льдом и не чувствовать за это неловкость. Но Гермиона была дочерью дантиста, а Пэнси — аристократкой. Гермиона считала, что изумрудная блузка, которую она надела сегодня, была слишком вычурной, а Пэнси каждый день одевалась так, словно вот-вот поедет на бал. Грейнджер была горда, но никогда не отличалась слепотой. Она знала, что они разные. Не смущалась этого. Просто иногда — совсем редко — хотела почувствовать себя Пэнси Паркинсон.       Перед Паркинсон материализовался низкий стакан с виски и кубиками льда, перед Грейнджер — чашка черного чая с молоком. Лишь подчеркивая пропасть. Гермиона осторожно отложила учебник по зельям на низкий столик из цельного сруба, а Пэнси щелкнула пальцами, унизанными сапфирами, призывая стакан к себе.       Молчание, повисшее в гостиной, оглушало. Пэнси продолжала с любопытством разглядывать Грейнджер, отпивая виски маленькими глотками. Гермиона все ждала, когда Паркинсон в очередной раз прокомментирует ее прическу, происхождение, розовые полосы от почти заживших ран по всему телу, и тогда она бы обязательно нашла, что ответить — что-то колкое и ледяное. Но Пэнси молчала, а Гермиона понятия не имела, о чем со слизеринкой говорить. Ей, честно говоря, и не хотелось.       Когда со стороны холла раздались шаги, Гермиона даже не дрогнула. Медленно сделала маленький глоток и отставила чашку на блюдце. Она уже узнавала звук его шагов, словно он был мелодией, заевшей глубоко в черепе.       Драко появился в гостиной черным пятном, будто поглощающим свет — черная водолазка, черные брюки, до блеска начищенные черные туфли, черный ремешок часов. Его губы растянулись в сдержанной, но дружелюбной улыбке, когда он увидел Пэнси, а взгляд серых радужек тут же потеплел. Гермиона наблюдала за ним, чувствуя, как между ребер сердце начало разгон — глупое предательство ее собственного тела, которое до сих пор помнит все, вплоть до фантомных прикосновений кожи к коже. Драко подошел к Пэнси, даже не взглянув на Гермиону, словно она была под мантией-невидимкой, и наклонился, чтобы поцеловать подругу в щеку. А затем замер.       — Пэнси, — его голос прозвучал холодом могильных плит. Улыбка соскользнула с лица Паркинсон, и взгляд стал почти умоляющим, детским.       — Не смей, — почти испуганно прошептала она. — Драко, нет.       Гермиона, казалось, не дышала, наблюдая за сценой, которая вызвала десяток вопросов. Она не понимала, что происходит, не понимала, чем вызвана такая резкая перемена на лицах обоих слизеринцев. Грейнджер почувствовала себя лишней – в сотый, тысячный раз в этом доме.       — Снова он? — его голос — ледяные иглы, впивающиеся под ногти. Хриплый полушепот. Пальцы Драко мягко очертили скулу Пэнси, проскользили к нижней губе, и под его пальцами — Гермиона едва сдержалась от того, чтобы ахнуть — ядовитыми цветами распустились гематомы.       Пэнси встала, решительно заглядывая Малфою в глаза. Словно кровоподтеки ее только красили, делали смелее. Грейнджер вновь подумала о том, что Пэнси в ее глазах заслуживала восхищения все чаще.       — Я потратила на макияж полтора часа, Малфой.       — Еще раз спрашиваю: это он? Как ты ему позволила? Почему не аппарировала?       Пэнси лишь ухмыльнулась, бросила быстрый колючий взгляд на Гермиону. Только теперь Грейнджер поняла, что так смутило Малфоя — припухлость под скулой, которую она даже не заметила. Нужно знать лицо Паркинсон до мелочей, чтобы сразу понять, что что-то не так.       — Отвечай! — громогласный рык. Пэнси даже не вздрогнула.       — Устроить представление перед твоей подружкой? — кривая улыбка растянулась на пухлых разбитых губах, больше не скрытых темной помадой. — Как думаешь, легко было сказать папуле о том, что два древнейших рода не объединятся?       — Сука! — выдохнул Малфой и прикрыл веки. Гермиона смотрела на происходящее во все глаза, не веря. Вот оно — закулисье жизни аристократии. Избитая дочь, не сумевшая предотвратить появление чужой метки на руке ее жениха. Сын-сирота, еще в младенчестве преданный родителями.       — Драко, — Пэнси положила ладонь на плечо Малфоя, словно пыталась понизить температуру его кипящей крови. — Он мой отец. Его не исправишь.       — Он должен был прийти ко мне, — прорычал в ответ Драко. Он весь превратился в воплощение ярости, но его пальцы все еще нежно касались скулы Паркинсон. — Ебанная сволочь. Если его беспокоит наш брак, пусть скажет мне об этом в лицо.       — Драко…       — Будь здесь, когда вернусь.       — Драко, стой! — закричала ему вслед Пэнси, когда Малфой развернулся и пошёл к камину. Он бросил себе под ноги пригоршню пороха и назвал неизвестный Гермионе адрес.       И только когда Драко исчез в синем пламенном вихре камина, Грейнджер сделала вдох. Почувствовала, что внутри что-то дрожит мелкой дрожью.       Пэнси без сил упала в кресло, залпом допила остатки виски в бокале. Подняла на Гермиону взгляд, полный такой горечи, что дрожь в подреберье только усилилась.       — Пэнси. Мне жаль.              Сейчас Гермиона смотрела, как остатки переслащенного чая медленно стекают в слив раковины. Подумала о выражении лица Драко, когда он спустя час наконец-то вернулся, переступив каминный стол. На губах – улыбка победителя, но взгляд был все такой же сосредоточенный, с тенью злобы. Он обнял Пэнси, едва она подскочила с кресла навстречу ему. Извинился. Прошептал: «Он больше тебя не тронет». Паркинсон зарыдала, крепче прижимаясь к Малфою. Грейнджер не знала, что он сделал с отцом Пэнси, но почему-то верила его словам, произнесённым со стальной уверенностью.       В тот момент Гермиона тут же подхватила свою чашку и сбежала на кухню. Она чувствовала, что должна уйти, дождаться другого момента, когда она сможет обсудить с Малфоем Гатри и метаморфов. Чувствовала — сейчас для Драко не существовало ничего, кроме дружбы. Кроме Пэнси.       Его готовность защитить своих близких восхищала и в то же время — била под дых. Гермиона знала, как это больно — осознавать, что ты так и не защитил. Не смог. Не догадался. Не успел. И в жизни Драко, и в жизни Грейнджер таких примеров было предостаточно.       Вдруг сбоку от девушки с хлопком аппарировал домовик. Он вздрогнул, увидев Гермиону рядом с раковиной — явно не привык к тому, что волшебники даже изредка спускаются на кухню. Грейнджер вздрогнула в ответ, чувствуя, как воспоминания о нападении моментально натянули цепи, на которые она их посадила.       — Чем Арчи может помочь мисс? — пролепетал эльф.       — Ничем, — с трудом улыбнулась Гермиона. — Спасибо, Арчи.       

