Жасминовая ветвь

      — Боюсь, мисс Грейнджер, вам действительно придется уйти, — Ботт Гатри театральным жестом развел руки, проигнорировав хриплый кашель, внезапно вырвавшийся из груди Драко. — Правила, сами понимаете.              Гермиона перевела взгляд на инспектора и призвала все свое самообладание, все его смешные остатки, чтобы подавить новый приступ гнева. Он рвался наружу, как тошнота. Как кровь из вспоротой артерии. Девушка чувствовала, как от бушующей внутри магии, подстегнутой желанием разорвать инспектора в клочья, стали подрагивать пальцы на правой руке. Словно нервный тик. Словно все ее тело — импульс: «Ну же, Гермиона, направь на него палочку и убей долбанной бомбардой».              Грейнджер незаметно сделала глубокий вдох и растянула губы в улыбке из плотно сомкнутых губ, потому что, разомкни она их, Гатри увидел бы ее оскал, как у разъяренной псины. Кажется, за всю жизнь она не делала ничего, что могло вызвать у нее такое отвращение к себе.              — Вы привезли мне порт-ключ, мистер Гатри? — спросила Грейнджер, указав на левитирующий над столом мешочек. Она старалась не смотреть на Драко. Знала — если посмотрит, то не сможет сдерживать бурление чистейшей ярости в груди. Не сможет устоять перед тем, чтобы не наброситься на инспектора с проклятиями. Ей нужно выждать. Затаиться, притвориться милой и отчаянной девицей в беде, и только потом нанести удар. Казалось, никогда раньше она не испытывала гнев такой глубины, потому что он был новым. Смешивался с каким-то незнакомым чувством, которое Гермиона не могла разобрать.              И ей приходилось натягивать на губы приветливую глупую улыбку покладистой отличницы, чтобы даже тень «я готова разорвать тебе глотку» не промелькнула на ее лице. Чтобы Гатри все еще думал, что спасает золотую девочку, оказавшуюся жертвой ужасающих обстоятельств, пленницей того самого поместья, где пытки, боль и кровь впитались в стены.              То, что Гатри здесь, было удачей, как бы Гермионе не хотелось свернуть его бычью шею голыми руками. План, возникший в Норе, лишь окреп в ее сознании, стал единственным, что останавливало ее в этот самый момент от необдуманных поступков.              Холодная голова, Гермиона. Твоя сильная сторона — холодная голова.              Она сжала кулаки за спиной, когда Малфой снова зашелся в хриплом оглушающем кашле, который, казалось, разрывал его грудную клетку изнутри. По сердцу Гермионы распространялась острая ледяная крошка.              — Именно так, мисс. Решил передать вам его лично. Когда вы будете готовы отбыть?              — Не кажется ли вам, инспектор, что использованная доза слишком высока? — не выдержала Грейнджер и пожалела, что не прикусила язык. — Может, стоит прибегнуть к нейтрализатору?              Ботт Гатри посмотрел на Малфоя с пристальным интересом, словно видел его в первый раз. Словно это не он, жирный ублюдок, усадил его в кресло и напоил концентрированной сывороткой правды.              — Да, пожалуй, — он покачал головой в наигранном удивлении. — Сделаю выговор нашим медикам, — непринужденная улыбка растянула губы мужчины. — Не стоит переживать, мисс Грейнджер. От сыворотки правды не пострадала еще ни одна живая душа. Не считая тех, кто оказался после нее в Азкабане, — хохотнул инспектор.              Ботт Гатри заигрывал с ней с тошнотворным отцовским дружелюбием, словно думал, что разворачивающаяся пытка приносила Гермионе столько же удовольствия, сколько и ему самому. Он больной. Он, черт возьми, больной.       Вдруг Гатри повел палочкой, и холщовый мешочек с порт-ключом вместе с небольшим пергаментом поплыли по воздуху в сторону Гермионы. Она с готовностью подставила ладони, и предметы мягко опустились в лодочку из ее пальцев.              Она подняла глаза на инспектора и коротко кивнула, проталкивая сквозь сжимающуюся от злости глотку слова благодарности, вместе с которыми грозились сорваться проклятья. Но, не успела Гермиона произнести и слова, как громогласный, полный боли крик, похожий на рев раненого зверя, заставил ее вздрогнуть всем телом, проглотив и благодарности, и слова ненависти.              — ВОН!              Взгляд на Драко — прямо в мутные серые глаза с красным ободком лопнувших капилляров вокруг бледных радужек. Почувствовать всю боль, что скрывалась за ними, и едва не всхлипнуть от того, как сдавило грудь. Драко поднял ладонь, и дверь с оглушающим треском захлопнулась у Грейнджер перед лицом, отбросив несколько кудряшек с ее лба.              Кусок пергамента оказался сжатым в потном кулаке вместе с порт-ключом. Сердце стучало, долбясь со всей дури в грудную клетку и вызывая лишь больше тревожности. И Гермиона поняла, что испытывала теперь страх. Что он накрыл ее, словно она была попугаем, на чью клетку набросили одеяло. Она сделала полшага к двери и приникла к ней ухом, но голоса внезапно стихли. Кто-то наложил на кабинет заклинание, и девушка догадывалась, что этим кем-то был Драко.              Драко.              Она молилась всем известным ей богам, всем могущественным и давно почившим волшебникам, чтобы Драко справился. Допрос под сывороткой правды был грязнейшей подставой — вот в чем заключалась причина приподнятого настроения инспектора. Нужно быть полным идиотом, чтобы не знать, как вести допрос так, чтобы даже невинный младенец признал себя виновным в самых страшных грехах. Все, что нужно — сила слова, подвешенный язык и правильно сформулированные вопросы. Этому их обучал сам Грюм во время войны.              Однако Драко вовсе не был идиотом или наивным ребенком, и это хоть на крупицу, но успокаивало Грейнджер. Именно потому, что Малфой был прекрасно осведомлен о том, как в Министерстве ведут допросы, и не раз подвергался веритасеруму, Гатри и прибег к повышенной дозе действующего вещества. Чтобы у Малфоя от бессилия и затуманенного рассудка не оставалось возможности даже понять, что у него спрашивают.              Впрочем, как бы Гатри не попытался выкрутить допрос в свою пользу и выбить из Малфоя признания, ему потребуется немыслимое количество усилий и уловок, чтобы приплести Драко состав преступления. Ведь Малфой не был ни в чем виноват. Гермиона верила в это с особым остервенением, просто потому что… Потому что.              Потому что он был жертвой обстоятельств и бесчеловечной деятельности темберасов не меньше, чем все пострадавшие магглорожденные. Потому что он потерял отца, потерял мать, стал носить на руке проклятье вместе с гребаной, гребаной меткой, которая… должна была появиться не так. Не под действием отравленного зелья. Не исподтишка. Не вызывая ненависти к жасминовым цветам и к той, кому эти цветы принадлежали.              Рваный выдох, больше похожий на всхлип, вырвался наконец-то из груди, собрался комом в горле и жжением в веках. Гермиона неподвижно стояла у закрытой безмолвной двери, вогнав ногти в мякоть ладоней — еще немного и, судя по боли, хлынет кровь. Она делала то, что умела лучше всего. Думала. Шестеренки быстро крутились у нее в голове, и Грейнджер, удивив саму себя, вдруг едва не бегом бросилась в сторону лестницы, чтобы спуститься в кухню.              

