Жасминовая ветвь

      Предплечье словно опустили в кипяток.        Драко смотрел на свою руку и не мог понять, почему жасминовый огонь в жилах не утихал. Огонь истреблял каждую мысль о том, что произошло. Истреблял даже болезненно-пронзительный взгляд Пэнси из-под полуопущенных в алкогольной истоме век после того, как Тео сказал, что от него пахнет сексом.       — От меня всегда пахнет сексом, — отшутился Драко, а сам прислушивался. К себе. К жасминовой метке на своей руке.       Малфой даже исподтишка навел на Грейнджер обличающие чары, когда она заходила в камин, чтобы трансгрессировать в мэнор. Словно боялся, что раз метка вспыхнула огнем, то перед ним может быть не Грейнджер. Что настоящая Грейнджер где-то в опасности.       Но ощущение в метке было другим. Оно было не про опасность. Оно было даже не про их близость, не про секс. Оно было новым. Впервые пугающим. Словно кожа плавилась от разлитой на нее кислоты, но физическая боль была притуплена, а разум все равно долбил тревогу. Что-то не так.       «Проклятье в метке будет изводить тебя, пока мы не поймем, как его снять», — словно тысячу лет назад сказал ему Снейп.       Изводить — равно ли сводить с ума? Потому что Драко чувствовал, что он сходил. Что мозги пульсировали жжением бессвязных неконтролируемых мыслей, которые не усмирить. Он снова терял контроль.       Он плеснул себе в бокал очередную порцию огневиски и выпил залпом, надеясь вытеснить проклятье алкогольным забытьем. Малфой давно знал свою норму, но сейчас готов был хоть миллион раз пересечь эту чертову черту и позволить виски взять его за узду.        — Когда приедут Гринграсс с Блейзом? — спросил Драко у Тео. Друг кружил Пэнси в развязном ленивом танце, и Малфой только сейчас заметил, что в помещении играла музыка.       За спиной Малфоя раздался звонкий женский смешок. Он повернулся, встречаясь взглядом с Асторией.       — Та-ак, Драко, пора перейти на воду, — Астория смотрела на него со снисходительной улыбкой. — Попрошу Тонси принести тебе чай.       Драко смотрел на Асторию, не понимая, как она могла оказаться в его библиотеке. Он нетвердой рукой достал палочку и направил ее на девушку, когда тяжелая ладонь опустилась на его плечо.       — Драко, — окликнул его Забини. Он заглянул ему в глаза, и Малфой тупо вылупился на него. Когда он… — Все в порядке? Может, спать?       — Когда вы трансгрессировали?       — Друг. Ты нас сам встретил, — Блейз непонимающе вглядывался в лицо Малфоя.        — Когда?       — Они приехали полтора часа назад, Малфой, — услышал он голос откуда-то снизу. Повернулся.        Рядом стояла Грейнджер. Она переглянулась с Забини, а потом посмотрела прямо Драко в глаза с застывшим на лице вопросом. В ушах прогремел ее стон, и перед глазами волчком завертелись вспышки-воспоминания, которых Драко не хотел. Не сейчас. Он их не призывал, они сами затопили его мозг, словно кто-то под легиллименсом влез в его голову и стал прокручивать снова и снова звуки, вкус, ощущения. Малфой увидел, как Гермиона выдохнула дым сигареты, которую он держал у ее губ, и услышал свои мысли о том, что это воплощение чистого секса. Малфой увидел, как она толкнула дверь библиотеки. Увидел ее в темноте и услышал, как она дышала где-то под ним.       Он вдруг понял, что задыхается, словно месиво из картинок в его голове вытягивало из легких весь воздух. Метка прожигала кожу, властно заменила собой даже цитоплазму в клетках.       — Драко?       Он должен выбраться. Комната расплывалась перед глазами. Он оттолкнул от себя что-то — кого-то? — и просто пошел вперед, надеясь, что в какой-то момент перед ним окажется дверь. Он не чувствовал ног, пока шел, не знал, как удаются ему шаги. Он вообще ничего не чувствовал, кроме чертова жжения в руке.       Вокруг зазвучали голоса, но он не разобрал ни единого слова. Просто падал куда-то. В шум вокруг, в агонию кипящего предплечья, в бессознательное сознание, которое утекало, подводило.       — Стой, стой, — его снова схватили за плечо. — Да что с тобой такое, Драко, блять?       — Перепил? — голос откуда-то из пустоты.       — Перехуил. Ты не видишь? Отойди, Астория.       — Господи, господи, Блейз, смотри. Смотри. Его глаза.       — Какого… Они золотые?       — Это из-за метки. Боже.       — Его отравили?       — Тонси! Тонси!       Хлопок.       — Мисс Грейнджер?       — Вызови доктора Беннета. Срочно! Сейчас же, Тонси!       — Давай посадим его в кресло. Помоги, Гермиона. Убери все.       Тишина.       — Где Пэнси?       — Пошла за отрезвляющей настойкой. Я попросила, чтобы алкоголь не вступил в контрреакцию с зельями доктора.       — Умница, Даф.        Драко почувствовал, как кто-то подошел к нему сбоку и подхватил его под плечи. Захотелось вырваться, но тело не слушалось.       — Такое уже случалось? — голос прямо над ухом.        — В первый раз, — ответил другой голос, и Малфой почувствовал ладони на своем лице. И он закричал.       В теле начали лопаться сосуды. Боль была хуже, чем от круцио. Круциатус осознаешь, а эту боль — нет. Потому что она проникает в жилы вместе с каким-то блядским дурманом и, в отличие от другой боли, не отрезвляет. Драко вцепился ногтями в предплечье, в цветочную метку, потому что боль шла от нее, словно она затапливала его цунами из кристально чистого страдания. Малфой царапал кожу, пытаясь соскрести, прогнать, содрать, но пожар в голове разгорался все сильнее — ему с ним не совладать. Не потушить.       — Драко! — вокруг него снова поднялся шум, но этот голос был единственным, что он различил. Потому что сразу после него он снова почувствовал чье-то прикосновение.       И боль сорвала последние цепи.       — Не… трогай… — проревел сквозь стиснутые зубы.        Но его коснулись снова.       И палочка, которую он нащупал сквозь бред и агонию, оказалась в ладони. Замыленный взгляд сфокусировался на чьем-то лице напротив, и вся злость этого блядского мира собралась в его кулаке.       — Авада…       — Еб твою мать! Малфой!       

3 часа назад

      Все тела притягиваются друг к другу. Закон тяготения Ньютона.       Закон тяготения Гермионы Грейнджер к Драко Малфою. Единственный закон, для них писаный. Единственный закон, все объясняющий.       Гермиона ни секунды не жалела о том, что произошло. Чувствовала неловкость — да, но не жалела. Даже когда Драко вдруг замкнулся, надев на лицо равнодушную маску, она все равно не жалела.       Ведь тянуло нещадно. Ведь грызущий позвонки голод наконец-то довольно заскулил и затих. Гермиона не была дурой и не обманывалась — уже утром все будет как прежде, ведь скорее Волан-де-Морт воскреснет, чем Драко Малфой признает произошедшее чем-то кроме приступа вожделения.       И ее это устроит.        Да. Определенно.       Устроит же?       В горле свербел вкус табачного дыма, делая слюну горькой и вязкой. Гермиона вышла из камина в темноту холодной мэнорской комнаты и услышала, как спустя пару секунд из камина шагнул и Драко. Грейнджер оглянулась на него, повернувшись всем телом — не могла совладать с магнитами, вшитыми в ее кожу, — но Малфой глупо разглядывал собственные руки и не произносил ни слова. Он лишь придержал для Грейнджер дверь, когда они выходили из комнаты обратно в коридор, но он… даже не посмотрел. Словно они снова откатились на полтора часа назад.       Все тела притягиваются друг к другу, и лишь некоторые, притянувшись, разъединяются.        Каждый волшебник рождается на свет с предопределенным Истинным. Наличие Истинного является гарантом встречи субъектов на протяжении их жизни, но не является гарантом успешного развития взаимоотношений между Истинными.       Гермиона уже приноровилась к качке во время устраиваемых ими с Малфоем бурь. Даже не позволила себе задуматься о том, что они с Драко вышагивают по коридору в гробовой тишине, словно это не они еще полчаса назад лавировали в приступах страсти и нежности. Грейнджер юркнула в приоткрытую дверь библиотеки, когда они проходили мимо, и только тогда ощутила между лопаток провожающий ее взгляд.       И лишь оказавшись наедине с собой Гермиона наконец-то выдохнула. Горькая табачная слюна комом застряла где-то в глотке.       — Тонси! — тихо позвала она домовика и едва не вздрогнула от раздавшегося хлопка аппарации.        — Чем Тонси может помочь мисс? — услужливо спросил эльф.       — Я бы хотела попросить травяной чай. И двойную порцию виски. Пожалуйста.       Тонси кивнул, словно в просьбе Грейнджер не было ничего удивительного. Вот только Гермиона чувствовала, как от произнесенных слов покраснели даже кончики волос. Но ей почти физически было необходимо выпить, словно алкоголь поможет справиться с пытающимися пробраться в голову мыслями.       Например, о том, что, когда Драко поцеловал ее в лоб, она с наивной легкостью наконец-то призналась себе, что она готова дать им обоим шанс. Что произошедшее в особняке Нарциссы показалось ей поворотной точкой, после которой что-то должно было измениться. Но Драко, который предпочел разглядывать свои предплечья с непроницаемым лицом вместо того, чтобы сказать Грейнджер хоть слово, словно давал понять, что ничего не изменилось. Что всю нежность он оставил там, на берегу Атлантики.       Гермиона опустилась в мягкое кресло напротив стола и призвала несколько книг и пергаментов. Пробежалась глазами по своим записям о противоприродной магии, пытаясь погрузиться в них так глубоко, чтобы не выплыть. Захлебнуться загадками чудовищных отравлений, поселивших ее здесь, в мэноре, и заставивших сотни магглорожденных подростков трястись от ужаса.       Грейнджер пыталась определить, как можно вычислить тембераса, когда на столе появились чайничек, чашка, пиала с печеньем и низкий стакан с ледяным виски. Она плеснула в чашку чай и жадно выпила его, прогоняя вкус табака с языка. Ей понравилось курить — не так, конечно, чтобы ей захотелось сделать это снова, но ей не понравилось, что теперь вкус и запах сигарет будет стойко ассоциироваться с поцелуями Драко. Она до сих пор видела его лицо сквозь пелену дыма, видела, как он выдыхал тонкую струйку смеси их дыханий. Тогда — да и сейчас — это казалось таким интимным, что кожа тонула в мурашках.       Она бы с легкостью позволила ему любую близость, потому что давно перешагнула через черту здравого смысла. Здравый смысл — это Гарри, не допускающий даже мысли о связи Гермионы Грейнджер с Драко Малфоем. И хоть она не могла судить о Драко, но точно знала, что Гермиона Грейнджер уже давно не соглашалась со здравым смыслом Гарри. Она была в своем уме каждую секунду, когда Малфой был рядом, и хотела продлить эти мгновения еще больше.       «Темберасов род не обладал особыми отличительными визуальными признаками. Стоит учитывать, что в колдомедицинской практике нет упоминаний осмотров, опытов и экспериментов, связанных…».       Глаза Гермионы бегали по строчкам, но не могли зацепиться ни за одно слово. Никаких подсказок. Она перечитала уже, кажется, сотни статей о темберасах и их магии, но до сих пор не нашла ровным счетом ничего полезного.        Хотелось скулить от бессилия. Она не могла контролировать ни-че-го. Гермиона сделала большой глоток виски и поморщилась. И почему она все время пьет эту гадость? Она ведь всегда предпочитала вино, вишневое или ежевичное.       