***

      Дни пролетали серым смазанным пятном. Лишь иногда мелькали яркие вспышки — это были часы, когда в мэнор аппарировали друзья. С ними было спокойно, чаще всего — до икоты весело. Но каждый раз, когда они уходили, под ребрами разрасталась пустота. Тёмное одиночество, так отлично сочетающееся с гребаным поместьем Малфоя.       На прикроватной тумбочке Гермионы выросла стопка из учебников, в которые она каждый день ныряла с головой. Экзамены близились, и Грейнджер не хотела терять ни минуты подготовки, даже несмотря на закрытую на неопределенный срок школу. Профессоры наверняка сделают выпускникам поблажку из-за пропущенных учебных недель, но это, напротив, Гермиону лишь расстраивало — сложность выпускных экзаменов раззадоривала, воскрешала дух соперничества. Ведь в учебе — и Гермиона с лёгкостью это признавала — ей равных не было, и она обязана была это подтвердить.       Пользуясь вечерами в одиночестве, Грейнджер начала думать о том, где проходить обучение сразу после окончания Хогвартса. В Министерство тянуло нещадно — Гермиона мечтала в один день влиться в поток министерских работников в форменных мантиях, почувствовать себя одной из них. Отдел тайн или Отдел магического правопорядка были ее мечтой. Работой, которая восхищала своей сложностью и ответственностью.       Второй вариант, который она рассматривала — колдомедицина, но Грейнджер склонялась к нему меньше. Не была уверена в том, что всю жизнь готова потратить на исследование и изготовление все новых лечебных зелий. О том, чтобы лечить волшебников, речи даже не шло — от запаха крови на Гермиону теперь накатывала тошнота. Третий вариант, запасной и наименее желанный — преподавать в Хогвартсе до момента, пока не найдётся работа поинтереснее. Макгонагалл ни раз намекала Грейнджер, что она может рассчитывать на должность преподавателя в качестве подстраховки.       Гермиона погружалась в мысли о собственном будущем с решимостью опытного аквалангиста. Они, а ещё усиленная подготовка к экзаменам, на которую уходили целые дни, не давали ей думать о главном — о том, что должно беспокоить ее здесь и сейчас.       Она чувствовала собственное бессилие, когда ложилась спать, размышляя о том, что снова не нашла разгадку отравлений. Что снова не придумала, как остановить ярость Гатри по отношению к Малфою. Для неё эти проблемы были неразрывно связаны между собой, потому что что-то внутри одинаково болело и за отравленных студентов, и за Драко. С каких пор? Она боялась отвечать себе на этот вопрос.       Грейнджер хваталась за каждую соломинку, которая могла привести к темберасам. Кто они? Где прячутся? Что планируют? Она поняла только одно: дела, с которыми метаморфомаг хочет разобраться прежде, чем приступить к мести Малфоям, были отравлениями магглорожденных, семьи истинных которых заключили с темберасами непреложный обет. Отравления продолжались. От них не было спасения даже в самых укромных уголках Великобритании, словно у темберасов была карта, огоньками подсвечивающая расположение всех следующих жертв.       Который день кипела голова. Каждое обсуждение темберасов с друзьями заканчивалось их нахмуренными бровями и решительным «оставь это Министерству». Гермиона на них не обижалась — сама говорила то же самое ещё до Рождества.       Но оставить это Министерству? Заманчиво, но нет. Ни за что. Она может чувствовать безопасность только тогда, когда она полностью зависит от неё.       В какой-то момент дни Гермионы перестали отличаться друг от друга своим распорядком. Днём — бесконечная подготовка и конспекты; она даже друзей заставила прочесывать вместе с ней учебники. Они поддались, но с наигранным неудовольствием — знали ведь, что учеба отвлекает Грейнджер лучше всего, потому что даже во время игр в очередную принесённую Роном настолку она иногда замирала с кубиками в ладони, мыслями уносясь куда-то далеко.       Каждый день перед ужином — прогулка, чтобы проветрить голову и размять ноги.       Вечерами и ночами — штудирование книг о различных видах магии и попытки натолкнуться хоть на что-то, что сможет помочь. Каждый раз — безуспешные. Она уже трижды порывалась поговорить о нападениях с Малфоем, но одёргивала себя в тот же момент, когда он появлялся в поле зрения. Из гордости.       Малфой снова делал вид, что ее не существует. С той ночи в его спальне — ни единого слова, даже кивка головой в знак приветствия. Сначала это отдавалось ощущением перекатывающейся ледяной крошки между рёбер, а потом трансформировалось в злость. Злиться на него было проще всего, особенно когда воспоминания о его прикосновениях и ласках все ещё были такими горячими, что ошпаривали. Злость — лучшая альтернатива желанию прикоснуться.       Гермиона решительно бросила все попытки поговорить с Малфоем. Все своё время он проводил с Пэнси, и лишь иногда в поместье приезжал мужчина военной выправки в безупречном костюме — семейный юрист. Это означало, что они начали работать с обвинениями Гатри. Больше Грейнджер ничего не интересовало — доказать, что Драко не было в Ньюкасле, когда один из фигурантов дела — метаморфомаг, сможет даже начинающий адвокат. Теперь Гермиона жила одной лишь мыслью о том, что скоро уедет из мэнора. Ждала писем инспектора с таким нетерпением, словно они были рождественскими подарками.       Следующее письмо — самое важное, с инструкциями. За ним будет только вручение порт-ключа, а сразу после — свобода министерского убежища. Никакого мэнора. Безопасность, спокойствие и тишина. Как ей этого хотелось, Мерлин.       Гермиона дописала адрес на конверте и снабдила его водоотталкивающими чарами — на всякий случай. На улице уже больше суток, не прекращаясь, шёл снег. Это письмо — ещё один крик в пустоту и соломинка, за которую Грейнджер не могла не ухватиться. Мысль о том, чтобы найти данные о живущих в Лондоне метаморфомагах, возникла внезапно и не несла в себе никакой надежды на результат. Это была лишь попытка занять голову, чтобы не думать о том, что сидишь без дела, пока количество жертв отравлений продолжало расти.       Письмо было адресовано специалисту по связям с общественностью больницы Св. Мунго. Растекаясь в благодарностях, Гермиона попросила предоставить ей список метаморфомагов-доноров, которые предлагали свою кровь для изготовления противоядия, когда Грейнджер была в коме. Объясняла свою просьбу тем, что хотела бы каждого из них поблагодарить. Слегка давила на жалость.       Вся надежда была исключительно на ее громкое имя. Данные доноров всегда были конфиденциальной информацией.       Вдруг на столе, едва не задев чернильницу, появилось несколько тарелок с ужином. Гермиона посмотрела на часы — Арчи всегда был пунктуален вплоть до секунд.       Обычно она ужинала в столовой. Ей доставляло гнусное удовольствие портить уединение Малфоя и Пэнси, сидящих по другой конец стола, спускаясь самой или приводя с собой друзей. Иногда она ужинала в столовой совершенно одна. Сначала ее пугало оставаться в одиночестве в пустом и тихом поместье, а потом она свыклась. Как выяснила Грейнджер – ко всему привыкаешь, когда ты лишена выбора.       