***

             — Вы готовы начать, мистер Малфой?              — Да, — голос звучал слабо — слова осколками стекла врезались в опухшее саднящее горло.              — Есть ли что-то, чем вы хотели бы поделиться, прежде чем мы приступим к протоколу допроса?              — Я бы вырвал тебе позвоночник голыми руками и скормил его Арагогу, — оскалился Малфой, демонстрируя заостренные белоснежные клыки. — Хорошие новости — сыворотка действует безупречно, инспектор. Если не остановишь меня, расскажу обо всех пытках, которые хотел бы применить к твоей жирной, мерзкой, волосатой…              — Достаточно! — рявкнул Гатри. Драко мог бы бесконечно наблюдать за раздражением и злостью на толстом лице.       Когда инспектор сложил под животом руки, готовясь задать свой первый гнусный вопрос, Малфой снова закашлялся, в этот раз принимая приступ острого удушья с благодарностью. У него было несколько секунд отсрочки. Пользуясь ею, он представил, что сыворотка — ворвавшееся в его тело заклинание легиллименса, и призвал все оставшиеся силы, чтобы окклюменцией оградить свое сознание от действия веритасерума. Малфой пытался ощупать мысленные стены в своей голове, но не смог найти их. Словно кто-то проехался по ним бульдозером и сравнял их обломки с землей. Никакой защиты — даже слабейшей, даже самой иллюзорной. Действующего вещества в сыворотке правды было слишком много, доза — слишком высокой. Кажется, ее хватило бы, чтобы напоить медведя или маленького дракона. Блядский Салазар.              Тупая боль пульсировала в лимфоузлах, сигнализируя о сильной интоксикации. Драко чувствовал тошноту. Он множество раз подвергался сыворотке, но впервые ее концентрация в крови была настолько высокой. Мышцы начинало сводить от судорог, глаза пересыхали и горели, глотка превратилась в наждачку и свербела болью.              Гатри начал допрос.              — Начнем с простых вопросов. Как вас зовут?              — Драко Люциус Малфой, — слова сами сорвались с губ.              — Сколько вам полных лет?              — Девятнадцать.              — Сколько вам было лет, когда вы решили присоединиться к пожирателям смерти?              — Я не присоединялся к ним по своей воле. Это не было моим решением, — Драко потребовались все силы, чтобы выдавить эти слова из себя. Его злила формулировка вопроса Гатри и злило то, что прытко-пишущее перо обязательно сгладит углы. Инспектор нахмурился. — Мне было шестнадцать.              — Вы работали на Волан-де-Морта?              — Да.              Драко вцепился ногтями в обивку подлокотников. Гребаный Гатри.              — Вы убивали по его приказу?              — Нет.              — Помогали ли вы кому-то убивать по приказу Волан-де-Морта?              — Да, — на выдохе, даже не распробовав ответ на языке. — Все служение этому сукину сыну сводилось к убийству.              — Кого конкретно вы помогли убить? — Гатри пропустил последнюю реплику между ушей. Прытко-пишущее перо раздражающе скрипело кончиком по пергаменту. — Назовите имена.              — Рэтт Хоритейдж.              Худое, испещренное морщинами лицо всплыло в воспоминаниях. Хоритейдж смотрел на Драко широко распахнутыми глазами, пока тот ставил его на колени перед Лордом. Драко смотрел в ответ, впервые чувствуя такую пустоту внутри. Впервые воспользовавшись советом матери: «Не позволяй себе задумываться, а просто делай и сразу забывай о том, что сделал».              — Это был пленный? Маггл или магглорожденный волшебник?              Драко едва не зарычал от болезненной судороги в ногах. Сводило икроножные мышцы и стопы, и он попытался вытянуть ноги, чтобы облегчить боль, но она жадно вгрызалась в его плоть, не давая пошевелиться.              — Полукровка, — прохрипел он. — Он служил Волан-де-Морту, пока не стал принимать маггловские наркотики. Лорд казнил его, чтобы другим было неповадно.              А еще это произошло спустя всего лишь несколько дней с момента, как Драко получил темную метку. Словно так Волан-де-Морт хотел провести посвящение бестолковому шестнадцатилетнему подростку, которым Драко был.              Ботт Гатри недовольно поджал губы и заходил взад-вперед по кабинету, чем вызвал у Драко ухмылку.              — Склоняли ли вы когда-нибудь кого-то к убийству?              — Нет.              И снова инспектор потерпел поражение. Допрос, если бы он не сопровождался блядской болью в теле, мог бы даже доставить Малфою удовольствие.              — А вы? — с издевательской улыбкой спросил Драко, чувствуя, как на губах лопается кожа, образуя кровоточащие трещинки. До сумасшествия хотелось пить.              — Соблюдайте субординацию, мистер Малфой, — резко оборвал его Гатри.              Драко прикрыл на несколько секунд глаза, не в силах больше выносить жжение лопнувших сосудов. Стало лишь хуже — он увидел раскрасневшееся, полное ужаса лицо Грейнджер на обратной стороне своих век. Чертова Грейнджер — и как всегда так не вовремя.              — Вы знаете, каким расследованием в вашем отношении сейчас занимается отдел магического правопорядка? — продолжил инспектор.              — Да. Вы расследуете отравления магглорожденных студентов Хогвартса и безуспешно пытаетесь приплести меня к ним. А еще хотите обвинить меня в смерти матери.              — Имеете ли вы к отравлениям какое-либо отношение? — Ботт проигнорировал последнюю фразу.              — Самое прямое, — Драко специально сдержал рвущиеся с языка слова, чтобы насладиться надеждой во взгляде жирного ублюдка. — Моя истинная была отравлена, вследствие чего на моей руке появилась ее метка с заключенным в ней проклятьем, которое рано или поздно должно меня убить.              Брови Гатри взлетели.              — О каком проклятье вы говорите?              — Проклятье темберасов, ставшее их актом мести моему отцу. По его необычайной глупости один из темберасов погиб, и теперь эта шайка не успокоится, пока не убьет последнего из Малфоев. Меня. Если я признаюсь в любви своей истинной, если она умрет, а теперь и если прикоснется ко мне, проклятье будет медленно и мучительно убивать меня, лишая рассудка.              — Вы несете полную чушь, мистер Малфой. Темберасы давно вымерли. Ваш крестный, мистер Северус Снейп, пытался вбить этот бред в головы моих сотрудников, но…              — Это вы несете чушь. Метаморфомаги, на которых вы так бездарно охотитесь в ходе расследования, являются темберасами. Только им подвластна противоприродная магия, способная вызывать появление меток. Только они умеют читать судьбу волшебника с первых секунд его жизни и предугадывать его истинного. Если бы вы хоть минуту своей жизни провели в библиотеке, то, возможно, знали бы это.              — Аккуратнее в выражениях! — вскипел инспектор.              — Вы сами дали мне веритасерум, инспектор.              — Мы проверим эту версию, — спустя недолгое молчание заключил Гатри и продиктовал зачарованному перу: — Я встречусь с профессором Снейпом, чтобы узнать у него подробности о… темберасах.              — Наконец-то займетесь работой, — улыбнулся Малфой.              То, что подначивания Драко прорывались даже через действие сыворотки, распаляло Ботта Гатри только сильнее. Он злился, поглаживая густые усы и бегая быстрым взглядом по кабинету.              Вдруг он повернулся к Малфою.              — Вы недавно потеряли мать. Мои соболезнования. Что вы испытываете по поводу ее смерти?              Этот вопрос был ударом под дых. Слова тут же собрались во рту, как водянистая слюна во время тошноты, как предвестник рвоты. Драко почувствовал такую ненависть к инспектору, что она, казалось, могла перечеркнуть по силе все прежнее презрение к этому человеку.              — Мне… больно.              Сука. Сука. Сука.              Слова срывались с языка, словно его рот был прорванной дамбой.              — Я скучаю по ней. Очень сильно. Так же сильно я ненавижу то, что не смог подарить ей сыновью любовь в той мере, в которой она заслуживала. Я ненавижу то, что не разгадал ее замысел. Что не спас ее. Иногда, когда действие таблеток ослабевает, я думаю о том, что хотел бы убить себя. Чтобы все это закончилось. Чтобы скорбь ушла. Чтобы я встретился… с ней. Извинился. Блядство. Идите на хуй с такими вопросами, инспектор.              — О каком замысле вы говорите? — Ботт делал вид, что услышанная исповедь не звучала, как оголенный нерв, как потаенное и скрытое, вырванное наружу засаленными руками.              — Я должен был понять, что мать связана непреложным обетом с темберасами. Ее убило то, что она рассказала мне о них.              — То есть вы не знали о непреложном обете и смерть вашей матери стала для вас неожиданностью?              Драко уже тошнило от голоса инспектора, и тошнота эта казалась даже сильнее той, что вызывало проклятое зелье.               — Да. Иди ты уже на хер со своими вопросами, Гатри. Заведи кота, начни новую жизнь, перестань уже, блять, ебать мозги и оставь меня в покое. Тебе самому не противно от себя? Пытаешься свести счеты со школьником, которому ты не-сдал-ся-на-хер.              Драко выплюнул эти слова как горькую густую слюну прямо инспектору в лицо. И даже почувствовал, как на несколько секунд ему стало легче. Губы растянула усмешка, и в трещинке собралась горячая капелька крови.              Грудь мужчины тяжело вздымалась. Он сжимал и разжимал крепкие кулаки.              — Только не плачьте. Мне вас, признаться, жалко. Поллианна была вам как дочь, да?              — Ты контролируешь сыворотку, сукин сын! Как ты это делаешь? — взорвался Гатри. Имя любимой племянницы стало последней каплей.              — Сам попробуй контролировать такую дозу, старый придурок, — прошипел Малфой. — Я не контролирую твое блядское зелье.              — Говори мне правду!              — Это правда. Как и то, что ты обосрался и потерял время на сраного школьника, пока мог ловить убийц!              — Сукин сын! Сволочь!              Гатри за несколько секунд обошел стол и горой возвысился рядом с Малфоем. В нос ударил запах пота и одеколона. Драко попытался подняться, чтобы не смотреть на мужчину снизу-вверх, но лишь снова осел в кресле — ноги отказывались брать на себя вес отяжелевшего тела. Дерьмо.              — Мало тебе, значит, да? Сейчас мы это исправим, сукин ты сын, — бормотал Гатри, копошась во внутреннем кармане пиджака. Он выудил из него еще одну колбу с молочным зельем, и Драко инстинктивно вжался в кресло, чувствуя себя гребанной испуганной шавкой, загнанной в угол. Чувствовал беспомощность каждой клеткой ноющего неподвижного тела, и ненавидел себя за нее.              Ненавидел себя, когда Гатри грубо зажал в кулаке волосы на затылке Малфоя, разжал колбой его крепко стиснутые зубы и влил в него еще один пузырек с сывороткой правды. Она окатила глотку жидким огнем. Драко зашелся в бешеном кашле.              — Это ты убил мать? Отвечай!              — Нет! — выкрикнул Малфой и снова закашлял. Он не мог сделать вдох. Сука, он не мог вдохнуть.              — Это ты убил Нарциссу Блэк-Малфой, ублюдок?              — Нет!              Драко закричал, когда тело снова свели судороги. Мышцы задеревенели, забиваясь болью, болью, болью. Ничего не было кроме нее. Ничего.              — Ты имел отношение к смерти Поллианны?              — Нет! Нет! — кровавая пена выступила в уголках губ. Драко со всей дури прикусил язык.              — Ты знал, что ее пытают?              — Я даже не знал, что она в мэноре!              — Сука! Сука! — Ботт Гатри рычал. Рычал и Драко.              И оба — от боли. От той, что разрывала сосуды. От той, что копилась в клетках бомбами замедленного действия.              Голова Малфоя упала на грудь. Сил не осталось. Он с трудом и с чувством тошноты сглотнул кровь от прикушенного языка, чтобы она не стекла по губам.               — Я еще выбью из тебя правду.              — Это и есть правда, — еле слышно прошептал Малфой и приложил последнее усилие, чтобы ухмыльнуться окровавленными губами. Чтобы это было последним, что увидит сегодня Гатри на его лице.              — Жалкий щенок, — с презрением прошипел Гатри. Он схватил пергамент, по которому скользило прытко-пишущее перо, скомкал его и бросил в камин. Драко проследил взглядом за тем, как языки пламени облизали протокол допроса, который еще недавно обещал Ботту Гатри стать актом мести. Правосудия. Сейчас правосудие горело огнем.              