Грейнджер взяла в руки стакан, порывисто поднялась, направившись к оконной нише, и села на подоконник с ногами, закрывшись тяжелой шторой. Казалось, она попала в другой мир, или, точнее, зависла между мирами — с одной стороны дорогая парча, отделявшая ее от ненавистного поместья, с другой — темнота, тонкое стекло и бушующая за ним вьюга. Январь в этом году был не просто холодным — он был ледяным. Ветер делал пребывание на улице почти невыносимым, и маленькие снежинки, врезающиеся в лицо, больше напоминали жалящих ледяных насекомых.        Глядя на заснеженный сад мэнора, она до одури захотела вернуться в Хогвартс. Сидеть в гриффиндорской гостиной в теплом свитере и с кружкой самодельного сливочного горячего шоколада и корпеть над домашней работой под гомон голосов вокруг. Кто-то обязательно играл бы в шахматы, читал «Ведьмины проделки», жевал шоколадных лягушек, сплетничал и жаловался на профессоров. Гермиона обязательно шикнула бы на Гарри с Роном за то, что отвлекают от расчетов, и старательно вывела очередную формулу в домашке по зельям.        Но Хогвартс сейчас пустовал. Студенты разъехались по стране, камины в гостиных затушили, в Большом зале оставили лишь преподавательский стол, домовики перестали убирать на стадионе снег. Гермиона тяжело выдохнула и снова отпила огневиски. Их лишили очередного учебного года, словно какая-то чертовщина была неотъемлемой частью ежегодной программы.       Гермиона уже собиралась раскрыть парчу и взмахнуть палочкой, чтобы призвать со стола фолиант о темных магах Прибалтики, когда услышала, как открылась дверь библиотеки. За этим звуком послышался стук каблуков — неровная поступь высоких шпилек.       — Грейнджер, — ее грубо окликнул женский голос, и Гермиона узнала в нем Пэнси. — Я знаю, что ты тут, зубрила.       Сердце заколотилось где-то в горле, нагоняя непрошенный страх. Гермиона сглотнула, стискивая палочку еще сильнее — в последний раз ее искал лже-Малфой. И тоже в библиотеке.        Разум подсказывал: на месте Пэнси не мог оказаться метаморфомаг, но сердце его не слушалось. Гермиона зажмурилась, стараясь успокоить пульс. В мэнор не могут попасть темберасы. Сюда невозможно аппарировать. Это всего лишь пьяная Пэнси. Не метаморфомаг. И Драко рядом.        — Салазар, Грейнджер, мне так приятно, что ты боишься попасться мне на глаза…       Гермиона одним движением спрыгнула с подоконника и наслала на Пэнси обличающие чары. Они окутали слизеринку серебристой рябью, сквозь которую тут же проступила неизменная язвительная усмешка на пухлых алых губах.        — Гриффиндорская трусишка.       В руках Пэнси была бутылка огневиски, которую незадолго до этого Гермиона видела у Тео. И почему они все всегда пьют это пойло? Паркинсон трансфигурировала из хрустальной вазы стакан, наколдовала пару кубиков льда и налила напиток.       — Где твой стакан?       — Какого черта тебе нужно?       — Твой стакан, — небрежно пожала плечами Пэнси и опустилась в кресло, в котором еще недавно сидела Гермиона.       Грейнджер не понимала, что происходит. Она с силой стиснула зубы, борясь с раздражением, которое вызывала Пэнси: как всегда идеально красивая, в бежевых брюках-палаццо, откровенном боди и на огромных каблуках, будто она родилась уже на шпильках. Красная помада была чуть смазана в уголке губ, но это придавало ей лишь большего шарма — и Гермиону это, прости Мерлин, охренеть как бесило. Она рывком отправила свои записи и книги, лежащие на столе, обратно на полку, и повернулась в сторону выхода.       — Погоди, — мягко протянула Пэнси. Она взмахнула палочкой, и с подоконника выплыл стакан Гермионы. — Я проиграла Тео желание. Мне нужно просидеть тут с тобой пятнадцать минут, представляешь? — она хихикнула. — Без виски не обойдешься.       Гермиона вспыхнула. И почему ее должны касаться их дурацкие игры? Она дернула ручку на двери библиотеки, но та не поддалась.       — Никогда не играла в правду или действие? Она не откроется, тупица. Пятнадцать минут, тик-так.       Грейнджер продолжала молчать, чувствуя, как злость пожирает остатки самообладания. Она вернулась к столу, села на стул рядом с Пэнси и придвинула к себе стакан. Пятнадцать минут — не вечность, и даже не сойдут за пытку. Пережить можно.       — Как только двери откроются, я запру Тео в чулане на пятнадцать суток, — прошипела она.       — Как бы не так, — фыркнула Пэнси. — Я уже пообещала ему пятнадцать лет в Азкабане рядом с Сивым.       Гермиона хмыкнула. Ей было до одури неловко находиться рядом с Пэнси. Все еще храня на теле невидимые следы от поцелуев Драко. Ей было неловко, потому что она знала — Пэнси Драко любила. Грейнджер словно чувствовала стыд за то, что на руке Малфоя была ее метка.        — Вы херово поступили с Блейзом, — Пэнси сделала глоток огневиски, оставляя алый отпечаток губ на каемке хрусталя. — Я тебя за это голыми руками убить готова.       — Не убьешь.       — Почему это?       Гермиона ухмыльнулась:       — Готова убить и Драко следом?       — Сучка. Жду снятия проклятия как своего пятого дня рождения.       — Тебе тогда наверняка подарили целый загон разноцветных пони и маленький розовый замок?       — Тогда мой папаша наконец-то свалил из дома и впервые оставил нас с мамой праздновать вдвоем.       Ох.       Гермиона спрятала взгляд в дубовой крышке стола. Вновь стало не по себе — она до сих пор помнила синяк и разбитую губу на лице Паркинсон, над которыми потрудился ее отец. Ее, Гермиону, родители никогда не били. Максимум — легонько шлепали ладонью по заду, когда она была ребенком. Она даже представить не могла, как можно жить с осознанием, что даже в самых близких, в родителях, сидит угроза. Что нужно опасаться даже собственного отца.       — Никто не заслуживает такого, — только и сказала она.        Пэнси вскинула на Гермиону взгляд, и он обжег бурлящим раздражением.       — Легко, наверное, говорить, когда ты героиня войны, да, Грейнджер? Ты, наверное, отлично знаешь, кто что заслуживает. Думаешь, что понимаешь теперь, что хорошо, а что плохо, да? — Пэнси ехидно улыбнулась. — Знаешь, что я тебе скажу, золотая девочка? Ты не знаешь, что такое война. Ты ее не видела. Ты отсиживалась в сраной палатке со сраным Поттером в сраном лесу, пока мы воевали. Против своих же семей, Грейнджер, представляешь? Молились Салазару, чтобы Темный Говнюк сдох в канаве, пока родители пытали нас за каждый кривой взгляд. И ради чего?        Пэнси хмыкнула, а Гермиона почувствовала, как закипела в венах кровь.       — Ради того, чтобы золотой девочке достались все почести и медали? Чужие любимые и друзья? Чтобы нас макнули головой в драконье дерьмо, а потом Гермиона Грейнджер пришла и отобрала все, на чем мир держался? – она понизила голос. – Я всю себя перекроила ради Драко. Ради гребанного уговора наших семей. Стала милой Пэнси, покладистой Пэнси, глупой Пэнси, не-задающей-вопросы Пэнси, умеющей-вовремя-съебаться Пэнси. Я хотела быть удобной, чтобы наш брак не стал похожим на триллионы несчастных браков. И у меня почти получилось, а потом… ты. Все разрушила. Потому что ты заслуживаешь и истинного, и лучшего-влюбленного друга, и славу, и доноров по первому зову, и убежище в поместье чистокровной семьи, и охрану за семью печатями. И ты еще и рассуждаешь о том, кто чего не заслуживает? Ты?        Паркинсон наигранно хрипло захихикала. Гермиона со стуком поставила стакан на стол.       — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Пэнси, — прошипела она. — Война была для всех. Разная. Но она была, — слизеринка посмотрела на Гермиону с презрением, но оно утонуло в злости в карих радужках. — Если бы мы не сидели со сраным Поттером в сраной палатке, ты бы до сих пор прислуживала Волан-де-Морту. Ты это понимаешь? Гарри заслужил каждую из почестей. Каждую, потому что он был готов жизнью платить, пока вы расплачивались молитвами. Вас пытали? Какая жалость, моя девочка, надеюсь, Темный Лорд был не слишком строг. Может еще козырнешь друзьями, которых похоронили? Померимся, у кого число больше?       Гермиона встала и оперлась руками на стол, смотря на Пэнси сверху вниз.       — Еще хоть раз скажешь, что кому-то на войне было легко, и, я клянусь, я повторю каждую пытку, которую ты пережила, — едким шепотом. Пэнси вскочила, и ее палочка тут же оказалась направленной Гермионе в грудь. Грейнджер подалась вперед, так, что кончик палочки уперся в кожу под ключицами. — Если тебя до сих пор кроет из-за того, что Драко выбрал не тебя, то это только твои проблемы, Пэнси. Ты сама виновата, что сделала из себя половую тряпку.       Паркинсон фыркнула. Она отбросила палочку на стол с гулким стуком, опустилась обратно в кресло и залпом допила огневиски в стакане.       — Не такая уж ты бесхребетная, — улыбнулась она. — Скучно ему не будет.       — Иди к черту.        В библиотеке повисло молчание. Пэнси водила кончиком пальца с ярко-красным лаком по ободку стакана и чему-то улыбалась про себя. Гермиона перевела взгляд на окно, но вместо заснеженного сада увидела лишь свое отражение в темном стекле.       — Хер знает, почему меня это волнует, но, если ты думаешь, что я ревную Драко, это не так, — Пэнси внезапно снова заговорила. — Я злюсь на папашу и на себя. Он сказал мне, что я должна стать идеальной, и я послушалась. Отец проебался. Я тоже. Драко было так же противно от меня, как и мне от себя самой.       В словах определенно был смысл, но Гермиона не верила Пэнси. Не верила, что она могла так долго и успешно носить на лице маску совершенно чужой девушки. В Пэнси, хоть она и была сучкой, чувствовался стержень, и Грейнджер казалось противоестественным то, что она была готова перекроить себя ради кого-то. В роли жены она виделась ей холодной, властной супругой, знающей себе цену и больше умеющую требовать, чем отдавать.       Пэнси, если и не врала, то точно недоговаривала. Гермиона в очередной раз убедилась в силе ее чувств к Драко, хоть Паркинсон и отмахивалась от них, как от лезущих на одежду жуков.               — Почему ты просто не отказалась от брака? — спросила Гермиона.       Пэнси закатила глаза.       — Нельзя отказаться от брака, дурашка, если твои родители потомственные аристократы. Дочери — лучший инструмент для слияния капиталов с другим знатным домом. В моем случае я просто согласилась с отцом, что уж лучше моим мужем будет друг детства, чем какой-нибудь прыщавый ушлепок с садистскими фетишами.       — Мир словно откатился на сто лет назад, — хмыкнула Гермиона. Она помнила разговоры с родителями о браке, но требования отца всегда ограничивались банально-строгим «никаких наркоманов, алкоголиков, коммунистов, хиппи и неформалов».       Возможно ли полюбить человека, которого выбрали за тебя? Знать, что ты должна провести с ним всю жизнь по воле других, и все равно полюбить? Эта любовь больше похожа на защитную реакцию, чем на настоящее чувство.       — Девочки, ну что, контакт налажен? — в библиотеке резко отворилась дверь, и нетвердый голос Тео Нотта разнесся по комнате. — Уже решили, в каких платьях будут подружки нев…       Пэнси меньше чем за секунду призвала волшебную палочку обратно к себе и через плечо запустила в Тео силенцио. Гермиона не удержалась и прыснула, глядя на то, как возмущенно округлились глаза Нотта.       — Покажите, кто это сделал, и я поцелую ее нежную руку, — раздался еще один голос, и Гермиона почувствовала, что злость после разговора с Пэнси моментально улетучилась.       — Блейз!       Она уже была готова разогнаться и броситься к другу на шею, но вовремя увидела за его спиной сестер Гринграсс. Тогда Забини сам сделал несколько размашистых шагов и заключил Гермиону в крепкие объятия.       — Так приятно видеть тебя на своих двоих, — произнес он куда-то ей в висок, и девушка услышала в его голосе улыбку. — Не надоело еще в постели отлеживаться?       — Ты самый лучший человек на всем свете, ты знаешь? — прошептала Гермиона так тихо, как только могла. Объятия Блейза были лучшим из того, о чем она могла сейчас мечтать. Ей сразу стало спокойно и тепло, словно до этого она сидела взаперти в холодильной камере. — Спасибо, что был со мной все те дни. Я не успела тебе сказать.        — Моя хрупкая душа не выдерживает твоей сентиментальности, Гермиона, — он выпустил ее из объятий и тихо добавил: — Всегда пожалуйста.       Рядом раздался протяжный скулеж: Тео развел руки в сторону, напоминая о себе, но из его горла вырывался лишь хриплый писк. Блейз засмеялся.        — Что-то в тебе мне нравится теперь больше. Новая прическа?       — Не издевайтесь над человеком, — Дафна Гринграсс вышла вперед и взмахнула палочкой, возвращая Тео способность говорить.       — Какого хрена, Пэнси?! — моментально взорвался он.       — Ну вот, ты мне снова не нравишься, — вздохнул Забини.       Гермиона скользнула взглядом по толпе слизеринцев. Увидела Драко, который стоял рядом с дверью и разговаривал о чем-то с Асторией, и тут же решила, что ей пора уходить. Выпитый алкоголь все больше распространялся легким туманом в голове.        — Ну и как там Монако? — спросила Пэнси за спиной у Грейнджер. — Будешь виски или вино?       — Поехали с нами, сама увидишь, — ответила Дафна. — А шампанское есть?       Гермиона заторопилась к выходу под звуки разговоров, надеясь проскользнуть незамеченной. Кто-то включил музыку — девушка оглянулась и увидела приемник, похожий на маггловское радио. Незнакомая песня на французском загромыхала на всю библиотеку.       — Чур я танцую с Тео!       — Иди ко мне, моя голубка.       — Пэнс, а шампанское?!       Грейнджер едва не чертыхнулась, когда попыталась обойти вставших у прохода Малфоя и Гринграсс. Она не поднимала глаз, перебирая взглядом паркетные доски у себя под ногами. Тело почти осязаемо заныло, когда она проходила мимо Драко — тянулось, как в том самом чертовом законе, а у Гермионы не было ни сил, ни желания с ним бороться.       — …семьи в бешенстве. Там, конечно, нет такого бардака, но все всё равно читают газеты… — коснулся ушей обрывок речи Астории.       — Ты далеко собралась? — Гермиона даже не поняла, что Малфой обращается к ней, пока в шаге от коридора ее запястье не обвили чужие пальцы. — Грейнджер?       Она застыла и подняла на Драко глаза. Он снова смотрел не сквозь нее, а вгрызаясь в зрачки, и его взгляд был затуманен плотной дымкой выпитого алкоголя. Гермионе показалось, что в серых радужках плескалось золото, но она быстро списала это на отблески свечей.       — Отпусти, — прохрипела она и дернула рукой.       Драко разжал пальцы на ее запястье, но не оторвал взгляд.        — Останешься?       — Я не хочу.       — Я хочу, чтобы ты осталась.       Эта фраза расплескалась под кожей фейерверками, и Гермиона едва удержалась от того, чтобы судорожно вдохнуть раскаленный воздух. Боже, какая она глупая. Как ей хотелось перестать реагировать на Драко так, но ее тело сходило с ума.       Он хочет, чтобы она осталась.        Гермиона промолчала и отвела взгляд. Мотнула головой, словно отговаривая себя, и шагнула в коридор. Она не должна поддаваться себе — и ему — каждый раз, когда ей хочется. Каждый раз, когда этого, кажется, хочет весь мир вокруг.       Она знала, что, если сейчас у нее и получается стойко сносить равнодушие Малфоя, вечно сменяющее всю томящуюся в нем нежность, то когда-нибудь это обязательно изменится. Когда-нибудь ей станет так больно, что она не сможет дышать. И если сначала все происходящее между ними казалось забавной игрой, то теперь Гермиона осознавала — она вот-вот примет игру за реальность. Словно ребенок, ради забавы стащивший у родителей спички, обнаруживает себя в горящей комнате.       — Драко, пусть идет. Не приставай к ней, — сказала Астория, наблюдавшая за этой мизансценой.        — Блейз хотел тебя увидеть, — бросил Малфой. — Если ты уйдешь к себе, я перенесу вечеринку в твою комнату и не выпущу тебя до утра. Не забывай, что ты тут гостья.       — Как гостеприимно, мистер Прикрываю-Задницу-Лучшим-Другом, — фыркнул Забини у Малфоя за спиной. Гермиона повернулась, встречаясь взглядом с мулатом. Он в дружеском жесте приобнял ее за плечи и заставил вернуться в библиотеку. — Я правда буду рад, если ты сможешь остаться. Компания, конечно, не для героини войны, но я обещаю тебе особые условия и всякие почести.       Всякими почестями оказалось место в оконной нише, которое Забини завалил неизвестно откуда взявшимися подушками и пледами. Рядом поставили круглый деревянный стол, пуфы и кресла, Астория забралась к Гермионе на подоконник, Дафна сидела рядом с Блейзом на большом пуфе, а Тео с Драко заняли места на креслах. У каждого в руках были игральные карты — они играли в «забияку», игру, которая ужасно напоминала Гермионе маггловского «дурака». Именно поэтому она выигрывала уже в третий раз.       — Да как ты можешь поймать человека, который меняет свою внешность по щелчку пальцев? — кипел Тео. Однокурсники уже пятнадцать минут спорили о метаморфомагах и отравлениях, и Гермиона все время поглядывала на Нотта — видела, как тяжело ему дается говорить об этом. — Разве что нужно под них карту мародеров сделать, ну а как еще?       — Думаешь, у авроров нет своих примочек? — спросил Блейз.       — Вряд ли, — встряла Гермиона, осмотрела свои карты и отбила козырь. — Все, кто был в курсе, уверены, что темберасы вымерли, а метаморфомагов слишком мало, чтобы пристально за ними следить. На них почти никогда нет жалоб.       — Да потому что они могут ограбить магазин и через секунду стать милой испуганной старушкой, — буркнул Нотт.       Гермиона сбросила последнюю карту, отбив подкинутого Асторией пикового мага.        — Я больше не хочу с ней играть, — Тео чертыхнулся и выкинул свои карты на стол. — Ты что, летом подрабатываешь в казино?       — Ты еще не играл со мной в покер. Лишился бы всех фамильных драгоценностей, — ухмыльнулась Гермиона и облокотилась спиной на окно. Она изо всех сил избегала смотреть на Драко, который по глупой случайности сидел ровно напротив нее. Он сверлил ее своим дурацким взглядом все четыре кона игры. — Мы с папой все детство играли на то, кто будет мыть посуду. Так кто пьет?       — Я, — Астория тяжело вздохнула. — У меня полколоды уже.        — Сдаешься? — Дафна изогнула бровь, разыгрывая удивление.       — Молчала бы, Даф. За тебя всю игру Забини ходил.       Тео прыснул и налил в стакан Астории добротную порцию огневиски. Все слизеринцы уже были заметно подшофе — их движения стали плавными и развязными, речь нетвердой, взгляды затуманенными. Они быстро перестали обращать внимание на то, что рядом с ними была Грейнджер — хоть сначала и бросили на нее несколько недоуменных взглядов.       — Интересно, когда метаморфомаг меняет облик, там у него тоже меняется? — спросила Астория. Она залпом опрокинула в себя виски и зажмурилась.       — Хотела бы я знать, — промурлыкала Пэнси. Она отказалась от участия в последнем коне и сидела у ног Дафны. — Вот бы моим мужем был метаморф. Сегодня он накаченный брюнет, завтра нежный блондин, а послезавтра сексуальная дамочка средних лет…       — Ты такая мерзкая! — засмеялась старшая Гринграсс. — Пэнси, как не стыдно!       — Хочу танцевать, — Пэнси отмахнулась и неловко поднялась на ноги. Она уже давно скинула туфли и теперь зашлепала по полу босиком. — Тео, дорогуша?       — Si, amore, — протянул Нотт и встал вслед за Пэнси. Он расстегнул несколько пуговиц на рубашке, оголяя грудь. — Забини, хватай свою сеньориту.        Дафна хихикнула. К ее щекам прилил обворожительный румянец, когда Блейз посмотрел на нее с улыбкой и с застывшим во взгляде вопросом. Девушка коротко кивнула, и в следующее мгновение Забини уже утягивал ее за собой в центр библиотеки к Тео и Пэнси под какой-то из маггловских хитов восьмидесятых.       — Вот бы они оказались истинными, — сорвалось с губ Гермионы. Она смотрела на то, как Забини полушутя опрокинул Дафну, придерживая ее за поясницу. Он выглядел по-настоящему счастливым. Неужели Монако так сильно их сблизил? Ей бы этого хотелось.       — Маловероятно. Мало кому везет с первой попытки, а Даф не везунчик, — прошептала справа от Грейнджер Астория. — Но хотелось бы, да.       — Астория, тебя зовет Тео, кажется, — окликнул однокурсницу Драко. Он впервые с начала их игры в «забияку» сказал хоть слово, и Гермиона едва удержалась от того, чтобы не бросить на него взгляд. Вместо этого она посмотрела на Тео — он держал Пэнси за руку и кружил ее в каком-то нелепом па.        — Но он же…       — Я точно слышал.       Гермиона почувствовала, как органы внутри покрываются ледяной пылью и замедляют работу. Ей захотелось схватить Гринграсс за руку, лишь бы она не уходила, но ее тело словно превратилось в камень. Она будто сквозь толщу воды видела, как Астория закатила глаза и нехотя сползла с подоконника, отчетливо понимания, что никто ее не звал. Грейнджер показалось, что прямо сейчас ей необходимо что-то сказать — остановить слизеринку, не дать ей уйти, втянуть ее в какой-нибудь долгий бессмысленный диалог. Но когда Гермиона увидела, что Драко поднялся с кресла и двинулся в ее сторону, то поняла, что спасение ей уже не светило. Она вот-вот и правда превратится в камень — стоит лишь встретиться взглядом с Малфоем, который ничуть не уступал в способностях Медузе Горгоне.       Как только Астория вышла из ниши, Малфой моментально занял ее место — словно только этого и ждал. Облокотился на подоконник, в то время как Гермиона делала вид, что ее невероятно интересуют собственные пальцы на руках. Она не поднимала глаз. Будто рассчитывала, что, если не обращать на Драко внимания, ему надоест и он отстанет — по крайней мере, так Гермиону учила мама в начальной школе.       Правота мамы оказалась под вопросом. Драко молча стоял рядом, пока вокруг гремела музыка, и Гермиона чувствовала на себе его взгляд — немного липкий от степени опьянения Малфоя, но все еще обжигающий. Она не сдержалась и резко крутанула головой в его сторону:       — Что тебе нужно?       Вместо ответа тяжелые шторы из парчи задернулись, заставив Гермиону вздрогнуть. Они с Малфоем оказались в темноте, к которой не могли привыкнуть глаза. Разум бил тревогу, а тело… тело просто чувствовало, что он рядом. Телу этого было достаточно. Именно поэтому ее тело словно прошибло ударом тока, когда Драко рукой-оголенным проводом коснулся ее колена, там, где заканчивался подол юбки.       — Ты мне все равно не сможешь этого дать, — прозвучал тихий грудной голос. Гермиона почувствовала Малфоя перед собой и напряглась, как струна, когда он мягко отвел ее колено в сторону и встал ровно между ее ног. Мерлин. — Ты возненавидишь меня сразу же, как я об этом попрошу.       Захотелось открыть окно. И закричать. И вдохнуть холодный воздух, который должен был помочь Гермионе прийти в себя. Или к чертям выскочить в сад, лишь бы не быть здесь. Рядом.       — Я и так тебя ненавижу, — бессознательно сорвалось с губ скорее инстинктом, въевшимся в мозг за семь лет. Если бы за каждую ложь, которую волшебник говорит своему истинному, появлялись отметины, тело Гермионы уже давно напоминало бы детскую раскраску.       Драко хмыкнул. Его рука все так же лежала на ее колене, но он больше не предпринимал попыток коснуться ее еще. И, как только Гермиона подумала об этом, Малфой слегка подался вперед — теперь она дышала одной лишь хвойной терпкостью его духов, заменившей воздух. Грейнджер все еще чувствовала напряжение в теле, такое, что его хватило бы для того, чтобы запустить в космос стрелу. Она не хотела расслабляться. Боялась себе это позволить.       — Метка болит. Ей тебя не хватило.       Не хватило?..       От возмущения Гермиона едва не предприняла попытку оттолкнуть Драко — так вот, значит, какая у него просьба? Неужели он правда думал, что стоит ему только приплести метку, и Грейнджер будет готова раздвинуть перед ним ноги? Это ведь не метке чего-то не хватило — это Драко, видимо, понял, что собрал лишь половинку медальки за особые достижения. Гермиона почувствовала себя пустым квадратиком в списке краткосрочных целей, и от этого чувства ее затошнило. Теперь ей казалось, что она действительно ненавидит Малфоя.       Драко снова придвинулся на несколько сантиметров ближе. Гермионе пришлось опереться на руки, чтобы не потерять равновесие и не дать мужскому торсу коснуться ее тела. Малфой повторил ее жест, и теперь его ладони покоились на подоконнике по бокам от ее бедер.       — Я слышу каждую мысль в твоем очаровательном мозге, — горячее дыхание опалило губы и подбородок. — И нет, я вовсе не прошу трахнуться со мной, Грейнджер. Хотя мне бы хотелось, конечно. А тебе?       — Ты… — она изо всех сил старалась придумать достойный ответ. Такой, чтобы в меру уколол и не заставил ее чувствовать себя глупо. Не вышло. — Мерлин, Драко, отстань.        Это прозвучало так по-детски, что они с Малфоем синхронно замерли. Он, конечно же, не откликнулся на ее просьбу. Гермионе захотелось задержать дыхание, лишь бы хвоя перестала иголками впиваться в рецепторы. А еще больше ей захотелось исчезнуть.       Потому что чем дольше они находились в такой близости друг от друга, тем больше картинок-воспоминаний кружилось перед глазами. Тем меньше в Грейнджер оставалось самообладания, и тем больше — желания уступить. Уничтожить в себе последние крохи достоинства и обречь себя на что-то, что было волнительно даже называть.       — Не забывай дышать, ладно? — Гермиона готова была поклясться, что Драко ухмылялся.       — От тебя пахнет перегаром.       — Помнишь, что произошло, когда ты попыталась солгать в предпоследний раз?       О Мерлин. Ей не нужно было вспоминать — она до сих пор видела Драко между ее ног так отчетливо, словно это повторялось снова. Гермиона зажмурилась.       Прекрати это, Грейнджер.       Дай ему понять, что игры закончились. Что тебе больше не интересно. Что ты уже утолила свое любопытство.       Не поддавайся. Не поддавайся. Не поддавайся.       Не…       — Поцелуй меня, Грейнджер, — хриплый шепот раскатом грома нарушил вновь воцарившуюся между ними тишину. И несмотря на мантры, которые она крутила в голове, по венам Гермионы снова пробежался жидкий огонь и стек в низ живота, в то место, которое находилось всего в нескольких сантиметрах от ширинки Драко.       Не уступай. Прекрати. Не поддавайся.       На языке застыло твердое и резкое «нет». Оно ощущалось лезвием, которое оставляло шрамы на нёбе.       Но вместо «нет» она произнесла:        — В последний раз?       Ох Мерлин.       Ее стальное «нет» рассыпалось в труху и превратилось в чертов компромисс. Щеки вспыхнули жаром, потому что она все же поддалась. Поддалась, но не сожгла мосты. Вот только Грейнджер не была уверена в том, что в следующий раз это не она будет молить о поцелуе.       Драко хмыкнул. Его руки, резко переместившиеся на ее талию, заставили Гермиону вздрогнуть.        — Тогда поцелуй меня так, чтобы я захотел умереть.        Он прошептал ей это прямо в губы. Ей стоило лишь на сантиметр дернуться вперед, чтобы коснуться. Но Гермиона замерла, и Драко замер вместе с ней, выжидая. Хватка его ладоней на ее талии ослабла, но Грейнджер все равно казалось, что на ткани останутся прожженные дыры. Она не знала, что делать. Терялась в собственных желаниях, потому что их было так много, что не выцепить ни одного.        И она просто подняла руку, чтобы найти лицо напротив. Коснулась гладкой щеки и проскользила выше, к уху, чтобы ладонью притянуть Драко к себе и сократить эту чертову пропасть протяженностью в сантиметр.       В последний раз?        Она коснулась его губ так мягко, как только могла. Не хотела ни страсти, ни грубости, хотя виски в крови кричал об обратном. Если это и правда последний, то нужно запомнить. Сделать так, чтобы в памяти отпечаталось ощущение от прикосновения к каждой трещинке на его губах. Поэтому она целовала его медленно, по крупицам вбирая вкус. Прислушиваясь к ощущению его ладоней на своем теле, к его дыханию на своей щеке.       И Драко ей поддался. Ответил с такой нежностью, что захотелось стереть все воспоминания, чтобы помнить только ее. Малфой принял правила игры, и Гермионе показалось, что в рукаве у нее все козыри карточной колоды.       Ей хотелось вылакать из поцелуя с Драко всю чуткость, что в нем была, чтобы потом было не больно встречаться с холодом в его глазах. Она медленно целовала его губы, вбирала языком вкус табака и виски, двигалась так плавно, словно минуты вдруг растянулись в часы. Гермиона подняла вторую руку и уперлась ею в грудь Драко, чтобы почувствовать, как ледяное сердце оттаяло и билось изо всех сил в ее ладонь.       Тук-тук, тук-тук.       Живое, горячее.        Она позволила себе чуть больше резкости всего на секунду — провела языком по нижней губе Драко, а потом снова вернулась к почти целомудренному поцелую. Сказала себе: теперь точно все, но все равно поцеловала в последний раз и слегка отодвинулась назад, отрывая свои губы от чужих губ. Малфой не шевельнулся. Вот только пальцы на талии Грейнджер вдруг сжались сильнее.       Этот поцелуй был похож на прощание. Именно поэтому эйфория от близости быстро сменилась горьким послевкусием и почти физически ощущаемой болью. Было страшно глубоко вздохнуть, потому что казалось, что сердце тогда разобьется о ребра.       — О чем ты хотел меня попросить? За что я тебя возненавижу? — спросила Гермиона, погладив кончиками пальцев скулу Драко. Он медленно убрал руки с ее тела.       — Я попрошу тебя, когда ты точно будешь уверена, что этот поцелуй стал последним.       Тогда тебе придется умереть, Драко.        Потому что я уже не уверена.       Малфой, не касаясь, медленно отошел, и на мгновение Гермионе показалось, что она осталась в темноте оконной ниши одна. Губы жгло. Не от грубости поцелуя, потому что он был воплощением нежной медлительности, а от вспыхнувшего внезапно голода. Захотелось вырвать собственный язык, пообещавший Драко последний поцелуй.       Гермиона сжала крепкие кулаки. Вот что, наверное, чувствует человек, когда бросает сигареты или наркотики. Грязное желание пойти на попятный, ненависть к себе: и за свой отказ, и за то, что самолично себя до этого довел. Она стала оправдывать себя — близость с Малфоем ведь не может ей никак навредить. И зачем она так категорично стала от нее отказываться? Ведь ей нравится. Ведь ей так хорошо.       Она оправдывала себя, но сама не верила в свои оправдания.       — Это все не приведет ни к чему хорошему, — прошептала она, надеясь, что Драко услышит. Между ними наверняка было не больше тридцати сантиметров, но Гермионе казалось, что Малфой где-то очень далеко.       — Удовольствие вообще редко связано с пользой, — услышала она голос Драко справа от себя. Он был удивительно хриплым, словно Малфой пробежал марафон. Плохое предчувствие липким комом встало в горле. Гермиона спрыгнула с подоконника и протянула руку туда, где, как ей казалось, стоял Драко.       Он тут же схватил ее за запястье, словно отлично видел в темноте, и притянул к себе рывком. Гермиона даже не успела вдохнуть, потому что горячие пальцы грубо обхватили ее за нижнюю челюсть, потянули наверх, пока она не почувствовала столкновение своих губ с чужими. Все тела притягиваются друг к другу.       Из Малфоя сочилась порывистая, резкая грубость, и Гермиона — ее тело — моментально откликнулась на нее. Потому что теперь голод стихал. Потому что то, с каким остервенением Драко целовал ее, кричало — о последнем поцелуе не могло быть и речи. Он кусал ее, и Гермиона кусала его в ответ. Он зализывал ноющую кожу, и она поступала так же. Ласкал ее языком — и она повторяла, позволяя их языкам столкнуться. Позволяя себе снова ощутить вкус алкоголя и сигарет, пока разум наполнялся ядовитым туманом потери контроля.       Гермиона прижалась к Малфою всем телом, чувствуя его возбуждение. Она не следила за своими руками — они блуждали по плечам и груди, зарывались пальцами в волосы на затылке, очерчивали линии его скул. Ей хотелось трогать. Хотелось, потому что казалось, словно это что-то запретное, что-то достойное осуждения. Драко с силой стиснул ладонью ее горло и вдохнул ее стон, когда притянул ее ближе, ближе, ближе. Сокращая миллиметры, микроны, атомы. Грейнджер нашла в темноте свободную руку Малфоя и провела кончиками пальцев по его предплечью, огладив горящую кожу. И Драко застонал, словно она сделала ему больно.       В следующую секунду он оттолкнул ее от себя с такой силой, что она врезалась поясницей в подоконник. Удар выбил из легких весь воздух. Гермиона, смятенная и ошарашенная, почувствовала укол страха — и распахнула, даже не задумавшись, тяжелую парчу. Оконную нишу тут же залило светом.       Грейнджер взглянула на Драко — он порывисто одергивал рукав рубашки. Его щеки горели красным румянцем. Гермиона сдавленно ахнула, когда поняла, что неосознанно касалась того предплечья, где была метка. Значит, он не справился с ней. Значит, он оттолкнул ее именно из-за нее. Просто не смог сдержать жасминовое проклятье, потому что ему впервые пришлось бороться с ним такое долгое время, с их… разговора в Ирландии.       Она была готова убить себя за то, что почувствовала облегчение.       — Драко, ты…       Жестом он заставил ее замолчать. Быстро вышел из оконной ниши и отсалютовал Тео, который как раз заново наполнял стаканы:       — Налей и мне. Двойную.       Гермиона вышла следом и призвала свой стакан, чтобы осушить его до дна.       