Сегодня она снова намеревалась поужинать в столовой, но, когда Гермиона спустилась вниз к положенным семи часам, то столкнулась у выхода из гостиной с Тео. Его руки были заняты бутылками с каким-то разноцветным алкоголем, и ещё несколько таких же увивались за ним левитацией. Гермиона задумалась, видела ли она хоть раз за последнее время Теодора не в окружении выпивки. Ответ был очевиден – нет.       — Гермиона Грейнджер, — протянул Нотт. — Ты решила меня встретить? Такая честь.       — Не могла отказать себе в удовольствии, Тео.       — Присоединишься к нашему празднику? — спросил слизеринец, когда заметил, что Грейнджер идет с ним в одну сторону.       — А что за праздник? – равнодушно поинтересовалась она.       — Драко не сказал тебе? Ужасные манеры у этих аристократов, да? — Тео остановился с широкой белозубой улыбкой. — Конечно же, несостоявшаяся помолвка Драко и Пэнси. Она должна была быть сегодня.       Гермиона захотела провалиться сквозь мраморный пол. Мерлин.       — И ты ради этого приехал из Монако?       — Пропустить такое событие? — он закатил глаза. Продемонстрировал, что Грейнджер сморозила глупость. — Так что, идёшь? Ты вроде как тоже виновница торжества.       Конечно же, она не пошла. Сослалась на то, что не голодна, спустилась на кухню и попросила Арчи подать ужин прямо в ее комнату через два часа. Этого времени как раз хватило для того, чтобы обдумать и написать письмо в Мунго.       Лососевый стейк с гранатовым соусом испускал потрясающий запах. Гермиона отломила вилкой кусочек, обещая вернуться к трапезе позже, после того, как отправит письмо. В совятню ее тянуло по еще одной причине — они с Гатри условились, что письмо с инструкциями она получит сегодня.       Грейнджер уже не старалась вести себя тише воды, когда выходила из своей комнаты. Еще несколько дней назад она передвигалась по поместью едва ли не на цыпочках, но потом поняла — звук собственных шагов успокаивает. Она больше не хотела скользить по мэнору тенью. Бунтовалась.       Вчера, когда друзья с помощью порт-ключа трансгрессировали обратно в Нору, Гермиона традиционно отправилась в библиотеку. Обычно по вечерам она была пуста, но не в этот раз — Грейнджер услышала громкий смех Пэнси еще до того, как переступила порог. Раньше она бы развернулась и ушла обратно к себе в комнату, но теперь прижала учебники теснее к груди и с невозмутимым видом прошла мимо Малфоя с Паркинсон, случайно запечатлевая в сознании широкие улыбки обоих. Они на нее даже не взглянули. Тем лучше.       Гермиона порывисто встала со стула, чуть не опрокинув бокал столового вина, которое домовики подавали с ужином. Она поспешила к совятне, наивно заперев комнату коллопортусом — мера предосторожности, разбивающаяся обычной алохоморой, но от нее все равно становилось чуточку спокойнее. Совятня находилось в том же крыле, только двумя этажами выше, в башенной пристройке, и Грейнджер быстро поднялась по ступеням лестницы. Еще раз ощупала конверт и проверила правильность написанного на нем адреса, а затем толкнула дверь.       Запах перьев и помета ударил в ноздри. На жердочках под потолком сидели пять-шесть птиц, все — суровые филины с устремляющимися ввысь перьями-бровями и янтарными круглыми глазами. Гермиона огляделась. С облегчением выдохнула, когда увидела своего маленького сычика в гнезде у окна. Рядом с ним лежало письмо.       Грейнджер почувствовала, как сердце забилось быстрее.       Это письмо – пропуск в жизнь вдали от мэнора.       Гермиона схватила его, едва не напугав бедную птицу, и вчиталась в графу адресата — Отдел магического правопорядка. Судорожный выдох. Она быстро отдала сычу новое письмо, предварительно почесав мягкую голову под клювом, и разорвала печать сразу же, как птица вылетела из отапливаемой чарами совятни прямиком в ночную метель.       Официальное обращение. Рассказ о преимуществах убежищ. Гермиона пропустила несколько абзацев текста, лишь пробежавшись по ним беглым взглядом. Остановилась на перечне ее обязанностей.       Запрещается аппарировать по порт-ключу в убежище с третьими лицами. Запрещается снимать защитные заклинания с убежища. Запрещается выходить из убежища без представителей Аврората. Запрещается самостоятельно отправлять письма и иными способами связываться с кем-либо за пределами убежища. Запрещается использовать заклинания и амулеты, обнаруживающие местоположение. Запрещается досрочно покидать убежище без согласования Отдела магического правопорядка Министерства магии Великобритании.       Никакой платы. Никаких обязательств. Гермиона почувствовала, как губы тронула улыбка. Она уедет отсюда, о Мерлин, она уедет. Наконец-то. Сбежит из мэнора, оставив его лишь серым воспоминанием глубоко в подкорке.       Теперь она скажет Малфою. Бросит этот факт в его лицо, как перчатку. Стойко выдержит его взгляд, направленный сквозь нее, словно она бестелесный дух. Она больше не обязана гнить вместе с мэнором. Боже.       От переполняющих грудь эмоций Гермиона даже подумала о том, чтобы написать Гатри письмо с благодарностями. Это благодаря ему она сможет выбраться отсюда, не жертвуя своей безопасностью. Ей с самого начала не стоило забывать о том, что Гатри не только человек, пытавшийся приговорить отца Драко к смерти, но еще и сотрудник отдела, рвущего глотки ради безопасности волшебников. Ей следовало пойти к нему с самого начала.       И как так вышло, что человек, вызывавший лишь презрение, вдруг оказался ее освободителем?       Грейнджер бросилась по лестнице вниз, двигаясь в сторону столовой. Каждой клеточкой кожи желая увидеть взгляд Малфоя, когда она скажет ему, что в течение трех дней ей пришлют порт-ключ. Что она уедет. Что встретятся они теперь только в школе, снова разделенные тремя рядами столов в Большом зале.       Эйфория.       — А вот и еще одна виновница торжества, — раздался голос Тео Нотта, когда Гермиона толкнула дверь маленькой гостиной, прилегающей к столовой. Эту комнату было легко найти — из нее доносились звуки музыки.       Она сразу нашла взглядом Драко. Он стоял у дивана, на котором сидела Пэнси, и курил, засунув одну руку в карман брюк. Рукава белой рубашки были закатаны, оголяя татуировки на предплечьях, и Грейнджер приложила все усилия до единого, чтобы не смотреть на злополучный жасмин.       — Надо поговорить, Малфой, — твердо произнесла Гермиона. Пэнси с удивлением вскинула одну бровь.       Драко развернулся к Грейнджер, словно только обнаружил ее присутствие в комнате. Впервые на нее посмотрел — прямо в глаза, без выражения. Малфой махнул рукой, заставив бутылку с огневиски плеснуть в чистый стакан немного напитка. Стакан подлетел к Гермионе, и ей пришлось поймать его свободной ладонью.       — Говори, — только и сказал Малфой. Не спуская с нее глаз. Выпустил с губ облако дыма.       Тео с Пэнси переглянулись. Замерли.       Гермиона медленно сделала глоток из стакана. Виски обжег горло огнем. Он — вкус несостоявшейся помолвки и горечь жасминовых цветов.       — Я получила убежище от Министерства магии. Мне помог Гатри. Любезно, правда? Такой учтивый мужчина, — на выдохе, наблюдая за тем, как скривилось лицо Паркинсон при упоминании ненавистной фамилии. — Я уеду в течение трех дней.       Гермиона со стуком поставила стакан на каменную столешницу. Взгляд Малфоя все еще ничего не выражал, был пустотой, поглощающей все живое. Как она и ожидала.       — Спасибо за гостеприимство, — растянутые в улыбке губы были последним, что она продемонстрировала черным дырам в зрачках Драко. Грейнджер медленно развернулась, складывая письмо пополам. На пергаменте были влажные вмятины от потных пальцев. Она вышла из гостиной так же быстро, как и ворвалась туда. Услышала сквозь закрытую дверь, как присвистнул Тео.       Собственные шаги звучали триумфом. Победой. Она смогла найти решение — конечно, не такое важное, как поиск темберасов, но все еще дарящее облегчение. Теперь, когда время ее пребывания в мэноре истекало, исчислялось часами до своего конца, стены поместья даже перестали вызывать отвращение и мороз по коже. Какая разница? Она больше никогда их не увидит.       Стук чужих шагов за спиной резанул по ушам, но безразличие по отношению к ним вызвало улыбку. Ей все равно, что он скажет. Пусть хоть сожжет весь мэнор дотла, ей все равно.       — Ты никуда не поедешь, — властный тон ударился куда-то в лопатки. Гермиона хмыкнула. Это были первые слова, произнесенные Малфоем почти за неделю, и те сквозили комплексом бога.       — Разве я спрашивала твоё разрешение?       Спокойная уверенность, которую излучал взгляд Драко, столкнулся с такой же уверенностью в глазах Грейнджер. Малфой медленно подходил к ней, словно крался к добыче.       — Это не разрешение. Ты никуда не едешь.       Его тон — поставленная в разговоре точка. Гермионе показалось, что Малфой сейчас же развернётся и уйдёт, оставив ее выполнять его приказ, словно она домовой эльф. Но он сделал к ней ещё два шага, и Грейнджер неосознанно задержала дыхание. Потому что воздух наполнился запахом хвойного парфюма, виски и горечи табака.       — Это мое решение, — твёрдо. Взглядом глаза в глаза. Столкновение двух гордостей. — Тебе-то что? Боишься, что Министерство отберёт твою игрушку?       — Грейнджер.       Предостерегающе.       — Отстань, Малфой. Тебе не тягаться с возможностями Министерства.       Она развернулась, думая, что теперь — точно точка. Но Драко схватил ее за плечо, разворачивая к стене, вышибая из легких воздух и подменяя его другим, восхитительно ненавистным. Мгновение — и она уже почувствовала лопатками холод, но холод перед ее лицом оказался страшнее.       — Ты, наверное, ещё не поняла, что происходит? Я поясню. Я защищаю тебя. Ты придумываешь идиотский план, получаешь по заднице, и я снова тебя защищаю. Хочешь снова полежать недельку в коме — пожалуйста. Нравится, когда тебя лечат?       Она чувствовала, как его слова залезают под кожу. Драко входил в нее, ее лёгкие, с каждым вдохом, но на выдохе она не чувствовала, что его в ней становилось меньше, словно он пускал в альвеолах корни. Его руки — по обе стороны от ее головы, а сам он навис над ней поглощающим радость пятном с белоснежным мазком гладкой кожи. Вызвал ярость, кипящую в солнечном сплетении.       — Я сама могу себя защитить.       — Не можешь.       Он произнёс это почти со смехом. Возрази ему — и он перечислит каждый раз, когда она себя не защитила. На языке появился горький привкус. Правды. К черту эту правду.       — Но Министерство…       — Ты можешь доверить Министерству свою жизнь, если у тебя вышибло мозги, но я мою не доверю. Поэтому ты остаёшься. Точка.       Гермиона фыркнула, отвернула голову от лица Драко, маскируя напускным весельем то, что больше не могла выдерживать его взгляд. Она уже собиралась толкнуть его, чтобы уйти, когда ее челюсти коснулись пальцы Малфоя, прошибая током, прибивая к стене. Он повернул ее голову к себе, заставляя снова взглянуть на него. Заставляя отказаться от сопротивления, когда калифорний вновь проник сквозь зрачки в мозг.       — Ты знаешь их условия? — тихо.       — Их условия устраивают меня полностью. Они предоставят мне защиту, которая даже твоему гребаному мэнору не снилась, — выплюнула ему в лицо, почти не дыша.       Драко засмеялся. От неожиданности Гермиона еще шире распахнула глаза.       — К тебе приставят Авровов. Они будут приносить тебе еду, одежду, книги. Письма. Ты не будешь знать, где находишься, и никто из твоих друзей не будет. У тебя не будет порт-ключа и камина. Выходить из убежища придётся по расписанию в сопровождении охраны. Все твои письма будут прочитываться перед отправкой. На палочку наложат защитные заклинания, чтобы ты не могла навредить Аврорам и самой себе. Оставят люмос и агуаменти — в лучшем случае. Если в один день аврор окажется метаморфом или придёт к тебе под империо, у тебя не останется шансов. Даже на помощь позвать не сможешь. Будешь отбиваться от нападения алохоморой. Ты это понимаешь? Если да — вперёд. Я тебя не держу.       Гермиона смотрела на него во все глаза. Осознавая — его слова ведь не противоречили ничему, что она знает о министерских убежищах. Она чувствовала, как расплескивалась в груди горечь, желчью поднималась к горлу. Как истерично орало в подкорках ее желание сбежать, скрыться, остаться один на один с собой, вернуть себе свою смелость. Она чувствовала, как обмякают плечи, и прикрыла веки. Сделала вдох.       — Я найду выход, — выплеснула в этой фразе всю оставшуюся внутреннюю твердость.       — Его нет.       Он разбил ее твердость двумя словами. Разбил и не поморщился, будто ему нравилось наблюдать, как Гермиона падает сквозь второе дно.       Мысли в голове закрутились одна хуже другой — часть кричала о том, что Драко не прав, а часть соглашалась с ним. Неужели мэнор был для нее самым безопасным местом в магической Великобритании? Не может быть. Бред какой-то. То же самое, как назвать городское кладбище лучшим местом для детского утренника.       Но убежище… То, что казалось спасением, вдруг вспыхнуло сотней предупреждающих об опасности красных огоньков. Она могла бы рискнуть, но даже думать не хотела о том, сколько раз этот риск оборачивался больничной койкой.       Тотальный провал. Падение. Гермиона ударилась о третье дно и почувствовала, что и оно трещит.       Судорожный выдох.       К черту. К черту. К черту.       Грейнджер подалась вперёд, даже не думая, что сможет получить отпор. Отказ. Ей так не хватало тепла, что белугой выть хотелось. И она положила голову на плечо Драко, словно это было чем-то самим собой разумеющимся. Втянула в себя его запах, который так стойко ассоциировался с жаром злости и его прикосновениями. В горячей твердости его тела было что-то успокаивающее, и Гермиона разрешила себе отдаться этому успокоению, чувствуя, как наваливалась на плечи тяжёлая усталость. Зная, что он ее не оттолкнет. Не сейчас. Не посмеет, потому что она берет то, что ей нужно. Забирает его долг.       Пусть терпит. Даже если его тошнит от нее, пусть терпит. Ведь она – зверь в клетке, ищущий ласку у дрессировщика между ударами плетью. Ведь ей хуже уже быть не могло.       — Я хочу домой, — прошептала, безуспешно пытаясь придать голосу былую стойкость. Ей все равно, что он подумает. Раз он лишил ее последней надежды, значит, и скулеж в его плечо переживет. — Здесь так ужасно. Я хочу отсюда уехать.       Они стояли так в тишине, пока Грейнджер дышала табачной хвоей. Пока Драко не коснулся ладонью ее волос и не притянул ее ближе к себе. Он позволил ей это объятие, выдохнул ей в висок весь воздух из легких. Она стала такой слабой, что от самой себя тошно. Гермиона пообещала, зареклась — будет тверже. Научится снова черпать внутреннюю силу. Станет той, кем сможет гордиться.       — Грейнджер? Пойдём, я кое-что покажу, — вдруг произнёс Драко, и каждое слово отпечаталось теплотой дыхания на ее виске. Она отстранилась и сразу же почувствовала, как горячие пальцы переплелись с ее собственными, словно делали так сотни раз. Этот жест был… боже, он близостью. Близостью большей, чем поцелуи в шею и укусы за опухшие губы.       И она позволила ему эту близость. Малфой открыл ближайшую дверь и повёл Гермиону к камину.              В лицо хлестал злющий ледяной ветер, от которого слезились глаза и болели щеки. Он ощущался свободой.       Гермиона плотнее закуталась в пальто Малфоя, которое он призвал из гардероба, когда она, едва поспевая, бежала за ним из незнакомого поместья. Им потребовалось всего лишь обойти дом, чтобы оказаться здесь. Над пропастью. На краю мира.       Внизу — серый бушующий океан, пеной врезающийся в скалу. Злой и дикий такой, что Гермиона даже почувствовала в нем что-то знакомое, лишь краем глаза взглянув на Драко, словно они с океаном были близнецами. Она смотрела на линию горизонта. Чувствовала свободу.       Холод сковывал каждую клеточку тела, потому что океанический воздух смеялся Грейнджер в лицо, наблюдая, как она сильнее куталась в огромное мужское пальто. Он пробирался под его полы, не спрашивая разрешения. Но Гермиона бы ему разрешила.       Словно все то время, что Гермиона провела в мэноре, она задерживала дыхание. И вот воздух нещадным потоком бил ей в лицо, играл с ее кудрями, впивался холодом в кожу, целовал ее губы океанической солью. Суровый пейзаж завораживал и не позволял отвести от него взгляд. Гермиона даже представить не могла, каково это — жить на границе со своевольной неконтролируемой природой. Там, где она полноправная хозяйка, непредсказуемая и одичалая.       Грейнджер до боли в жилах хотела разбежаться и прыгнуть. Взмахнуть руками, как крыльями, проверяя, взлетит ли птицей. Хотела унестись к сливающемуся с серостью неба горизонту, достигнув которого тут же забудет о нападениях, Мунго, коме, метаморфомагах, метке. Превратится в сгусток чистейшей энергии. Без страха. Без мыслей. Без сомнений.       Она сделала шаг вперёд по жухлой траве — просто взглянуть на скалы внизу. Такой же шаг, только более резкий, прошуршал справа от неё. Гермиона обернулась через плечо. Встретилась взглядом с Драко. Почувствовала – он все это время смотрел на неё.       Был готов ловить ее — руками, магией, не важно — об этом кричали его сосредоточенный взгляд и напряженное тело. Словно она правда могла бы прыгнуть, сорваться вместе со страхами и всеми воспоминаниями на облизанные соленой пеной камни. Гермиона долго смотрела ему в глаза.       Кто ты?       Кто ты такой, Малфой?       Помоги мне узнать.       Ответом — волна согревающих чар, от неожиданности сорвавших с губ рваный вдох. Гермиона смотрела, как Драко, не глядя, достал из кармана портсигар и прикурил, все ещё не отводя взгляда от ее лица. От ветра его сигарета начала тлеть вдвое быстрее.       Он почти целую неделю не удостаивал ее и взглядом. Зато сейчас — вгрызался. Впитывал. Гермиона устала от этих скачков, но могла ли она представить их общение без них? Температура их отношений менялась так часто, что чертова акклиматизация уже въелась под кожу.       — Нам придётся жить вместе, — пришлось перекрикивать ветер.       Драко затянулся сигаретой, посмотрел на Гермиону с прищуром. Кивнул.       — Может попробовать общаться нормально? Или провальная идея?       Она сказала это. Мерлин.       Обычно — Гермиона предполагала — такие предложения звучат до того, как оба человека уже успели засунуть языки друг другу в глотки. До того, как услышали стоны друг друга. Но у них с Малфоем все не по-человечески. Все неправильно.       Малфой улыбнулся ей, и эта улыбка в пыль стерла остатки здравого смысла. Он испепелил магией окурок и кивнул на поместье. Они медленно двинулись в сторону дома, хрустя под ногами замёрзшей травой. Гермиона бросила последний взгляд на океан, словно напоследок подпитывалась его безудержной силой.       — А как же твоё предложение держаться друг от друга подальше? Ты же поэтому убежала из моей спальни?       Грейнджер едва не остановилась, решив, что слух ее подвел. Она и подумать не могла, что он заметит ее уход, что придаст этому хоть какое-то значение. Она молчала, обдумывая ответ. Выбрала искренность — она одна приходила сейчас на ум.       — Я не хотела, чтобы ты сам меня прогнал.       Драко слегка повернул голову в ее сторону; наверняка хотел посмотреть на ее лицо в тот момент, когда она произносила эти слова. Гермиона продолжала глядеть под ноги, ждала реакции Малфоя.       — Давай попробуем, — ответил он уже у дверей поместья и пропустил Грейнджер внутрь. — Думаешь, получится?       — Думаю, нет.              В свете камина его волосы снова превратились в жидкий янтарь. Драко разливал по низким бокалам виски, а Гермиона думала о том, что даже один глоток может перебросить ее через черту.       Потому что уже сейчас ей приходилось сводить колени, когда она просто смотрела на Малфоя. Ее чертово тело больше не слушалось. Получив Драко один раз, оно требовало его снова. И в этот раз – полностью. Без остатка и компромиссов.       Эта перемена в ее отношении к нему была ведром ледяной воды, вылитой ей на голову. Ожидаемой, но неприятной. Злость за недельное молчание улеглась почти сразу же, когда Малфой протянул Гермионе многоразовый порт-ключ в виде бронзовой фигурки со словами, что она может перемещаться в это поместье, когда захочет. Улеглась, потому что Драко дал ей возможность почувствовать свободу — свободу бегства.       Злость улеглась, а остальные чувства, скрываемые ею все эти дни, остались. Стали еще ярче после долгой вынужденной депривации, словно оголодавшие звери, выпущенные на охоту. Грейнджер даже не подозревала, что может испытывать к Малфою подобное, но догадывалась — Малфой просто подвернулся под руку. Она молода. Ей хотелось чувствовать рядом хоть кого-то.       Ей… ей отчаянно хотелось себя оправдать.       Гермиона отнекивалась от собственного желания, потому что осознавала, насколько оно жалкое. Он не разговаривал с ней несколько дней. Не смотрел на неё. Игнорировал ее присутствие. Зато теперь, когда качели их взаимоотношений повело в сторону Гермионы, она снова чувствует тягу. Такую, что с ума сводит.       Драко Малфой мог бы стать ее первым мужчиной.       Она посмотрела на его спину, обтянутую водолазкой, словно прикидывая, могло ли это стать правдой. Драко бросил в низкие стаканы камни для виски, и свет заплясал на его широких предплечьях, подчеркивая выступы вен. Низ живота снова свело горячим спазмом, и Гермионе захотелось сбежать.       Это все виски. Тот, что она пила в мэноре. Ударил в голову только сейчас, распалил ее до состояния, когда мысли стали тягучими и густыми. Она же девственница — как она может желать того, чего не знает? Нелогично. Глупо.       Как она может желать его?       Драко повернулся и молча протянул ей стакан. Лично, рука в руку, не используя магию. Сел на диван рядом с креслом Грейнджер. Отсалютовал: «За нормальное общение». Гермиона хмыкнула и отпила.       