***

             Дыхание еле успело выровняться после забега до кухни и обратно, когда Гермиона услышала грузные шаги инспектора Гатри и до побелевших ногтевых пластин сжала в руках раскрытую книгу. Она сидела на небольшой софе в холле второго этажа, прямо напротив лестницы — знала, что это будет выглядеть так, словно она ждала инспектора. Также знала, что это лучшее место для того, чтобы сразу же узнать, что пытка под видом допроса подошла к концу.              При виде Ботта Гатри на лице Грейнджер расплылась дружелюбная улыбка, сменившая гримасу безмолвных беспокойства и злости. Инспектор хмуро взглянул на нее, но, словно осознав, кто перед ним, добродушно вскинул брови. От Гермионы не ускользнуло пламя гнева, блеснувшее в глазах мужчины.              Казалось, что мэнор затопили эти чувства — ужас, ярость, гнев.              Ботт Гатри остановился в нескольких шагах от софы. Строгую форму министерского инспектора снова украшал цветастый неказистый галстук, за который отчаянно хотелось дернуть, привязать его к люстре и смотреть, как Гатри будет умирать в муках.              — Надеюсь, вы не передумали, мисс Грейнджер? — спросил мужчина с искренним участием, и Гермиона расслышала в его голосе тень раздражения, словно он был родителем, который до пены у рта ругался с супругой, а потом резко переключил внимание на любимого ребенка.              Гермиона театрально округлила глаза и помотала головой.              — Ни в коем случае, инспектор.              Удовлетворение пробежало по полному лицу мужчины.              — Когда отправляетесь?              — Как только соберу вещи и закончу некоторые дела, сразу же напишу письмо в ваш отдел и назначу время. Как прошел допрос?              Улыбка, расползшаяся под густыми усами мужчины, выдала его с головой — еще никогда Грейнджер не видела, чтобы столько яда читалось в движениях губ и человеческих глазах. От этого на коже словно осел иней, а тело отчаянно потянуло туда, в кабинет. К Драко.              — Предстоит много работы.              — В таком случае не смею задерживать. Всего доброго, инспектор Гатри. Спасибо за ваш труд, — учтиво ответила Гермиона, чувствуя, как сердце снова заходится от сжимающей его тревоги. Ей хотелось вытолкнуть инспектора из поместья пинками под его жирный зад, но пришлось молча наблюдать, как тучная фигура медленно спускалась по ступеням на первый этаж.              Послышался голос Тонси, бурчание Гатри и хлопок входной двери. Гермиона дождалась, когда мужчина аппарирует с территории мэнора, и вскочила с софы так быстро, что потемнело в глазах. Грейнджер побежала к кабинету, ощущая, как волнение и страх зловонно дышат в затылок.              Она замерла лишь на секунду, достигнув дверей кабинета. Замерла, потому что ужас затопил артерии ледяным туманом.              Она увидела Драко, белоснежная кожа которого блестела от испарины. Его голова была безвольно опущена на грудь, волосы липли ко лбу и вискам, рубашка взмокла от пота и обтягивала торс и руки второй кожей. Гермиона мгновенно влетела в комнату, вытащила из кармана пузырек с нейтрализующим зельем и почувствовала новый укол страха, когда поняла, что даже не может коснуться Малфоя. Мерлин. Мерлинмерлинмерлин.              — Драко… Драко, ты слышишь? Ты тут? Драко? — беспомощный лепет рвался с губ отчаянной мольбой. Гермиона повторяла его имя снова и снова, пока из груди Малфоя не раздались хрипы. Он неестественно скрючил пальцы на руках, которыми еще мгновение назад впивался в подлокотники. По его телу пробежала волна судороги.              Гермиона быстро призвала с полки первую попавшуюся книгу в кожаном переплете и трансфигурировала ее в перчатку, вышедшую неказистой, с торчащими из швов кусками бумаги. Она подошла ближе к Малфою, чтобы рукой в перчатке осторожно запрокинуть его голову и влить в рот зелье, когда мысок ботинка пнул что-то под столом. Гермиона опустила взгляд.              Это была еще одна колба из-под сыворотки правды.              Мерлин.              Гермиона тут же пожалела, что позволила Ботту Гатри спокойно уйти из поместья. Теперь он бы точно не смог оправдать свои действия, сбросить вину на колдомедиков — ведь допрос был не более, чем пыткой.              — Держись, Драко, — шептала Грейнджер мантрой. — Драко. Я убью его. Слышишь?              Убью. За тебя.              Она аккуратно запрокинула голову Драко, и с потрескавшихся кровоточащих губ сорвался стон боли. Сердце Гермионы сжалось в крохотный комок, а потом снова застучало по ребрам кувалдой. Методично, не касаясь кожи Малфоя, Грейнджер вылила ему в рот содержимое пузырька.              — Вот так. Скоро станет легче. Потерпи, Драко. Потерпи.              Ей хотелось прикоснуться к нему, чтобы дать понять — она рядом. Чтобы забрать прикосновениями его боль. Хотелось убрать волосы с потного лба, сжать его ладони, подрагивающие от судорог. Ей хотелось обнять его, положить его голову себе на грудь, зарыться пальцами в его волосы. Ей хотелось разделить его страдания.              Гермиона почувствовала, как глаза обожгло подступающими слезами. Она не понимала, почему ей хотелось расплакаться, и изо всех сил вонзила ногти в мякоти ладоней, чтобы прийти в себя. Досчитала до шести — на большее ее не хватило, — до крови прикусила щеку и, вернув себе крупицы самообладания, взглянула на Драко.              И тогда мысль, проскочившая в ее сознании, когда она смотрела на бледное лицо, изумила ее больше, чем непрошенные слезы.               Она бы правда убила за него. Сожгла бы к чертям целый мир, чтобы отомстить.              Она, отрицающая насилие. Она, ни разу не использовавшая непростительные во время войны, потому что не готова была марать руки кровью и уподобляться приспешникам.              Почему?              Потому что так чувствовала. Чувствовала, как каждая клеточка тела восставала против его боли и скалила зубы на обидчиков. Чувствовала, что теперь что-то волчком вертелось у нее в груди, когда она думала о Малфое, доставляя дискомфорт — настолько это было непривычно. Чувствовала, что хочет прикоснуться. Что не готова делиться. Что ей внезапно стало совершенно плевать на то, что подумает Гарри, Рита Скитер и сам Мерлин.              Что она в полном дерьме.              Острое осознание глубочайшей влюбленности смешалось с горечью пылающей ненависти к целому миру, который не переставал причинять боль тем, кто был ей дорог. Кого она любила.              