***

      Мозги плавились и превращались в липкую жижу, которая, казалось, вот-вот потечет из ушей. Драко потер глаза и на секунду закрыл ладонями лицо. Какой-то, блять, пиздец.       Напротив него сидел Снейп. Рядом — Беннет и Грейнджер. Он старался на нее не смотреть.       Потому что… сука, ну как.       То, что происходило ночью, Драко помнил обрывками. Отчетливее всего помнил боль, которая выжирала его изнутри. Помнил, как пытался ногтями содрать с предплечья метку, потому что источником боли была она. Помнил, что противоядие он искал в Грейнджер — до последнего верил, что она могла бы стать его анальгетиком.       Но она оказалась катализатором.       — Мы не можем быть уверены, что обычный физический контакт не приведет к очередному приступу. За всю свою практику я вижу такое впервые.       Беннет был по-настоящему растерян. Ему пришлось вызвать Снейпа прямо из Хогвартса по просьбе Забини и Грейнджер, потому что даже он начал сомневаться, что сможет облегчить действие проклятья, о котором ничего не знал до этого дня. Драко дотянул до позднего утра на одних лишь настойках, снимающих боль — он уже пил их, чтобы прийти в себя, когда на Гермиону напал метаморфомаг. Это пойло ослабляло действие метки, но проклятье все равно гнездилось где-то в мозгу.       Драко никогда бы раньше не подумал, что у него могут быть галлюцинации. Ему казалось, что галлюцинации — это когда ты видишь образы, которых на самом деле нет. Но лучше бы он столкнулся в своих видениях с воскресшим Волан-де-Мортом. Он просто словно оказался внутри калейдоскопа, который крутил в ладошках какой-то ребенок. Его собственные мысли и воспоминания вертелись перед глазами, проигрываемые точно на экране огромного телевизора, неконтролируемым потоком, обрывками по несколько секунд, яркими и сменяющими друг друга картинками. Он не мог избавиться от них, потому что куда бы ни посмотрел, видел то себя в детстве за домашкой по травологии, то отца, швыряющего в него хрустальной вазой, то Поттера, то Беллатрису. Воспоминание с Беллатрисой было худшим из всех, потому что в нем она неизменно пытала Грейнджер на полу в мэноре. И крик Гермионы не стихал, когда воспоминание сменялось другой яркой картинкой из его жизни. Он оставался в мозгу. Звенел с каждой секундой все громче.       Проклятье темберасов оказалось не таким простым, как они думали. Они думали, достаточно всего лишь держать Грейнджер в безопасности и не признаваться ей в любви. Но темберасы оказались хитрее, ведь проклятье все равно сводило его с ума, словно загнанный в ловушку паразит в отчаянии все же нашел, куда впиться зубами в поисках крови.       Проклятье было насекомым, залезшим через ухо и пожирающим мозг.       Малфой запретил Снейпу и Беннету рассказывать Гермионе о галлюцинациях, которые у него были. Ему было противно от того, каким уязвимым его делает метка. Было противно знать, что он без понятия, как это изменить.       — Но профессор Снейп сказал, что он сможет изготовить зелье, которое будет блокировать действие метки, как окклюменция. Это сможет стать краткосрочным выходом, пока мы не найдем способ снять проклятье.       «Мы». Кто тебя вообще просил, Грейнджер?       — Для вас так невыносима мысль не прикасаться к мистеру Малфою? — холодно бросил Снейп.       — Они истинные, Северус, — вступился за Гермиону доктор. — Конечно, им обоим будет невыносима эта мысль.        Ебанный Салазар.       Драко хотелось зарычать. Хотелось превратиться в кровожадного зверя и клыками разорвать каждого в этой комнате, а потом, подобно волку, отгрызть себе лапу с жасминовым капканом. Ему казалось, что его препарируют. Делают надрез на его черепушке, снимают скальп и сальными руками лезут в мозги. Личного пространства не осталось, словно он был окружен трущимися о него потными людскими телами. Не осталось. Вообще. Ничего. Личного.       Теперь, чтобы не подохнуть и не слететь с катушек, Драко приходилось выкладывать каждую подробность того, что с ним происходило. Чтобы Снейп и Беннет в очередной раз вынесли ему диагноз. Тебе кирдык, Малфой.       И именно в тот момент, когда Грейнджер стала потребностью, а он эту потребность перестал отрицать. Потому что ему правда было хорошо. Потому что можно было представить, что его жизнь вовсе не пошла в какой-то момент под откос. Что все будет хорошо.       Он, конечно, знал, что хорошо не будет. Что «хорошо» — это когда в пустой пачке оказалась ранее незамеченная сигарета, или когда огневиски помогает перестать думать, или когда наконец-то перестают сниться Беллатриса и отец. Вот его «хорошо». Вот его «ладно, этот день тоже можно пережить».       Да и даже сейчас, под пристальным взглядом Беннета, Драко казалось, что у него еще есть надежда на «хорошо». Что сейчас из-за диванов и шкафов выпрыгнут клоуны и заставят его поверить в то, что происходящее было шуткой.        — Не касайтесь друг друга, пока я не пришлю отвар, — разрушил тишину Снейп. Казалось, ему противно даже произносить это предостережение. — А лучше и потом тоже.       Иди на хер.       Раздался звонкий стук клюва об окно. Грейнджер подскочила, и это движение запустило цепную реакцию: Снейп поднялся и, не прощаясь, направился к выходу, Беннет стал доставать из медицинского чемоданчика разноцветные пузырьки, а Драко сунул руку в карман брюк, достал пачку сигарет и закурил. Гермиона открыла окно, и из него ворвался смерч ледяного воздуха. Она быстро перехватила письмо у сыча и запахнула створку.       — Если что-то пойдет не так, выпей это, — Беннет поставил четыре пузырька с мутно-желтой жидкостью перед Драко. — Обезболивающее. Но я надеюсь на твое благоразумие, Драко.       — Я понял с первого раза, — огрызнулся Малфой и выдохнул дым в потолок. Скоро он его закоптит. — Спасибо.       Беннет кивнул, застегнул чемоданчик и двинулся к выходу, напоследок напомнив Малфою, что он может вызвать его в любое время. Доктор остановил взгляд на Грейнджер, придерживая для нее дверь, и лишь покачал головой, когда та произнесла «до свидания». Она осталась.       Драко наблюдал за тем, как Гермиона опускается в кресло, подминая под себя ноги. Она смотрела на него во все глаза долгим изучающим взглядом и крутила в пальцах конверт с восковой печатью. В ее зрачках плескался испуг, и, Малфой готов был поклясться, крутились шестеренки, пока она думала, думала, думала.       Зато он не думал. В голове было пусто.       — Дерьмо.       Драко хмыкнул в ответ на первое слово, которое она адресовала ему этим утром.       — Тебе так невыносима мысль не прикасаться ко мне, Гермиона? — скопировал он вопрос Снейпа. Грейнджер сощурила глаза.       — Была бы невыносима, если бы не одно «но».       Малфой вопросительно изогнул бровь. Почувствовал, что от запрета и угрозы свихнуться тело, как назло, лишь сильнее потянулось к ней.        — И какое же?       — Тебе это так же невыносимо, как и мне.       Он улыбнулся кривой, злой улыбкой. Даже не стал спорить, потому что бестолку. Потому что она права. А он ведь чуть не убил ее этой ночью. Озверел от боли и галлюцинаций настолько, что чуть не швырнул Аваду в то единственное, что его держало.              Как легко было стиснуть палочку и направить ее Грейнджер в грудь. Как легко было спасать, прятать ее, чтобы потом даже не узнать ее лицо, когда убивающее сплевывается с языка. Как велико желание посадить ее в ячейку в Гринготтсе, надеясь, что это ее спасет. От темберасов. От него самого. От его приступов — мать его — безумия, от его гребаного желания припасть губами к ее телу, смять в пальцах ее кожу, вдохнуть запах волос.              — Тебе не кажется, что я могу оказаться для тебя опасным?              Только если метка воспримет за триггер то, как он жрет ее глазами. Вот незадача — он думал, пары поцелуев будет достаточно, чтобы насытиться. Думал, что, услышав, как она кончает из-за него, он вернет трезвость ума. Но он смотрел на нее и хотел еще. Безумно. Как нюхлер, заприметивший блестящий предмет.              Ее хохот выбил из легких воздух вместе с горьким дымом. Драко смотрел на нее, на то, как она запрокинула голову в истеричном движении, заставив кудри всколыхнуться. Она смеялась всхлипывающим нервным смехом, так похожим на тот, что он застал на дорожке перед ее домом. Только в этот раз он не мог до нее докоснуться, чтобы успокоить.              И она начала успокаиваться сама, под тихое хихиканье разламывая синюю печать на кремовом конверте. Его вопрос так развеселил ее, и Малфой понимал, почему. Потому что с первого же дня, когда ее отравили в спальне девочек, она была в опасности. Из-за него.              Драко достал пачку. Закурил еще одну, хоть в горле уже свербело. Захотел голову наполнить дымом и выгнать из мыслей ее тонкий смех, похожий на звон стекла во время взрыва. Ему нужно сосредоточиться. Придумать план. Если Лука, его юрист, прав, то скоро его время станет исчисляться днями. Малфой смотрел, как Гермиона доставала из конверта письмо, и прощупывал в это время стены в своей голове. Искал изъяны, которые обязательно нашел бы опытный легиллимент. Он простукивал каждый миллиметр стальных стен, чувствуя и слыша, как копошатся за ними воспоминания.              Глаза Гермионы, еще секунду назад бегавшие по строчкам в письме, теперь были широко распахнуты и вгрызались в лицо Драко. Он перекинул обрывочное воспоминание о том, как руки Грейнджер блуждали по его телу, через стальную стену, и встретил ее взгляд с вопросом, застывшим в радужках.              — Кто такой Макколей Питтерсон? — прошептала она и сразу же повторила свой вопрос громче.              Драко удивленно посмотрел на письмо, которое Гермиона держала в руках. Откуда оно? И как там оказалось это имя?              — Ты знаешь его? — с нажимом продолжила она.              — Сначала объясни, — коротко ответил Драко. Сигарета догорала в пальцах.              — Так знаешь?              Фильтр затлел и обжег подушечки. Невербальные редукто превратил окурок в пыль, осевшую на пол. Драко молчал, пока Гермиона сверлила его взглядом. Он не ожидал услышать это имя из ее уст.              Грейнджер обречённо выдохнула, и ее плечи опали, словно под тяжестью свалившихся на нее мыслей.       — Вчера я запросила в Мунго список метаморфомагов, которые хотели стать моими донорами. Я думала, что…              — Среди них окажется темберас и попробует отравить тебя снова через свою кровь, — продолжил за нее Драко. Гермиона кивнула.              Умно.              — Здесь знакомое имя. Я… я его уже слышала на похоронах твоей мамы.               Драко подался вперед, не веря своим ушам. Он не приглашал его. Он бы скорее удавился, чем позволил ноге Питтерсона коснуться пола этого дома, хоть и пропитанного гнилью и кровью. Сердце слегка ускорило бой, и Малфой без спроса выставил вперед палочку, проникнув в голову Гермионы. Она сопротивлялась лишь мгновение от неожиданности, а потом сама подкинула ему нужное воспоминание, избавляя Драко от необходимости копаться в ее мозгу.              Нана стояла напротив Грейнджер в ее комнате, протягивая ей маленькую ладошку.              — Разве гости уже уехали? — в голосе Гермионы сквозило беспокойство. Драко понял, что в воспоминаниях видит утро похорон Нарциссы, и с силой стиснул зубы.               — Не переживайте, мисс. Мы аппарируем в холл у библиотеки, где нет гостей. Это приказ хозяина, мисс.              Следующая картинка — черный мраморный пол у входа в библиотеку. Гермиона резко вскинула голову, туда, откуда на нее смотрел старик, обернувшийся на звук аппарации. Драко узнал в нем Гаспара Зорича, который сразу потянул тонкие губы в улыбку.               — Ну и извращенная же у тебя фантазия, Макколей, — прыснул серб и поднес к испещренному морщинами лицу дымящуюся сигару. — Не забудь, что уезжаем через час.              Драко выскользнул из головы Грейнджер так же быстро, как и нырнул в ее воспоминания. Она зло сверлила его взглядом.              — Какого черта ты делаешь это без предупреж…              — Ты видела в коридоре Гаспара Зорича, крупнейшего торговца оружием в Восточной Европе. Отец помогал ему за процент.              Голос зазвенел металлической крошкой. Питтерсон был в его доме. Питтерсон был в его блядском, сука, доме.              — Оружием? — Гермиона нахмурилась. — В смысле…              — Маггловским, — снова перебил ее Драко. — Пистолеты, дробовики, гранатометы, бомбы. Что там еще у вас?.. — он попытался вспомнить другие названия. — Его уменьшали с помощью редуцио и перевозили через торговые порталы под видом игрушек. Потом продавали на черном рынке.              Гермиона с шумом втянула воздух через нос. Ее так шокирует торговля оружием? Драко, не удержался, хмыкнул. Как бы она отреагировала на другие способы заработка аристократов?              — Твой отец поддерживал торговлю оружием? — обвинительно воскликнула она.              — До возвращения Лорда. Ему, знаешь ли, не объяснишь, как можно делать деньги на магглах.       Бледное лицо напротив вспыхнуло и залилось румянцем. Драко смотрел, как злость расплывалась по гладким щекам и затапливала радужки. Зачем он рассказал ей? Подпольный бизнес стал для древних чистокровных семей такой обыденностью, каплей в море их занятий, что он и забыл, что кого-то он может шокировать. Тем более теперь, когда отец был мертв, а сам он даже не пытался по горло залезть в это болото нелегальной торговли, он не рисковал ничем, рассказывая Грейнджер, откуда берутся деньги у аристократов. Не думала же она, что они заработали свое состояние вязанием шапочек для эльфов?              — Зорич стал наставником для отца, когда умер дед.              — А Питтерсон?              — Министерская псина, которая помогала Зоричу в декларировании товара. Какой-то безопасник, но хер его знает, где он сейчас, — Драко надеялся, что сгнил глубоко под землей. — Пытался торговать детьми из бедных районов. Продавал их волшебникам и магглам.              Малфой снова услышал все тот же шокированный судорожный вздох. Гермиона закрыла лицо ладонями на несколько секунд, а потом посмотрела на Драко таким взглядом, словно он раскрыл ей местонахождение самого дьявола.              — И он метаморф, — шепнула Гермиона. Ужас плескался в ее зрачках. — Думаешь, и темберас тоже?              Драко знал ответ на этот вопрос. Знал еще в тот момент, когда увидел воспоминание Грейнджер. «Ну и извращенная у тебя фантазия, Макколей».              Зорич даже представить не мог, чтобы в мэноре, обители чистой крови, каким-то чудом могла оказаться Гермиона Грейнджер, поэтому и принял ее за извращение Питтерсона. Принять облик того, на кого ведешь охоту. Из шутки. Это так в стиле Питтерсона.              — А если это не тот Макколей?              — Еще один знакомый Зорича по имени Макколей? — Драко отмахнулся от предположения Грейнджер. Он думал. Мысли перекатывались так громко, что их, кажется, можно было услышать с улицы.              Мог ли Зорич быть темберасом? Если верить тому, что темберасы бежали из Англии после возрождения Темного Лорда, Гаспара пришлось бы отмести сразу — он был Пожирателем. Лорд бы точно заметил, что его приспешник обладает особой силой, учитывая, что темберасы были его целью. Но неужели Макколей был отравителем в Хогвартсе? Что-то не складывалось.              — Питтерсон наверняка до сих пор сидит в Министерстве, раз они с Зоричем поддерживают связь. Но на время войны он просил перевод в британское представительство в Эстонии.              А это значит, что его перевод мог быть побегом.              Глаза Гермионы полыхнули огнем. У них впервые появилась зацепка.       