Она оглянулась. Стены густого темно-зелёного цвета, россыпь картин. Мебель тоже тёмная, из натурального дерева, кричащая о своей запредельной цене. Огромное сводчатое окно под потолок с видом на сад и океан. Грейнджер с трудом отвела от него взгляд. Здесь уютнее, чем в мэноре, в сотню раз. Здесь чувствовалась жизнь.       — Что это за дом? — спросила она, переводя взгляд на Драко.       — Поместье Нарциссы. Мы в Ирландии.       Ого. В Ирландии… И тут же в голове пронеслась мысль: «Каково ему находиться в поместье, где умерла его мать?». Вместо этого Гермиона произнесла:       — Интересный выбор локации. Очень… экстравагантно.       Драко ухмыльнулся.       — Под антиаппарационным куполом раньше были чары, меняющие погоду. У матери круглый год была весна. После ее смерти чары спали.       Гермиона не успела ответить, потому что Драко снова продолжил говорить:       — Я поддержу твое предложение о нормальном общении. Давай, Грейнджер, вопрос за вопрос. Твой любимый цвет?       Брови от неожиданности взлетели вверх, и Гермиона дала себе время подумать, отпивая из стакана.       — Бордовый. Любимый урок?       Драко закатил глаза:       — Зельеварение. Напиток?       — Зелёный чай. В чем магглы лучше волшебников?       — У них есть телевизор. Возраст первого поцелуя?       — Четырнадцать. А у тебя?       — Десять? — с вопросительной интонацией произнёс Драко, нахмурившись. — Возможно, одиннадцать.       — Это ужасно! — воскликнула Гермиона. — Ты, что, подкупил ее? — она расхохоталась, вспоминая, каким Драко был на первом курсе — щербатым, низкорослым, с зализанными назад волосами. Грейнджер демонстративно широким жестом провела по волосам, пародируя причёску одиннадцатилетнего Малфоя. На самом деле он не был некрасив — они все тогда не отличались высоким ростом (а слизеринец уже был выше Гермионы на полголовы) и наличием тридцати двух зубов. Просто его поведение заставляло утрировать каждый чих.       Драко наблюдал за ней с кривой усмешкой, расслабленно закинув руку на подлокотник, а вторую опустив на бедро.       — Зато сейчас ты не против целоваться со мной.       Это ее почти отрезвило. Она перехватила его взгляд, вспыхнувший ярче поленьев в камине.        Она ещё как не против.       — Ты очень сильно изменился, — уклончиво ответила Грейнджер, зная – все, о чем она думает, как всегда заглавными буквами написано у нее на лице.       Потому что сейчас она бы скорее проглотила собственный язык, чем рассмеялась над его внешностью. Его красота была почти отталкивающей. Заменяла знак «не подходи, убьёт».       — Счесть за комплимент?       — Пожалуй, — Гермиона пожала плечами. Виски разносил жар по венам — хмель медленно подбирался к сознанию. — Расскажи о своём детстве.       Этот вопрос был встречен оглушающим молчанием. От Грейнджер не укрылось то, как Драко с силой стиснул челюсти.       — Лезешь без очереди, — и, словно в отместку: — Хотела бы вернуться к Забини?       — Ради него же самого — нет, — Гермиона осторожно подбирала слова, зная, что Малфой все передаст Блейзу — на то они и лучшие друзья. — Я желаю ему найти свою истинную и не хочу тратить его время.       Хотя любые отношения, которые будут в ее жизни, окажутся тратой времени. Гермиона это понимала. Каждый мужчина, который будет рядом с ней, либо станет ждать, что она окажется его истинной, либо будет надеяться, что она наутро не попросит его остаться на завтрак.       — Можно перевезти Живоглота в мэнор?       — Нет.       — Спросила исключительно из вежливости. Завтра с ним приедет Джинни.       Драко закатил глаза. Поднялся с дивана и подошёл к креслу с бутылкой виски, чтобы долить напиток в стакан Грейнджер. Снова никакой магии.       — Почему ты пришла ко мне в спальню? – спросил он, смотря на нее сверху вниз. Гермиону бросило в жар.       — Хотела рассказать о том, что узнал Артур Уизли, — произнесла она, не задумываясь. Выпаливая ложь так стремительно, словно она могла уступить в скорости правде.       — Я думал, что для нормального общения ложь нежелательна, — медленно протянул Малфой, опускаясь обратно на диван.       Его взгляд прожигал дыры у неё в зрачках. Словно Драко проверял ее на прочность: сдастся или поставит шах? Рискнет ли, озвучив правду, или снова спрячется в глупую ложь, как в раковину? Гермиона хотела отшутиться, но ее же голос в голове напомнил об обещании быть жёстче.       Она не должна стесняться правды. Потому что… ради чего? Чтобы что?       Чтобы Драко ни о чем не догадался? Но именно он же и целовал ее до бешеного пульса у себя в спальне, пока она глотала его прикосновения вместо кислорода. Именно ему она позволила забрать свою боль в тот момент, когда она была готова от нее умереть.       Именно он уже и так обо всем догадался. О ее желании. О ее наваждении.       Пути назад больше не было.       Ей было интересно, что сделает Малфой, когда она признается, почему пришла к нему посреди ночи. Виски только распалял ее. Гермиона медленно перебросила ноги с подлокотника кресла обратно на пол, села ровно. Драко коснулся взглядом ее бёдер под задравшейся юбкой, задерживая его непозволительно долго на голой коже.       — Я хотела тебя увидеть, — произнесла она решительно. — Хотела, чтобы ты меня поцеловал, потому что это… отвлекает. Мне хотелось отвлечься.       Всё. Она не хотела думать о последствиях своих слов. Знала — сказала уже достаточно, чтобы дать понять: она хотела Малфоя. Не секса. Его близости.       Хотела, но не верила, что это возможно. Поэтому малфоевское «иди сюда» — это шок, сомнение. Подозрение, что под действием лекарств она подменила желаемое на действительное.       Гермиона ни на секунду не отводила от Малфоя взгляд, наблюдая, как темнеют его радужки. Серый калифорний едва не превратился в чёрный опал. Он поднёс сигарету к губам — и когда он успел закурить? — и затянулся дымом. Ничего не сказал. Выдерживал молчание. Один только взгляд въедался в ее существо — под ним от жара плавилась кожа.       Электричество, возникшее между ними, ещё немного и заставило бы воздух вокруг искриться. Гермиона сделала глоток виски и следом облизала губы, собирая с них алкогольное жжение. По взгляду Малфоя она знала, что он тоже думает о той ночи. О том, чем эта ночь могла бы закончиться. Она вдруг вскинула голову и кивнула на Драко.       — Я хочу попробовать.       Малфой даже не донёс сигарету до рта. Посмотрел на Гермиону с таким изумлением, что она тут же почувствовала, как краснеет.       — Сигареты. Хочу попробовать покурить.       Переставать следить за контекстом — плохая идея. Гермиона высекла это светящимися буквами в мозгу, пока Малфой доставал портсигар, все еще сохраняя молчание, но уже растягивая на губах привычную для его лица ухмылку. Драко медленно поднялся и подошел к ней, галантно открыл портсигар и протянул его на ладони. Грейнджер заметила, что он был разделен на две части: с толстыми сигаретами и более тонкими.       — Бери сигареты Пэнси. Они не такие крепкие, — тихо произнёс Малфой над ее головой. Хрипотца в его голосе отдалась в ушах эхом и мурашками пробежала по позвоночнику.       