В кого она была по уши влюблена.              Гермиона сама не заметила, как всхлипнула, не отводя взгляда от лица Драко с плотно зажмуренными веками в обрамлении темных длинных ресниц. Она сомкнула в ладони палочку и наколдовала патронус, еле найдя для него светлые воспоминания в голове.              — Грейнджер… — простонал Малфой и обессиленно потянулся к ней рукой. Она отшатнулась, слушая разум, пока тело недовольно вопило и требовало позволить ему прикоснуться.              — Молчи. Молчи.              — Не уходи, Грейнджер. Мне больно. Останься.              — Я тут. Все будет хорошо, Драко. Я никуда не уйду.              Даже если ты попросишь. Даже если сам Мерлин свалится с потолка и потребует выйти из комнаты. Она не уйдет.              Она наколдовала легкий ветерок, который с трудом взъерошил слипшиеся от пота волосы. Лимфоузлы на бледном теле вспухли, борясь с интоксикацией. Она не могла смотреть на Малфоя, но продолжала скользить судорожным взглядом по его телу и лицу сквозь пелену чертовых слез.              Почему она плакала? Почему не могла взять себя в руки? Где твоя холодная голова, Гермиона?              Потому что она влюблена. А влюбленность — антоним хладнокровию.              Эта мысль — стук молотка судьи, оглашающего смертный приговор. Невозможно и слишком реально одновременно. Словно она сотни лет сдерживала осаду, а теперь, обессиленная, сложила оружие, сдаваясь в лапы кровожадным хищникам и врагам.              — Я ненавижу… это проклятье, — прохрипел Малфой, снова потянувшись к Гермионе.              — Я тоже. Я тоже его ненавижу, Драко. Мы снимем его. Я обещаю.              Гермиона услышала звук быстрых шагов и обернулась к дверям, благодаря богов за то, что друг аппарировал незамедлительно. Спустя несколько секунд в проеме появился Блейз, ошарашенно глядя на пару в кабинете. Грейнджер даже не хотела представлять, какая картина предстала перед взглядом Забини: она, перепуганная и душащая себя немыми рыданиями, и Малфой, обмякший без сил в кресле, бледный, с запекшейся кровью на губах и неестественно вывернутыми от судорог руками.              — Какого черта? Вы нарушили…              — Нет, — Гермиона замотала головой. — Я его не касалась. Помоги отнести его в спальню, Блейз. Пожалуйста.              Забини не стал задавать вопросов, а лишь быстро подошел к Малфою и подхватил его под плечи. Драко застонал. Гермиона застонала в ответ. Мысленно. От отчаяния и скребущейся боли-ярости.              Путь до спальни казался бесконечным. Лишь аккуратно положив Малфоя на постель и принявшись стаскивать с него обувь, Блейз, молчаливый от испуга и волнения, наконец-то взглянул на Гермиону с немым вопросом в темных радужках.              — Гатри влил в него две колбы концентрированного веритасерума. У него был ордер на допрос.              Гермиона видела, как, словно в замедленной съемке, меняется лицо друга. Мулат стиснул зубы, мотнул головой и швырнул ботинок Малфоя о стену. Тот отскочил от нее с глухим стуком.              — Вот же паскуда! — зарычал Забини, пнув со всей силы стоящее посреди комнаты мягкое кресло. Грейнджер молчала, следя взглядом за Блейзом и застыв у стены. Она полностью разделяла его бессильную, душащую злость. — Ты дала нейтр…              — Конечно. Да, — тут же отчеканила она.              Ужас отступал, оставляя после себя тупое оцепенение. Лишь кончики пальцев все еще подрагивали, и Гермиона вцепилась ими в рукава. Она продолжала смотреть на Блейза — на его пылающие глаза, на то, как он нервно трет жесткие кудри на затылке, как закусывает нижнюю губу, рассекая комнату хаотичными широкими шагами. Она перевела взгляд на книжный шкаф, на ковер, на отлетевший от стены ботинок на полу. Смотрела куда угодно, лишь бы не на Драко, потому что теперь — боялась. Потому что мосты сожжены.              — Я просто сидела в коридоре, пока Гатри над ним издевался, — прошептала Гермиона. — Ничего не сделала.              Блейз остановился. Посмотрел на нее впритык, и Грейнджер знала — он, вопреки своему обыкновению, вовсе не собирался утешить ее и сказать, что она ничем не могла помочь. Нет. Не когда дело касается Драко. Ведь Драко — это другое, то, на что невозможно закрыть глаза. Ведь для Блейза он про братскую кровь, про крепкую дружбу до гроба, про разделение боли на двоих, про обоюдную готовность прикрыть, защитить, принести жертву.       — Почему? — резко спросил Забини.              Гермиона судорожно втянула носом воздух.              — Я поступила так ради расследования, — сказала она, не глядя теперь и на Блейза. Еще немного — и она сможет смотреть только на потолок. — Я расскажу позже. Пожалуйста. Просто… не сейчас.              — Расследования, — раздраженно усмехнулся Забини, но больше не задал ни единого вопроса. Не хотел срывать злость.              Расследование и самой Грейнджер теперь казалось глупостью. Прихотью. Ведь есть то, что важнее.              Ведь он — важнее.              Гермиона подумала о том, сколько раз Драко защищал ее, даже тогда, когда один только взгляд на Грейнджер вызывал у него раздражение. И она, следуя боли, кольнувшей между ребер от этих мыслей, перевела взгляд на мужчину на кровати. И боль, почувствовав ее слабость, дернула ее за руку, заставив опуститься на белоснежное одеяло рядом с Драко.              Судороги прекратились, и Малфой крепко и неподвижно спал. Его кожа едва не сливалась с постельным бельем, и даже ладони казались обескровленными, неестественно бледными. Гермиона снова судорожно вздохнула, напоминая себе, что скоро ему должно стать легче. Что, когда он проснется, о сыворотке будут напоминать лишь трещинки на губах и непреодолимое желание прикончить чертова ублюдка Гатри.       — Ему не должно это сойти с рук, — спустя недолгое молчание произнес Блейз. Его желваки гуляли под кожей скул.              — Ему и не сойдет, — твердо ответила Грейнджер. Она не сомневалась в своих словах ни секунды.              Когда-нибудь судьба перестанет пытаться калечить их, каждый раз перемалывая кости в труху и нанося подлые удары под дых, проверяя их на прочность снова и снова, словно они игрушки, попавшие в пасть разыгравшейся собаке. Словно они, они все, Гермиона, Драко, Забини, студенты Хогвартса, учителя, магглорожденные и магглы, не заслуживали обрести покой, тихо залечивать раны, латать раздробленное сердце, мириться с утратами.               