      

***

      

      Живоглот терся о ее ноги с громким мурлыканьем, пока наконец не запрыгнул Гермионе на колени. Острые когти укололи сквозь ткань штанов, пока низзл мял бедра хозяйки лапами, готовясь устроиться поудобнее. Грейндждер запустила пальцы в густую рыжую шерсть и едва удержалась от искушения приподнять Глотика руками, чтобы оставить на его широкой переносице поцелуй. Она соскучилась.              — Дом там, где кот, — протянула Джинни, помешивая чай серебряной ложечкой. — Он ест как маленький дракон, Гермиона. Ты его разбаловала.              Гермиона пожала плечами и почесала питомца за меховым ухом. Они с Джинни сидели на кухне — прятались в уединении помещения, которым пользовались только домовики. Гринграссы, Забини и Паркинсон с Ноттом еще гостили в поместье, Драко был на встрече с юристом, а Грейнджер ужасно хотелось побыть с Уизли наедине.              — Как дела у Рона с Маккензи?              Джинни закатила глаза.              — Она катает его на качелях: то пропадает, то снова появляется, письма начинает писать пачками. Если она исчезает, он ноет сутками, если объявляется, ходит и улыбкой давится, — Джинни кривится. — Впервые вижу его таким.              — Влюбленным?              — Противным.              Гермиона хихикнула и представила горящие, светящиеся глаза Рона. Вспомнила, как он смотрел на Маккензи в Хогвартсе, и почувствовала, как в груди стало тепло. Она была счастлива за него, хоть поведение Уиндербуст и настораживало. Она лично выбьет из нее дурь, если она разобьет Рону сердце.              — Она тебе нравится? — спросила Грейнджер. Джинни снова скривилась.              — Нет. Я ей не доверяю. Она как будто сборная солянка из всех девушек, которые когда-то ему нравились, — рыжая взяла с тарелки овсяное печенье и, прожевав кусочек, вскинула на Гермиону глаза: — Ты уверена, что мне не стоит обратиться к папе?              Гермиона решительно покачала головой. Она ни за что не позволит семье Уизли впутаться в это расследование, не простит себе, если из-за нее они окажутся в опасности. Она не знала, чего можно ожидать от темберасов, не знала, не прикинется ли метаморфомаг начальником Артура, чтобы убить его, если их заговор рассекретят. Слишком рискованно.              — Мы с Драко придумаем, что можно сделать. Должен быть безопасный способ.              — Драко, — Джинни покрутила это имя на языке и улыбнулась с какой-то странной горечью. — По имени. Как… у вас?              Голодно. Запутанно. Гермиона впервые не испытала смущения, когда у нее спросили про Малфоя. Смирилась с тем, что хочется быть ближе к нему до звона в ушах, что ее больше не ранят его попытки вырыть между ними пропасть, что она больше не боится почувствовать, как он отталкивает. Если это было отчаянием и примирением с волей жасминовой метки, пусть так.              — Никак, — Гермиона пожала плечами и натянула на лицо непроницаемую маску равнодушия, когда Джинни глазами-сканерами заскользила по ней, ища подвох. — Вчера мы играли со слизеринцами в карты. И пили. Блейз, кажется, сошелся с Дафной.              Это был бросок кости голодной собаке. Сплетни. То, что заставляло Джинни забыть о чем угодно. Подруга быстро оперлась локтями о стол, пригнувшись к нему так, что ее лицо оказалось в двух десятках сантиметров от лица Гермионы.              — Ты и слизеринцы?              Клюнула. Грейнджер едва удалось скрыть улыбку, пока пальцы массировали теплый хребет под густой шерстью мурчащего низзла.                            Свет от фонарей отбрасывал на искрящиеся бриллиантами сугробы раздвоенные тени. Пальцы закоченели и покраснели до боли, когда Гермиона, вспомнив, похлопала по карманам куртки и нащупала в них варежки, подаренные Блейзом.              Мелкой ледяной стружкой шел снег, впивался в лицо уколами. Очередной порыв ветра смахнул с сугроба облако только выпавшего снега, и Гермиона быстро отвернулась, чтобы не подставлять под него лицо. Окна мэнора зияли темными глазами-дырами, и лишь на первом этаже горел свет, теплым бликом превращая снег в саду в расплавленное золото. Грейнджер вдохнула морозный воздух через нос и прикрыла глаза. Прислушалась. Ничего. Веки приподнялись, и она снова уперлась взглядом в белоснежный помпон на шапке подруги.              Джинни стояла у припорошенных ледяной пылью теплиц. С Малфоем.              Они вышли прогуляться на улицу под нескончаемое ворчание Уизли о том, что из-за до сих пор продолжающегося восстановления южной части Норы ей и так приходится часами торчать на холоде, помогая родителям. А Гермионе просто захотелось сбежать из Мэнора — она не выносила его стен слишком долго. Портключ в ирландское поместье огнем грел карман в свободных брюках, но ей казалось неправильным делиться этим местом с Джинни. Оно стало слишком личным, и не только для Грейнджер.              Драко смотрел на Джинни тяжелым, сосредоточенным взглядом, сведя брови у переносицы. Она видела это даже на расстоянии. Казалось, видела даже снежинки, которые опускались на его ресницы. Малфой поднял глаза с Уизли, словно почувствовав на себе взгляд, и столкнул свои чернеющие зрачки с ее. Гермиона отвернулась, всколыхнув злость. За то, как бесцеремонно он прервал их прогулку, коротким «надо поговорить наедине» отделив Джинни от нее. Оставив одну.              Раздражение грело кончики пальцев не хуже варежек Блейза. Сколько можно ждать? Гермиона пошла в сторону поместья, и, когда она уже сняла куртку и разулась, в дом влетела Джинни.              — Мы поедем в Нору! — ее голос сквозил напускным весельем. Грейнджер в шоке подняла на подругу глаза, стараясь не смотреть на Малфоя, который темным пятном стоял у нее за спиной. — Мама будет просто в восторге!              Что?..              — Какого черта?                            — Ты не смеешь решать такие вопросы без меня! — она рычала, как злой пес, на Драко. Расстояние между ними исчислялось сантиметрами, и руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения и желания врезаться ударами в его грудь. Гермионе пришлось магией втолкнуть парня в первую попавшуюся комнату, чтобы ее крик не разносился по коридорам мэнора. Это оказалась кладовка с мебелью в чехлах. — Кем ты себя возомнил, Малфой?!              Десятки грубых ругательств просились слететь с языка, пока каждая пора наполнялась гневом. Гермиона тяжело дышала, вдыхая запах его духов и выдыхая огонь. Если бы только она могла к нему прикоснуться, пробить дыру у него в груди, чтобы он наконец-то запомнил:              — Ты не имеешь права решать за меня! Что за хренов комплекс бога?!              Она не доставала носом даже до его подбородка, но все равно сверлила наполненным адским пламенем взглядом его лицо. Пока он просто смотрел, словно ждал, когда она накричится.              Драко сделал шаг назад. Молча. Мотнул палочкой, и Гермиона почувствовала, как теплый, ласковый воздух коснулся ее пылающих щек слабым ветерком и откинул кудри с лица. От неожиданности Грейнджер отпрянула, замолкнув.              — Что ты…              — Гермиона, — позвал Малфой. По имени. Это окончательно сбило ее с толку, заставив вглядеться в лицо напротив. Ей показалось, что ветерок мазнул ее по нижней челюсти и мягко очертил шею, словно у него были пальцы. Драко смотрел ей в глаза, пока ее дыхание выравнивалось. Боже, он манипулировал ею детскими заклинаниями. — Теперь послушай, — сказал он, когда она сглотнула, почувствовав прикосновения воздуха на своих ладонях. — Нам нужна помощь Артура Уизли.              — Но…              — Это самый надежный способ узнать что-то о Питтерсоне, с кем он работает, чем занимается, имеет ли какую-то власть. Мы не можем сами заявиться в Министерство, чтобы поиграть в Холмса и Ватсона. Ведь твой план заключался именно в этом?              — Я не позволю ему подвергать себя опасности, — Гермиона мотнула головой и стряхнула с ладоней плотный, теплый воздух, похожий на тень прикосновений самого Драко. – Достаточно с них. А если его поймают, Малфой? Ты привык, что все делают за тебя грязную работу, но я не позволю…              — Ты переходишь границу, Грейнджер, — рыкнул Драко.              — А что будешь делать ты, пока Артур станет собирать информацию? Сидеть дома и попивать виски?              Порыв ледяного воздуха чуть не отбросил ее назад. Его температура была такой же, как и температура стали в глазах Малфоя. Прикоснешься и примерзнешь насмерть. Школьные фокусы, которыми придуривались первокурсники, разозлили Гермиону еще больше. Она повела палочкой, и на Драко обрушился обжигающе горячий воздушный поток, но он даже не повел бровью – только белая прядь волос выбилась на лоб.              — Прекрати играть со мной, — прошипела Грейнджер.              — Прекрати размышлять как ребенок. Так нужно. Собирай вещи.              Захотелось закричать. Бросить в Малфоя миллион бомбарда, чтобы. Он. Перестал.              — Хватит. Мной. Командовать.              Драко проигнорировал ее, сделал глубокий вдох. На выдохе его лицо снова превратилось в кусок бледного мрамора, лишенного эмоций, и это, блин, злило еще больше. Потому что Гермиона до сих пор горела от его дерзости, от его попыток ставить ее перед фактом, от того, что он посмел склонить на свою сторону ее подругу. Почему он никогда не обсуждает ничего сначала с ней? Почему не доверяет настолько, что идет сперва к Джинни? Черт возьми, к Джинни!              — Ты всегда делаешь выводы до того, как дослушаешь? – холодный, ровный голос. Гермиона увидела, как Драко достал из кармана простой холщовый мешочек. Он перевернул его, и ему на ладонь выпало несколько маленьких разноцветных кругляшков. – Артуру нужно будет всего лишь пронести их в министерство, а дальше они все сделают сами. Он не будет рисковать, Грейнджер.              Гермиона подошла ближе и взглянула на три камушка на ладони Малфоя. Вздрогнула, когда один из них, темно-зеленый, вдруг встрепенулся после прикосновения Драко, вытянул зазубренные лапки, пошевелил крохотными усиками.              — Откуда у тебя скарабеи?..              Уже много лет запрещенный вид магической слежки. Маленькие жучки-сыщики, селективный вид, выведенный несколько веков назад волшебниками для слежки за противниками во время войн. Гермиона догадывалась, что Волан-де-Морт не чурался запрещенной законом магии, но все равно в ужасе смотрела на проснувшихся жуков на ладони Драко. Она не дала Малфою ответить. Догадалась сама.              — И как часто вы ими пользовались?              Драко хмыкнул.              — Достаточно. Но Гриммо они так и не выследили. Хорошая защита.              Грейнджер сглотнула. Господи. Сколько раз налеты Пожирателей оказывались не случайностью? Сколько людей они могли бы спасти, если бы изобрели чары против этих маленьких блестящих тварей?              — Они передают звук? – Гермиона через силу взяла себя в руки. – И что нужно, чтобы обозначить им цель?              Драко одним быстрым движением закинул скарабеев обратно в мешочек.              — Звук и местоположение, точность зависит от того, как далеко находится передатчик. Нужно просто назвать имя и выпустить.              — И все? – она прокляла прозвучавший в голосе страх.       — Не забыть сказать «пожалуйста».              Гермиона закатила глаза. Драко сунул руку во внутренний карман пиджака и достал еще один мешочек, совсем крохотный.              — Я проинструктировал Уизли, как обращаться со скарабеями. Она подложит их в карман Артуру, и, как только он прибудет в Министерство, сделают все сами. Если из Норы будет плохо слышно, пусть Уизли аппарирует в Косой и слушает сама. Но это крайний случай. В мэноре защитный купол, а поместье в Ирландии слишком далеко, — он посмотрел на нее выжидающим взглядом и дождался ее согласного кивка. – Даже если Артура в чем-то заподозрят, его воспоминания будут чисты. Папа Уизли будет в безопасности.              — Поэтому ты хочешь, чтобы я уехала в Нору? Потому что она ближе к Министерству? – не удержалась она от вопроса. Потому что… пусть это будет причиной, пожалуйста. Это, а не его желание от нее избавиться. Но что-то не сходилось в ее голове – многочисленные попытки отговорить ее от посещения семьи Уизли так не вязались с его готовностью отпустить ее сейчас.              Драко что-то скрывал от нее. Она чувствовала.              — Правда думаешь, что я бы отпустил тебя? – все тот же ровный голос, словно выверенный уровнем, и твердый взгляд. Смотрел так, словно пытался глазами, как насосами, выкачать из нее все силы. – Ты вернешься послезавтра утром. А если нет, я сам за тобой приду.              «Я сам за тобой приду». Мерлин.              — Это снова похоже на приказ.              — Это очень настойчивая просьба, Грейнджер, — сухо ответил он. Гермионе отчаянно захотелось растормошить его за плечи, чтобы он перестал разговаривать с ней так. – Протяни руку.              Она вскинула бровь, когда Драко сделал к ней пару шагов. Попыталась придать лицу то же безразличное выражение и медленным, почти ленивым движением выставила руку вперед. Не стала спорить – любопытство взяло верх. И – о чертов Мерлин – она ему, кажется, доверяла. Даже сквозь не отступающую, свербящую тенью в затылке злость.              Драко достал из маленького мешочка какой-то предмет.              — Лучше правую, — сказал он с усмешкой, посмотрев на ее протянутую левую руку. Сердце Гермионы пропустило удар – Малфой двумя пальцами держал кольцо.              Она протянула правую руку, наблюдая за тем, как Драко осторожно, не касаясь кожи, надевал на ее безымянный палец тонкое серебряное кольцо. Малфой продвинул его через костяшку и по телу легкой прохладной волной пробежалась магия – словно в зной подул долгожданный морской ветер.              — Что это? – спросила Гермиона и быстро опустила руку, даже не взглянув на серебряный ободок на своем пальце. Не хотела делать это перед Драко.              — Как ты пережила войну, Грейнджер? – в его голосе не было злости – только лишь игра. Драко отошел и оперся бедрами о кресло в защитном чехле. Он достал пачку сигарет и прикурил от невербального инсендио, и Гермиона поймала себя на том, что хочет тоже. – Сначала соглашаешься, потом спрашиваешь. Сначала злишься, потом слушаешь. А если бы на этом кольце было проклятье?              — Оно бы убило тебя следом. Моя жизнь для тебя так же дорога, как и твоя собственная, Драко.              Он щурился сквозь облако сигаретного дыма, и Гермиона готова была поклясться, что видела в его глазах бесенят – они резвились от безудержного веселья. Потому что она показала – она доверяет. А доверие – не то же самое, что страсть. Это глубже. Это когда вирус уже пробрался под кожу и плотно осел в мозге.              — Это протего. Мера предосторожности, чтобы спасти мою жизнь, — он скривил губы в ухмылке.              Гермиона не испытывала к нему благодарности. Серебряное кольцо все еще холодило палец. Она поджала губы, стискивая руку в кулак, и полной грудью вдохнула сигаретный дым.              «А еще это связь».              Она вздрогнула всем телом, когда низкий голос Драко загудел в голове. Ей показалось, что он сказал это вслух, но Малфой затягивался сигаретой все с тем же хищным прищуром, а его слова рябью пробежались по затылку.              — Как?..              — «Заключение действия влияющего на живое существо заклинания в неодушевленный предмет», изобретение Гриндевальда. Принцип тот же, что у проклятых предметов.              — Темная магия, — Грейнджер с трудом подавила желание взглянуть на кольцо. – Ты поместил в него легиллименс?!              Гермиона мысленно ощупала границы своего сознания, но не почувствовала чужого присутствия в мыслях. Пустота. Тогда как?..              — Формально да, — Драко вальяжно скрестил ноги и затянулся дымом. – Но я не могу читать твои мысли, Грейнджер, я же не извращенец, — закатил глаза он, когда считал ужас на ее лице. – Я могу передать сообщение в твою голову, а ты в мою. Сосредоточься на кольце и представь, что направляешь легиллименс на него. И все.              Она не станет пробовать. Нет. Ни за что. И все это звучало так… ненадежно. Она знала, что помещение заклинаний в неодушевленные предметы – магия сложнейшая и не бессрочная. Значит, Драко зачаровал кольцо на какой-то срок – как раз на те пару дней, когда она будет в Норе.              — И сколько заклинание будет в кольце?              — Легиллименс не больше недели, протего хватит на две или три. Легиллименс затрачивает много энергии, поэтому используй в крайних случаях. С непривычки он может вымотать до обморока.              — Я надеюсь, оно не понадобится.              Глаза Драко полыхнули.              — Мой список грядущих убийств и так слишком длинный, Грейнджер. Уж постарайся, чтобы оно не понадобилось.              

***

      

      Тонкий серебряный ободок кольца был покрыт мелкими, искусно выточенными чешуйками, и изгибался, повторяя движение змеи. В ее раскрытой пасти был небольшой темно-зеленый камень с яркими прожилками – необработанный изумруд. Гермиона рассматривала кольцо украдкой под столом в доме Уизли и думала о том, что свернет Драко шею, когда вернется. За то, что из всех колец мира выбрал то, что одним своим видом кричало о Слизерине. О нем.              Она перевернула кольцо пастью змеи вовнутрь ладони и широко улыбнулась, когда Молли поставила на стол гору пышек с карамельной начинкой. На душе было тепло так, что Гермионе казалось, словно ей снова одиннадцать. Что войны никогда не существовало. Ее, кажется, никогда не обнимали так много, как с прошлого вечера. Молли смешно взвизгнула, когда они с Джинни аппарировали по порт-ключу прямо на кухню Норы.              — Гермиона! Моя девочка! Моя девочка! – восклицала мама-Уизли, пока прижимала к себе Гермиону так крепко, что она чувствовала ее слезы на своих щеках. – Моя дорогая, как я рада, что с тобой все хорошо. Гермиона, наша любимая девочка…              Артур с громким топотом спустился по лестнице со второго этажа и присоединился к ним, обхватывая Грейнджер со спины. Он смеялся, пока Молли гладила ее по голове и плечам, как маленького ребенка, а Гермиона не переставала улыбаться. Она не помнила, когда плакала от такого бурлящего счастья в последний раз. По ней скучали. Ее принимали за родную дочь. О ней переживали до боли в груди.              Молли не отходила от Гермионы ни на шаг весь вечер, пока из Хогвартса не вернулись Гарри и Рон. Они застыли на пороге с открытыми от изумления ртами, когда увидели подругу на кухне Норы, и уже через мгновение она была заключена в объятия. Снова.              Пахло корицей и выпечкой, свежим бельем и мандариновыми корками. Хотелось пропитаться этими запахами, прогнав с кожи хвою и табачный дым. Потому что Нора пахла жизнью и теплом, а мэнор – болью и страстью. Но мэнор был сейчас так далеко, что Гермионе казалось – она забыла цвет каменных стен и величину кровати в своей спальне. И она была рада забыть. Это было освобождением.              Тем, за чем она все это время бежала. Тем, что она в отчаянии хотела найти даже в министерском убежище.              Нору медленно, в меру сил, восстанавливали после полного уничтожения в пожаре. Кухня выглядела так же, как и раньше – броско и уютно, комнаты стали чуть меньше, а в кабинете Артура все еще шел ремонт. Он щепетильно восстанавливал из пепла свои любимые маггловские артефакты (как он их ласково называл), и уже похвалился Гермионе с нуля восстановленным металлическим водонагревателем с раскуроченным проводом. Пол в кабинете был усыпан углями и пеплом, и Артур строго-настрого запретил выносить оттуда хоть пылинку.              Когда голова Гермионы коснулась подушки в бывшей комнате Перси, сон явился уже спустя несколько минут. И ей ничего не снилось. Никакой войны, смертей, лишь крепкое, нерушимое забытье. Она проснулась лишь утром, и то под грохот посуды и запах булочек. Сейчас Гермиона вгрызалась в масленые пышки, слизывая языком карамельную сладость, и думала о том, что хотела бы остаться в Норе навсегда. Перевезла бы сюда родителей и Живоглота, развела бы грядку в саду и каждый день жевала бы свежие булочки.       Взгляд на Джинни, возвращавшуюся из коридора, напомнил Гермионе о том, насколько она опасна для этого маленького уютного рая. Она не представляла, как темберасы могут выследить ее, но все внутренности все равно сжимались в комок, когда она думала о том, чтобы задержаться в Норе хотя бы на неделю. Темберасы нашли ее даже в ее маггловском доме. Она не может рисковать семьей, которая принимает ее, как родную дочь.              Джинни села рядом и, прежде чем схватить горячую булочку, показала на ладони бежевого скарабея.              — Готово, — прошептала она и впилась зубами в румяный бок плюшки.              Сердце Гермионы пропустило удар. Артур громко топал в спальне над их головами, собираясь в министерство. Лишь бы он не заметил. Лишь бы ни о чем не догадался.              — Сладкая, будешь кофе? – Молли леветировала цветастый кофейник на обеденный стол. – Я добавила кардамон и молоко. Перси рассказывал, что так делают на Востоке.              Гермиона с улыбкой закивала и призвала небольшую чашку в оранжевый горох. Кофейник сам плеснул туда кофе до краев.              — Думаю, я вернусь уже сегодня вечером, миссис Уизли, — она почувствовала, как голос наполнился тягучей тоской, поднявшейся из недр груди.              — Но Джинни говорила, что ты останешься до завтрашнего утра, — Молли свела к переносице брови. Взгляд теплых ореховых глаз ошпарил глубокой грустью.              Гермиона протянула руку и сжала маленькую пухлую ладонь женщины, которая смотрела на нее с таким материнским беспокойством, что сердце свернулось в комок.              — Я нигде не чувствую себя так хорошо, как здесь, — тихо произнесла Грейнджер. – И я никогда не прощу себя, если принесу опасность в ваш дом, Молли.              Миссис Уизли сделала шаг и крепко обняла сидящую Гермиону со спины и поцеловала в висок.       — Моя девочка, — прошептала она, — ради кого нам еще подвергать себя опасности, как не ради наших детей.              Дыхание перехватило от кома, моментально собравшегося в горле. Гермиона почувствовала, как Джинни крепко сжала ее ладонь.                     Артур, натянув на голову таксистское кепи, которое нашел в каком-то маггловском секонд-хенде, по очереди чмокнул провожавших его женщин: Молли, Джинни и Гермиону. Он выглядел как всегда чудаковато, с широкой улыбкой на лице, похожий на за ночь выросшего мальчишку. Но Гермиона помнила, как он прикрывал спины учеников Хогвартса во время битвы, как бросался на Пожирателей, которые целились в детей. Артур был одним из самых отважных мужчин, которых она знала.              И сейчас он стоял перед ней в коричневом клетчатом пальто, в кармане которого притихли скарабеи, готовясь начать свою миссию.              Это ощущалось обманом, едва не граничащим с предательством. Гермиона чувствовала стыд, пока Джинни широко улыбалась отцу, будто ничего и не замышляла. Тошно. Противно. Она пообещала себе больше никогда не вмешивать близких в такие дела.              Но это нужно.              Сердце билось о грудную клетку пулеметной дробью, когда Грейнджер думала о том, что совсем скоро их с Малфоем зацепка станет осязаемой. То же самое она чувствовала, когда они с Гарри и Роном находили крестражи. Что конец стал ближе. И это было страшно до тошноты, потому что несчастливые финалы в их жизнях были не редкостью. Потому что приближение конца не всегда обещало что-то хорошее.              Потому что… черт. Как она устала от того, что все время приходится бороться. Спасаться. Охотиться.              — Я постараюсь успеть на ужин, — замахал ладонью Артур Уизли и открыл дверь. Хлопок аппарации прозвучал сразу же, как он ступил за порог.              Гарри с Роном аппарировали в Хогвартс ранним утром, когда Гермиона еще спала. Школа пустовала, но работа продолжала кипеть – и они почти каждый день помогали то Слизнорту, то Макгонагалл, то Флитвику, то просто валяли дурака у Хагрида. Она не обижалась на то, что они не остались с ней – они и так виделись почти каждые пару дней в мэноре, так еще и посвящать их в свой план хотелось в последнюю очередь.              Меньше знают, крепче спят.              Хватит с них и войны.              Гермиона с Джинни помогли Молли убрать со стола, поднялись в комнату Уизли и с ногами забрались на кровать. Гарри каждый вечер прокрадывался из их с Роном спальни сюда, пока Молли с Артуром делали вид, что с наступлением ночи у них отказывают глаза.              — И как им пользоваться? – Гермиона покрутила спящего скарабея в ладони.              — Сунуть в ухо.              — Жука?! В ухо?!              Гермиону замутило, и она отдала скарабея обратно подруге. Джинни лишь пожала плечами.              — Это не самое худшее, что можно сунуть в ухо.              — Боюсь представить, что тогда самое худшее, — девушка уставилась на жука в руке Уизли. – Как думаешь, он уже в Министерстве?              Джинни бросила быстрый взгляд на настенные часы.              — Уже минут десять как.              Гермиона тяжело вздохнула. Она снова забрала у подруги скарабея, с предельной осторожностью прислонила его к уху и едва подавила рвотный позыв, когда жук зашевелил лапками и занял устойчивое положение в ушной раковине. Из него в ту же секунду полились звуки, заставив девушку вздрогнуть от неожиданности.              Стуки каблуков, жужжание крылышек, отдаленные голоса. Гермиона ждала, пока Уизли с широко распахнутыми от интереса глазами вгрызалась в ее лицо.              — Кларисса, душка, два кофе в мой кабинет… — отчетливо прозвучало в ухе, но конец фразы Грейнджер не услышала – жук пролетел мимо.              — Вы не видели мистера…              — …еле проснулась. Жуть, а не ночк…              — Салазар, только не апелляция, я ведь…              Гермиона проглотила вязкую слюну, собравшуюся комом в горле. Она шпионила. Мерлин, она шпионила в Министерстве. Если кто-то узнает, ее репутация будет испорчена навеки.              Она станет как Драко – изгоем в «правильном» мире, который не прощает чужих ошибок.              — Ну что там?              — Гермиона?              Гермиона перевела взгляд на Джинни, не сразу осознав, что вопрос донесся не из наушника-скарабея.              — Ничего. В смысле, я слышу звуки, но он словно все еще ищет Питтерсона.              — Самое главное, что он вылетел из папиного кармана и его никто не сможет ни в чем…              Гермиона замерла и встрепенулась, словно кто-то кинул ей за шиворот ледышку. Знакомый голос набатом прозвучал из скарабея – словно пронзивший ночную тишину грохот взрыва.              — …лично передам его. Спасибо. Ты подобрал авроров?              — Марго как раз закончила составлять расписание дежурств, мистер Гатри. Инструкцию предоставим типовую или разработать новые положения?              — Возьми типовую. Не королева Британии, — буркнул инспектор.              — Понял. Сегодня к полудню она будет у вас.              Этот второй голос… Гермиона не могла поверить в то, что слышит: само собой, она сразу узнала грудной бас инспектора Гатри, но второй мужчина был ей незнаком. Мог ли Малфой ошибиться и установить слежку за Гатри? Либо же…              О дьявол.              Грейнджер, наплевав на отвращение, прижала скарабея плотнее к уху и прислушалась к звуку шагов. Она приготовилась запоминать все, что услышит.                     — Мне правда нужно уехать, — пролепетала Гермиона, чувствуя, как от стыда полыхают щеки. Весь день она провела как на иголках – не могла найти себе места и почти физически чувствовала, как пухла голова от вороха мыслей. Она даже попыталась отправить Малфою сообщение через кольцо, но легиллименс требовал предельной концентрации, которую приходилось собирать по песчинкам. Она вновь почувствовала, что ее магическая сила не безгранична, как и тогда, создавая защитный купол в доме родителей. Она бросила попытки воспользоваться кольцом уже спустя час.              Молли состроила преувеличенно-грустную гримасу.              — Я вернусь на днях и проведу у вас выходные, — снова попыталась оправдаться Грейнджер. – Простите. Я бы все равно уехала уже вечером или завтра утром…              — Мам, ну хватит, — цокнула Джинни, когда Молли стала покачивать головой. – Гермиона думает, что ты серьезно. – Уизли повернулась к подруге и закатила глаза. – Она разыгрывает этот спектакль всю жизнь, если что-то не по ее.              Гермиона лишь кивнула. Она не могла думать ни о чем другом, кроме как о скорейшем возвращении в мэнор и плане, который начал медленно вырисовываться у нее в голове. Она еле удержалась от того, чтобы написать Блейзу письмо, но вовремя спохватилась – знала, что если темберасы нашли способ отслеживать ее сов, то она поставит под угрозу Нору. К тому же Блейз все еще был в мэноре, но она, черт возьми, понятия не имела, как начать с ним разговор. Написать было проще и безопаснее.              Зато записка с несколькими строчками быстрым почерком, упрятанная в плотный конверт, уже лежала под подушкой Гарри. Оставалось надеяться, что он приходил к Джинни ночевать вместе с ней.              Она как в бреду поцеловала Молли в щеку, выслушав пару упреков про то, что та уже начала готовить ее любимый пастуший пирог, приобняла Джинни и вышла за дверь, в одной руке сжимая скарабея, а во второй порт-ключ.              Через несколько секунд она стояла перед парадным входом в мэнор, покачиваясь от неудачной трансгрессии. Еще через несколько минут обежала весь первый этаж, кроме той самой гостиной, ища Драко. Дыхание сбилось, а сердце колотилось в горле и висках. Контраст мэнора и Норы поражал. Еще недавно она была окружена запахами еды, вязаными поделками мамы Уизли, живыми цветами в горшках, множественными колдо в разноцветных рамках, зато сейчас дышала стерильной чистотой пустого поместья с дорогими картинами на благородно-серых стенах.              Гермиона остановилась посреди пустой библиотеки, глотая воздух. Хотела двинуться дальше, но вместо этого упала в кресло перед столом и призвала пергаменты с чернильницей и пером. Нужно написать Блейзу, пока она не передумала. Пока Драко не увидел ее воспоминания и не заставил ее передумать.              Потому что это – выход. Единственный. Заставляющий страх скручивать ее внутренности в жгут и задыхаться от подступающей к горлу тошноты.              Гермиона быстро начеркала записку для Блейза и сунула ее в карман штанов, чтобы позже передать мулату послание лично. Она надеялась, что слизеринцы не уехали из мэнора, ведь первый этаж поместья был абсолютно пуст. Может отправить Забини патронус? Она быстро отогнала эту мысль – сначала она должна поговорить с Драко. Рассказать ему то, что узнала, пока не стало слишком поздно.              Путь на второй этаж казался бесконечным. Тишина мэнора давила. Что, если Драко вместе с однокурсниками отправился в Косую аллею или, что больше похоже на слизеринцев, в Лютный, чтобы пропустить по стаканчику? Тогда она зазря лишила себя еще одного спокойного вечера в уюте Норы ради пустых комнат тошнотного поместья Малфоев.              Стук в дверь спальни Драко остался без ответа. Гермиона прислушалась, но ей вторила лишь все та же тишина, из-за которой мысли в голове казались оглушительными. Она толкнула дверь, и свет из холла упал на идеально заправленную большую кровать. Отчаяние затопило артерии, разлившись по телу покалыванием.              Черт, Малфой, где же ты?              И, словно услышав мольбы Грейнджер, стены поместья наполнились еле слышным отзвуком голосов. Гермиона замерла и прислушалась. Медленно повернулась спиной к спальне Драко и поняла, что эхо разговора доносится из дальней комнаты, в которой она еще никогда не была. Вязкая слюна плохого предчувствия собралась в глотке. Ноги шагнули вглубь коридора, и руки сами наколдовали дезиллюминационные чары, словно наперед хозяйки знали, что они пригодятся.              Вряд ли Гермиона смогла бы когда-нибудь объяснить едкий ужас и шок, который испытала в тот момент, когда остановилась у резной двери и прислушалась. Ужас, когда она неосознанно толкнула дверь навстречу двум голосам, потому что не могла поверить своим ушам.              Комната оказалась кабинетом в классической обстановке. Большой массивный стол из редкого дуба, кресла с бархатной обивкой, ряды книжных шкафов у стен, большой старинный глобус в углу. Но внимание привлекал вовсе не интерьер. Внимание привлекал Драко. Он сидел в глубоком кресле, вцепившись руками в подлокотники. Жилы вздулись у него на оголенных предплечьях и шее, глаза налились кровью и полыхали яростью. С пересохших губ срывались проклятья вперемежку с хрипами. Он смотрел на полного мужчину в углу кабинета, над плечом которого шустро двигалось по пергаменту прытко-пишущее перо.              Гатри.              Непонимание и гнев заставили Грейнджер сжать ладони в кулаки. Какого черта здесь происходит?              Взгляд Малфоя скользнул в пустой дверной проем, в котором под чарами стояла Гермиона. Ей показалось, что Драко смотрел ей прямо в глаза, хотя это было невозможно. Это привлекло внимание инспектора. Гатри, который еще недавно был в министерстве, сейчас замолк, повернулся лицом к двери и растянул губы в ухмылке. Миллион проклятий пронеслись у Гермионы в голове – как она могла только додуматься открыть дверь, не послушав разговор? Это был неосознанный, глубинный порыв, как и впопыхах наколдованные дезиллюминационные чары.              Ботту Гатри потребовался лишь взмах ладонью, чтобы невербальной беспалочковой магией направить сноп искр обличающего заклинания в сторону двери. От неожиданности Грейнджер не успела отскочить в сторону, потому что заметила летящее в нее заклинание слишком поздно – она смотрела на Драко и на пустую колбу перед ним. Колбу с потеками молочной жидкости.              Осознание пробежалось холодом по позвоночнику одновременно с обличающим заклинанием. По-настоящему встретившись взглядом с Гермионой, Малфой в отчаянии качнул головой, а Гермиона почувствовала, как от злости ее бросило в жар. Она медленно перевела взгляд на инспектора и столкнулась с его широкой улыбкой, растянувшей усы.              — Мисс Грейнджер! Вот так встреча.              — Что вы себе позволяете? – прошипела девушка и кивнула на пустую колбу.              Сыворотка правды. Потребовались мгновения, чтобы идентифицировать это зелье. Чем белее оттенок, тем крепче доза. Тем разрушительнее ее действие на организм волшебника. Взгляд снова полоснул по лопнувшим капиллярам в глазах Малфоя и выступившей испарине на лбу.              В применении дозы, выше стандартной, не было практического смысла. Это была пытка. Совмещение пытки психологической и физической. Незаконно. Бесчеловечно.              Как Драко только позволил ему…              — Ордер на допрос с применением сыворотки правды, — Гатри заставил какой-то документ залевитировать над столом. – А это, — в воздух взмыл второй лист с маленьким мешочком, — мой подарок вам.              Ордер на допрос. Внутренности Гермионы покрылись инеем.              — Грейнджер, уходи. Вон.              Ярость, боль и ужас в глазах Гермионы столкнулись с теми же эмоциями во взгляде Драко. Привычной маски холодного безразличия больше не было на перекошенном бледном лице – сыворотка сожрала последние крупицы самообладания, обнажая потаенное.               Что-то еще скользнуло в покрасневших глазах с серой радужкой.              — Уходи. Сейчас же.              Мольба.