Гермиона послушно выудила тонкую сигарету и зажала ее в пальцах — так, как видела в кино и на улицах. Медленно поднесла ее к губам. Драко предложил свою палочку с маленьким инсендио на конце.       Что она делает?       Грейнджер наклонилась к огоньку, коснулась его кончиком сигареты, однако, втянув после воздух, не почувствовала в горле горечи дыма. Она удивлённо свела к переносице брови и удивилась ещё больше, когда увидела, как Драко стал опускаться у ее кресла на корточки.       Его пальцы проворно выхватили из губ Гермионы сигарету, бесцеремонно, как маленькие опытные воришки. Грейнджер следила за Малфоем, заворожённая его движениями. Он зажал фильтр между губ, не отводя глаз от лица Грейнджер, и инсендио на конце его палочки снова вспыхнуло небольшим огоньком. Драко прикурил от него и втянул воздух, заставляя кончик сигареты затлеть алым. Он выдохнул в лицо Гермионы густой дым. Быстрым движением поднёс сигарету обратно к губам Грейнджер, и она ее покорно приняла, почувствовав прикосновение его пальцев к своему рту.       В этой сцене была интимность.       Гермиона осторожно вдохнула через сигарету воздух, но вместо воздуха наполнила горло и легкие жжением и вкусом табака. Закашлялась, отворачиваясь от Малфоя, впервые разрывая с ним зрительный контакт. Чувствуя стыд.       Драко все ещё сидел у ее ног. Внимательно смотрел, как она расправляется со своей первой сигаретой, словно это был кульминационный момент напряженного фильма. Гермиона, снова глядя ему в глаза, сделала ещё одну затяжку, и в этот раз кашлять хотелось уже меньше. Она отняла сигарету от губ и предложила ее Малфою, понятия не имея, делает ли она что-то разумное.       Но даже если она и творила полнейшую глупость, он все равно принял сигарету из ее пальцев. Затянулся глубоким вдохом и передал обратно, поднося бумажный фильтр к ее рту, но не отдавая, снова касаясь подушечками пальцев ее губ. Они словно обменивались воздушно-бумажными поцелуями, пока их дыхание не сточило сигарету до маленького обрубка. Гермиона смотрела, как Драко в последний раз затягивался дымом. Но в этот раз он не выдохнул. Потянулся к Грейнджер.       Она не сдержала тихий стон, когда его губы коснулись ее губ. Желанные настолько, что сейчас казались глотком воды после суток в пустыне. Гермиона почувствовала, как Драко выдохнул горький дым ей в рот, смешивая их дыхания в одно. Она глотала этот дым как последний в атмосфере кислород, жадно, не дай бог не останется, не дай бог ей не хватит, чтобы насытиться. Малфой не дал ей отстраниться, коснулся ладонью ее щеки, пропуская сквозь ее тело чертовы токи, потому что его прикосновения сводили с ума своей мягкостью.       — И обратно, — прошептал Драко ей в губы.       Гермиона послушно выдохнула дым, не позволяя ему поселиться в легких. Малфой собрал его глубоким вдохом и отстранился на несколько сантиметров — выпустил из губ тонкую сизую струйку. Смесь его дыхания и ее.       Он снова поцеловал ее, сразу – напористо, сразу – с разбега в пропасть. До гребаных искр из глаз и такой обжигающей волны, собравшейся внизу живота, что с губ снова сорвался стон. Драко поймал его, коснулся языком ее языка, ворвался в ее рот с крышесносной грубостью. Гермиона исступленно вздрогнула, почувствовав его ладонь на своём бедре. Совсем чуть-чуть, делая вид, что всего лишь пододвинулась ближе к его прикосновению, она раздвинула колени, и рука Малфоя тут же проскользнула глубже. Могло ли быть хоть что-то, что ощущалось бы сейчас более необходимым? Она притянула Драко к себе, но он слегка отстранился, чтобы шёпотом опалить мочку ее уха.       — Нормальное общение, Грейнджер. Помнишь?       Змей-искуситель. Произнёс это, ладонью раздвигая колени Грейнджер шире. Заставляя ее забыть смысл произнесённых им слов.       Он проскользил горячей ладонью по внутренней стороне ее бедер, оглаживая пылающую кожу. Она почувствовала его пальцы у кромки белья. Рвано выдохнула ему в губы. Страх и желание снова смешались в груди, но в этот раз желание безапелляционно взяло вверх. Гермиона впилась в губы Драко в тот самый момент, когда костяшки его пальцев погладили ее сквозь ткань трусов. О гребаныймерлин.       Она, конечно же, мастурбировала. Знала, что такое возбуждение и удовольствие. Но такое с ней — впервые. Дрожь от мимолетных прикосновений. Желание диким волком завыть от того, что жар, собравшийся между ног, только усугублялся с каждой секундой, не давая передышки. Требуя еще больше.       Малфой сминал ее губы с остервенением хищника. Протолкнул свой язык ей в рот, а потом грубыми поцелуями стал осыпать ее шею. Горячо. Мокро. Господи. Господи…       Костяшки заскользили по влажным складкам сквозь ткань, заставляя вцепиться руками в подлокотники. Голова кружилась. Мерлин, помоги. Россыпь поцелуев на челюсти, шее и ключицах. Драко с силой сжал ее грудь, почти до боли. Сладкой. Хотелось еще. Чтобы больнее, чтобы до самого нутра.       Она тоже должна что-то сделать. Не просто сидеть, принимая ласки. Гермиона потянулась к воротнику водолазки Малфоя, хотела оттянуть, коснуться голой кожи его плеч. Драко перехватил ее ладонь и вернул на подлокотник. Сжал с силой запястье, смотря ей в лицо. Его взгляд был изучающим. Впитывающим каждую деталь.       С губ Грейнджер сорвался стон — Малфой отогнул ткань ее трусов, проникая внутрь. Боже. Гермиона чувствовала, как влажно там, где были его пальцы. Грудь вздымалась, не вмещая в себя весь необходимый кислород, который пахнул вожделением, табаком и древесным парфюмом. Гермиона прикрыла глаза, разрывая зрительный контакт с наблюдающим за ней Драко. Под веками взрывались фейерверки.       Стон. Малфой мазнул пальцами по клитору. Грейнджер закусила губу, сдерживаясь. Она боялась, что будет громкой. Чувствовала неловкость за то, что так реагировала на обычные прикосновения.       Малфой вдруг отдалился, и Гермиона в растерянности открыла глаза. Увидела то, от чего дыхание в секунду перехватило, а сердце пустилось в пляс. Драко Малфой был между ее ног, по обе стороны от него — ее колени. Он снизу вверх смотрел на нее, когда наклонился и поцеловал ее кожу на внутренней стороне бедра. Продолжил массировать пальцами клитор, глядя глаза в глаза. Боясь пропустить любую эмоцию, которая возникала у Грейнджер на лице.       Он надавил пальцем на чувствительный бугорок, заставляя Гермиону заскулить от пробежавшей по бёдрам дрожи. Она подняла руку и закусила кожу у костяшки большого пальца.       Малфой остановился.       — Если будешь сдерживать себя, я прекращу. Я хочу слышать тебя. Поняла?       Гермиона прикрыла на секунду веки, все ещё закусывая палец.       — Поняла? Отвечай.       — Да. Да, — шёпотом-стоном, потому что Малфой вновь круговым движением обвел ту самую точку. Ей казалось, она летит с обрыва.       Мерлин, как же она его хотела.       Вдруг Драко схватил Гермиону за бедра и дернул на себя. Она проскользила по обивке кресла, останавливаясь ягодицами у самого края. Напротив лица Малфоя. Господи. Она уже столько раз взывала к нему, но здесь он бессилен.       — Драко, я… — остановить его. Сейчас же, немедленно, пока не стало слишком поздно. Пока стыд не сковал ее тисками.       Малфой, словно не слыша, осторожно стянул с неё трусики. Продолжая смотреть ей прямо в глаза.       — Малфой… Не стоит, я…       Драко закинул ее ноги на подлокотники, раскрывая ее. Она увидела, как сильно выпирала ширинка его брюк, и от этого низ живота вновь запульсировал кипятком.       — Ты не хочешь? — серьезно спросил он и нивелировал эту серьёзность поцелуем в родинку на ее бедре. Такая нежность, что захотелось заплакать. От удовольствия и стыда.       — Мне неловко, — прошептала так тихо, но Драко услышал. Усмехнулся. Позволил чему-то промелькнуть в его глазах, чему-то нехорошему, чему-то, что она не смогла разобрать.       Он подался вперёд, словно не слыша ее довода. Огладил ладонями ее ноги, одной рукой поднялся вверх, по животу и к груди. Наклонился и — господизачтоейэто — мазнул языком по складкам, пропуская сквозь тело Грейнджер электричество. Она хотела дёрнуться, выпутаться из его хватки, но услышала его голос, обездвиживший ее подобно Петрификусу.       — Ты такая красивая, Грейнджер, — поцелуй в бедренную косточку. Эти слова — кипятком по венам. — Такая горячая. Я так тебя хочу, — поцелуи медленно спускались ниже. В ушах поднялся гул. — Я докажу, что тебе не должно быть неловко.       Гермиона застонала. От того, что следующий поцелуй был запечатлён там, куда ее ещё никто никогда не целовал. Его язык снова заскользил по складкам, медленно, тягуче, словно пробовал ее на вкус, словно хотел ввести ее в транс или довести до исступления. Грейнджер даже не знала, что это может быть так приятно. Так — словно все существо собиралось в точке, которой касался Драко.       — Мне остановиться? — он мягко обвёл кончиком языка клитор, вызывая у Гермионы судорожный выдох. — Мне остановиться, Гермиона?       Издевался над ней. Смотрел исподлобья прямо ей в лицо, которое пылало под его взглядом. Если он остановится, она умрет.       — Нет… Прошу… — выдавить из себя через силу, потому что сил уже нет.       — Такая хорошая девочка. Такая умница.       Он не остановился. Драко ласкал ее языком, выбивая из ее головы весь мир. Даже если уже завтра он снова будет делать вид, что Гермионы не существует, — все равно. К черту. Она с легкостью это переживет. Потому что… потому что…       Мерлин, как же хорошо.       Он протянул руку и сжал ее грудь, обводя пальцами сосок. Боже, она сейчас умрет. Рассыплется на тысячу песчинок. Гермиона скользнула вниз затуманенным взглядом, прямо Драко в глаза. Он продолжал смотреть на неё, ловя каждый вздох, каждый стон, каждую эмоцию на ее лице, вырисовывая языком узоры у неё между ног.       Она схватила его за руку, когда почувствовала, как, продираясь сквозь влагу, Драко медленно начал вводить в неё палец. Ногти впились в жасминовые соцветия от неожиданности, и Гермиона услышала гортанный рык, который издал Малфой. Он ввёл палец до предела, продолжая ласки.       — Драко… — очередным стоном. Гермиона задыхалась. Господи. Господи. Господи. Как горячо.       Тянущее чувство внизу живота уже почти болезненное, пульсирующее. Она вот-вот. Да. Сейчас. Ещё чуть-чуть. Малфой трахал ее пальцами и ртом и был везде. Повсюду. В каждом вдохе, в каждом выдохе, в каждом стоне.       — Да, сейчас, — скулёж. Только не останавливайся, Драко, пожалуйста, не останавливайся. Она зарылась ладонью в его волосы, притягивая его ещё ближе.       Гермионе показалось, что она лишилась зрения, потеряла сознание. Красный пульсирующий экран стал единственным, что она видела перед глазами, пока дрожала от судорог наслаждения в ногах. Развязка прокатилась по телу горячими волнами. Вскрик, который оказалось невозможно сдержать, сорвался с губ громким стоном, вырвался наружу вместе с ощущением, что теперь-то точно можно умереть. Как же хорошо.       Пульсации продолжали разноситься по венам, с каждым разом становясь все слабее. Слов не было. Не было сил. Даже воздуха в легких.       Были слабость и от судорог подрагивающие ноги. Гермиона тяжело дышала, коснулась ладонями лица, словно спряталась за ними после того, как обнажила всё, что он захотел в ней обнажить. Так быстро, без единой мысли против. Грейнджер даже не заметила, в какой момент они зашли так далеко. Она почувствовала неловкость за свою дрожь и за то, какой громкой она была. Ей захотелось провалиться сквозь землю, потому что такое – впервые.       Она не заметила, как Драко выскользнул из неё и поднялся — сейчас между ног было холодно от влаги его слюны и ее выделений. Юбка одернулась обратно на бедра чужой магией. Гермиона боялась открыть глаза. Боялась прогнать негу, все ещё плавающую под кожей, и столкнуться со взглядом Драко. Он обязательно увидит — ей ещё ни разу не было… так. До взрывов и судорог.       Она насильно отняла ладони от лица. Подтянула ноги к себе, еще больше одергивая юбку, оказавшуюся сегодня так кстати. Посмотрела на свои руки, чувствуя непривычную влагу, запачкавшую внутреннюю сторону бёдер.       Прошла, казалось, целая вечность, пока Гермиона боялась пошевелиться. Пока ладонь Драко не коснулась ее волос на макушке, и ей, непонятно почему, захотелось заплакать. Она подняла на Малфоя взгляд, зная — хуже не будет. Ощущая, что она полностью в его власти. И если он осмеет ее – она это примет.       Он снова курил. Выдыхал дым, продолжая смотреть сквозь него на лицо Гермионы. Его взгляд опять оставлял ожоги. Она потянулась к его руке, и Драко сразу же понял: поднёс сигарету к ее губам, саднящим от поцелуя и самостоятельно нанесённых укусов.       Горький дым в легких. Гермиона не закашлялась, а спокойно выдохнула его обратно, наружу. От никотина блаженная слабость в конечностях только усилилась.       — Почему ты не разговаривал со мной все это время? — голос до неузнаваемости хриплый, но прозвучал почти властно.       — Уважал твой выбор, — быстро, словно у него был заготовлен ответ, сказал Малфой. — Видишь, что происходит, когда я тебя не избегаю?       — Но ты же…       — Грейнджер, я бы уже трижды трахнул тебя, не прими я решение уважать твою девственность, — перебил он. Гермиона зарделась.       Он хотел ее. Господи, помоги.       Она встала на ноги, игнорируя дрожь в них. Оказалась лицом к лицу с Драко. Он довёл ее до оргазма, и от его близости до сих пор кружилась голова. Мерлин. Гермиона смотрела ему в глаза несколько секунд, пытаясь вспомнить все, что должна была сказать. Но в голове лишь Драко, Драко, Драко.       Он ухмыльнулся. Наклонился, оставляя на лбу Гермионы целомудренный поцелуй. Провёл ладонью по ее голове.       — Молчи. Пошли домой.       

***

      Макколей Питерсон усмехнулся, читая выведенное крупным почерком письмо.

      Предоставить убежище Гермионе Джин Грейнджер. Незамедлительно. Уровень защиты: повышенный.

      Макколей наколдовал палочкой карту магической Великобритании. Прикинул, разминая затекшую шею. Выбрал один из самых надежных вариантов — северная Шотландия, крохотный домик, окруженный скалами по одну сторону и Атлантикой по другую.       Аврор достал два пергамента, на каждом написал всего несколько слов: «Убежище для Гермионы Джин Грейнджер: Шотландия, Ред Поинт». Один — совой в Отдел магического правопорядка, второй — растворить в воздухе щелчком пальцев, отправляя другому адресату.       На губах расплылась блаженная улыбка. Босс будет доволен.       Месть завершится.