Гермиона пообещала самой себе: наказание для Ботта Гатри положит начало их мести. Оно занесет над пергаментом руку с пером, которое должно поставить жирную точку.              Грейнджер вздрогнула, когда тишину, нарушаемую лишь звуком шагов Забини, разорвал стон Драко. Малфой выгнулся на постели, по ногам пробежалась судорога — не сильная, но, вероятно, болезненная. Рука сама потянулась к промокшей от пота рубашке, хотела коснуться, но Гермиона быстро отдернула ладонь. Чертово проклятье. Чертово всё.              Блейз подошел к постели и взял Малфоя за руку, стиснул его белоснежные пальцы в своих, смуглых. Гермиона никогда не видела Блейза таким — нервным, испуганным, потерянным. Ей хотелось утешить хотя бы его, но в воспаленном мозгу едва ли рождались подходящие для этой ситуации слова.              Грейнджер следила за течением времени только по тому, как темнело за окном. Она перебралась на кресло и сидела в нем неподвижно, сверля взглядом постель Малфоя и изредка меняя позу, чтобы разогнать кровь в затекших конечностях. Они с Забини молчали, точнее — общались без слов. Оба понимали, что ни один из них не сможет выразить то, о чем думает, поэтому общались взглядами, мимолетными или пристальными. И лишь когда дыхание Малфоя выровнялось и оставалось таким долгие полчаса, Блейз поднялся с постели, на изголовье которой опирался спиной, и обратился к Грейнджер:              — Нам надо поесть, — только и сказал он, но желудок моментально отозвался предательским урчанием.              — Мне нужно кое-что тебе передать, — ответила Гермиона, игнорируя внезапно проснувшийся голод. Она сунула руку в карман, нащупывая свернутый лист пергамента. — Понимаю, что момент не самый подходящий, но у меня не так много времени.              Она протянула руку, и Забини забрал у нее записку, которую она написала заранее. Несколько секунд он скользил по ней взглядом, а потом поднял на Гермиону глаза. К ее облегчению, в них не было ни капли осуждения и раздражения.       — Ты уверена? — тихо спросил он.              Грейнджер кивнула, снова избегая взгляда на постель Драко. Словно чувствовала где-то внутри, в солнечном сплетении, что предает его.              — Это единственный выход. Ты поможешь?              Забини тоже кивнул в ответ.              — Нам придется отложить это… на пару дней. После того, что произошло, мы не можем спустить все Гатри с рук.              — И что ты планируешь?              Гермиона улыбнулась и пожала плечами. От этого движения по затекшей спине пробежали мурашки, и отчаянно захотелось размять скованные мышцы. Она встала с кресла и потянулась, вытягиваясь в струнку.              — То, что планировал бы каждый человек, права которого были нарушены. Написать адвокату.                     Они с Блейзом поужинали прямо в спальне Малфоя на полу, не особо различая вкус еды. Все поглядывали в сторону постели, на которой глубоко дышал Драко, и ждали его пробуждения. Гермиона чувствовала небывалую усталость, навеянную пережитым потрясением, и знала, что Забини ощущает то же самое.              — Как думаешь, получилось у него скомпрометировать Драко? — спросил мулат, отпивая черный кофе из маленькой чашечки.              — Уверена, что нет, — твердо ответила Гермиона. — Только если Малфой не совершил какое-то преступление, о котором мы не в курсе.              — Маловероятно, — согласился Блейз и продолжил после паузы: — Теперь понимаю, почему он снова закурил. Я бы и сам сейчас не отказался, честно говоря.              Гермиона осуждающе насупилась, когда слабый голос заставил их подскочить с мягкого ковра, на котором они расположились.              — Сигареты в столе, — хрипло произнес чужим голосом Драко. Гермиона смотрела на то, как он медленно приподнимается на кровати и опирается лопатками о изголовье. Веки воспалены, но кожа все такая же бледная, как и раньше. Слипшиеся волосы взъерошены, высохшая рубашка измялась. Грейнджер тут же метнулась к графину с водой, наливая Малфою целый стакан, но Блейз забрал его у нее из рук.              — Дружище, ты как? — Забини протянул воду Драко, и тот жадно припал губами к стакану. Тонкая струйка скользнула из уголка его губ и устремилась вниз, к подбородку и шее.              — Заебись, — на губах Малфоя расплылась усмешка. Она заставила сердце Гермионы сделать кульбит — чертова усмешка, которая еще недавно вызывала лишь злость, теперь дарила облегчение. Если Малфой растягивает губы в этом подобии оскала — все в порядке.              Мерлин, с ним все хорошо.              Все. Хорошо.              — Драко.              Его имя слетело с языка то ли благодарностью за то, что он снова с ними, то ли мольбой, чтобы он на нее посмотрел. И Малфой посмотрел. Она плохо различала цвет его глаз в полумраке спальни, но видела, как они потемнели, задержавшись на ее лице. Как усмешка стала шире и, черт возьми, как почти заметно заискрился воздух от желания просто прикоснуться. Просто не стоять столбом напротив его кровати, пока Забини держит ладонь на его предплечье, потому что Забини можно, а ей — нет.              — Гермиона, — кивнул Малфой. Грейнджер готова была поклясться — будь у нее на шее маховик, она бы снова и снова возвращалась в этот момент, лишь бы слышать, как Драко произносит ее имя: мягко, легко, обыденно. — Надеюсь, ублюдок ушел в плохом настроении?              — В ужасном. Что произошло? — Гермиона медленно подошла к постели и села на краешек в ногах.              — Он сжег протокол допроса и ордер на арест, — в глухом голосе Драко послышалось веселье. — Жирный дурак. Даже не смог продумать стратегию допроса.              — Думал, что ты выдашь все как на духу и признаешься во всех злоебучих грехах, — закончил мысль Забини, и Драко с Гермионой согласно кивнули.              — Это просто…              — Пиздец? — предположил Блейз.              — Сюр. Это просто сюр, — Гермиона на пару секунд прикрыла ладонями глаза. В комнате повисла звонкая тишина, которая возникает всегда после переживания эмоционально тяжелых событий. Она давила на барабанные перепонки тяжестью невысказанных мыслей и затолканных глубоко в подкорку чувств, которым не дали выход.              Эта тишина начинала звенеть и у Гермионы в голове. Казалось, она всегда чувствует так много, что когда-нибудь ее тело перестанет чувствовать вообще. Что эмоции закончатся и оставят после себя лишь пустоту. Как сейчас — она знала, что она опустошена. Знала и то, что это временно — стоит ей остаться одной и ослабить хватку самоконтроля, как стресс догонит ее в кошмарах, найдет выход в панических атаках или беззвучных рыданиях.              Гермиона поморщилась. Она стала гребанной плаксой.              — Я написала твоему адвокату. Он приедет завтра.              Драко перевел на Гермиону взгляд, полный усталости, которую он усердно старался скрыть.              — Зачем?              — Я поделюсь своими воспоминаниями, чтобы предъявить их в суде против Гатри, — и заметив, как Драко нахмурился, быстро продолжила: — Он не остановится, Малфой. Мы должны что-то сделать.              Блондин молчал несколько мгновений.              — И зачем это тебе?              Гермиона застыла. Зачем ей это?              Чтобы защитить. Чтобы отомстить.              — Не впутывайся в это дерьмо, Грейнджер.              Гермиона тупо раскрыла рот, не находя, что ответить.              — Дружище, лучше ложись спать. Ты все равно ничего не сообразишь, — Блейз, тоже подметив, что энергия покидала Малфоя, словно вода сквозь решето, похлопал друга по руке и поднялся с кровати, не давая ему возможности продолжить разговор. Гермиона нехотя последовала его примеру, и Драко не возражал — он коротко кивнул, очерчивая взглядом каждое движение однокурсников.              — Спокойной ночи, Малфой, — шепнула Грейнджер, прежде чем закрыть дверь его спальни.       Ночь была одной из тех редких, когда Гермиона с полной готовностью принимала «сон без сновидений», не желая бороться с кошмарами. Ей просто хотелось выспаться, а не доказывать самой себе, что она сильная. Когда она легла в постель, не было и десяти, и она тут же провалилась в глубокий безмятежный сон.              

***

             Драко развалился в кожаном кресле, с наслаждением вытянув ноги под столом. Он смотрел на странную кожаную перчатку, валявшуюся на полу, и не мог заставить себя поднять ее, словно она могла его ужалить. Он с трудом вспоминал события прошлого дня — они превратились в вязкую липкую кашу в его голове, но он точно помнил голос Грейнджер, призвавший с полки какую-то книгу и прошептавший трансфигурационное заклинание. Эта перчатка — то, что его спасло.              То, что помогло Грейнджер его спасти.              Желудок снова скрутило приступом тошноты. Блейз наперебой с Наной пытались уговорить его плотно поесть, но от вида еды невыносимо мутило, и Драко смог лишь опрокинуть в себя чашку сладкого крепкого чая. Казалось, что у него сильнейшее похмелье, от которого не спасли бы даже антипохмельные капли Пэнси, и сил не хватало даже на то, чтобы думать — он лишь варился в состоянии обессиленной тупости и ждал, когда сыворотка правды покинет его тело.              Когда за дверью раздались быстрые шаги, Малфой моментально подтянулся в кресле, выпрямив плечи. В ответ на движение в висках стукнуло тупой болью.              — Драко сегодня не в духе, — произнес голос Забини за дверью.              Драко, не удержавшись, ухмыльнулся. Посмотрел бы он на человека, который был бы в духе после того, как его мозги изнасиловали гребанной двойной дозой концентрированной сыворотки правды.              В кабинет быстрым шагом зашли Лука и Грейнджер. Блейз остался снаружи и кивнул Малфою, прежде чем закрыть дверь за вошедшими. Драко бесило то, что Забини пытался нянчиться с ним. Бесила не забота — Драко был за нее благодарен, — а то, что он снова и снова врывался в жизнь близких цунами из дерьма и проблем. Блейз заслуживал сутками трахаться с Дафной, пить с Тео, танцевать с Пэнси, трансгрессировать по Европе, но Малфой раз за разом нехотя вырывал его из той жизни, которую ведет большинство сверстников. И Блейз не сопротивлялся — всегда был рядом. Что бы ни случилось.              — Может вы уже поясните, почему меня вызвали в выходной день? — недовольно спросил Лука, привлекая к себе внимание Малфоя. Несмотря на рождественские праздники, семейный юрист выглядел с иголочки: зачесанные назад густые темные волосы, очки в роговой оправе, солидная щетина, дорогой костюм в коричневую клетку. За его спиной застыла Грейнджер, и Драко пока не был готов перевести на нее взгляд.              — Доброе утро, Лука, — он поприветствовал адвоката. — Присаживайся. Черный кофе?              Лука недовольно кивнул и вопросительно посмотрел на Гермиону через плечо. Девушка твердо встретила взгляд адвоката и распрямила спину, словно пыталась занять больше пространства, что при ее росте и комплекции давалось с трудом. Однако цель оказалась достигнутой — Лука повел плечами и отвернулся, принимая правила игры и то, что Грейнджер вовсе не собиралась уходить.              Драко, единожды взглянув на нее, теперь не мог отвести взгляд. Он смотрел на то, как она, облаченная в платье цвета горького шоколада и неуместные грубые ботинки, уверенно садится в кресло напротив Луки и наконец поднимает на Малфоя глаза. Она быстро изучила его лицо, игнорируя растянувшую губы Драко улыбку, и смерила его долгим взглядом глаза в глаза.              И Малфою показалось, что в этот раз ее взгляд был другим. Не таким, как всегда. Без вызова. Без опаски или злости. Без страстного возбуждения и отрицания. Он был… спокойным? Смиренным? Нет. Он не мог разгадать.              Это открытие сбило Драко с толку.              — Мистер Малфой? — кашлянул юрист.              — Меня допросили с сывороткой, Лука, — сказал Драко, сразу перейдя к сути и улыбнувшись, когда густые брови мужчины взлетели.              — И вы не вызвали меня?! Вы же знаете, что они не имеют…              Драко в успокаивающем жесте поднял ладонь.              — Наш стародавний друг показал мне ордер еще до того, как я успел рот открыть, а его чертово перо фиксировало каждый чих. Я пытался вызвать тебя, но, — он всплеснул руками, будто выкрикивая «сюрприз», — после предъявления ордера запрещено пользоваться палочкой, представляешь? А письмо шло бы до тебя несколько часов. И давно у них появилось это условие?              Лука тяжело вздохнул и потер переносицу.              — Они могут согласовать это условие и добавить его в положения ордера. Обычно ограничения в использовании палочковой и беспалочковой магии применяются к особо опасным преступникам и лицам, подозревающимся в сговоре.              — Приятно осознавать себя опасным.              — Это не приятно, — оборвал его Лука. — В этом не должно быть ничего приятного, Драко.              — Если бы я не искал во всем этом дерьме хоть что-то приятное, то слетел бы с катушек, — возразил Малфой, пожимая плечами. Тонси с подносом в руках аппарировал за спиной Грейнджер, заставив ее вздрогнуть. Драко с силой стиснул челюсти, почувствовав досадное раздражение.              — Что я говорил об аппарациях в поместье, Тонси? — спокойно спросил он.              Тонси виновато поджал уши, расставляя на столе кофейник и чашки.              — Тонси виноват, хозяин, — пролепетал эльф и повернулся к Гермионе. — Тонси просит прощения, что напугал мисс.              — Ничего, — на автомате ответила Грейнджер, а сама изумленно взглянула на Драко. И наконец он разглядел в ее глазах то, что было ему уже знакомо — возмущение. Хоть что-то.              Глупая до сих пор думала, что он пытался унизить ее перед эльфами, когда запретил им аппарировать в ее присутствии. Малфой и не собирался ее переубеждать. Пусть думает, что хочет. Так проще.              Он дождался, когда Тонси выйдет за дверь, и кратко пересказал Луке содержание допроса с Гатри и то, что инспектор намеренно довел его до передозировки действующим веществом веритасерума. Лука методично записывал тезисы в обтянутую кожей записную книжку, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Когда Малфой сказал, что Гатри сжег протокол допроса, юрист заметно облегченно выдохнул.              — Я посчитала, что я могла бы поделиться своими воспоминаниями, чтобы их можно было использовать на суде, — впервые вклинилась в разговор Грейнджер, привлекая внимание Луки. Он не выдал своего удивления и лишь покачал головой, задумавшись и еще раз вчитавшись в свои записи.              — Так, значит, вы хотите подать на Гатри в суд?              — Я хочу его убить, — хохотнул Драко нервно. — Но он так заебал меня, Лука, что я просто хочу убрать его с дороги, пока мне не представится возможность вспороть его жирное брюхо.              — Если вы собрались делиться воспоминаниями, тебе стоит воздержаться от подобных высказываний, Драко. В омут попадут все воспоминания, связанные с инспектором Гатри, поэтому советую тебе следить за языком.              — Все воспоминания? — Гермиона нахмурилась, и Драко с интересом взглянул на нее. Чего она опасалась? — Разве вы не можете просмотреть наши воспоминания и выбрать те, что подойдут под процесс?              — Лука блестящий адвокат, но не лучший легиллимент, — вставил Малфой. — Тебе придется выбрать воспоминания самостоятельно, либо поделиться всем, что ты помнишь о Гатри.              — Я не готова, — решительно помотала головой девушка, чем вызвала еще большее удивление Малфоя. Он явно чего-то не знал о ее отношениях с инспектором Гатри. — Эти воспоминания будут просматривать в суде, а я не готова делиться всеми, где появляется инспектор, — она задумчиво закусила губу и заскользила взглядом по крышке стола.              — Разве ты никогда не отбирала воспоминания для омута? — спросил Малфой.              Гермиона взглянула на него и покачала головой.               — Понятия не имею, как это сделать. Я делилась выборочными воспоминаниями только во время суда над Пожирателями, но мне помогал Гарри.              Гермиона нахмурилась, продолжая изучать Драко, словно ища ответы, выведенные на его черной водолазке, губах и скулах. Малфою нравилось смотреть на нее, когда она была так сосредоточена — легкий румянец на щеках, серьезный взгляд, покусывание уголка губ и пальцы, все время скользящие по невидимым складкам на юбке.              Он не может дождаться, когда Снейп сварит зелье, которое позволит ему снова касаться.              Он просто, сука, не может дождаться.              Он представил, что сделает, сразу же, как выпьет зелье. Представил, как будет медленно расстегивать крохотные пуговички на ее платье. Как задерет ладонью подол. Как запрокинет ее голову, зарывшись пальцами в ее волосы. Как почувствует ртом жар ее дыхания, как услышит… О, Салазар.              Гермиона Грейнджер снова была про прикосновения и голод. Кажется, Драко приходит в себя.              — Мисс Грейнджер, если вам нужна помощь, я могу обратиться к своему коллеге…              — Тебе нужна помощь? — слишком резко перебил Драко. Черта с два он позволит хоть кому-то делить с Грейнджер сознание. Легиллименс стал для них слишком интимным еще с вечера в Башне старост. — Гермиона?              — Ты можешь? — спросила она, внимательно изучая выражение лица Драко, словно ждала от него подвоха.              — Конечно, — кивнул Малфой.               «Всегда».              «Что бы ты не попросила, Грейнджер».              — Хорошо, — она решительно хлопнула по коленям. — Давай.              Лука был оперативен и немногословен — он тут же вызвал домового эльфа, который в этот раз вошел через дверь, и попросил его принести хрустальный бокал. Когда на столе по щелчку пальцев Тонси появился изящный фужер для игристого вина, Лука взмахнул палочкой: тонкая ножка втянулась, горлышко сузилось, и перед ними оказался красивый сосуд с резными узорами на стенках. Драко призвал его к себе и покрутил в ладони, кожей чувствуя, что Грейнджер не сводит с него взгляд. Он резко поднял глаза и убедился в своей правоте — темные зрачки, слегка расширившиеся, когда они встретились глазами, ловили каждое движение Малфоя.              Драко молча встал, и Грейнджер поднялась следом за ним. Они остановились друг напротив друга посреди кабинета, не обращая внимания на Луку. Десятки сантиметров между ними показались Малфою пропастью, непреодолимой и требующей лишь вытянутой руки одновременно.              — Готова? — тихо уточнил Малфой, хотя и видел по ее широко распахнутым глазам и открытому взгляду, что она готова.              — Давай, — повторила Грейнджер.              Драко медленно поднял палочку и коснулся кончиком ее виска.              «Легиллименс».              Гермиона даже не вздрогнула, когда Драко мягко проскользнул в ее сознание. Еще никогда он не прикладывал столько усилий для того, чтобы его легиллименс был настолько аккуратным и невесомым, граничащим с рвущейся наружу нежностью. Малфой прикрыл глаза, погружаясь в голову Грейнджер медленными шажками, пока не увидел в темноте сомкнутых век вспышки еще размытых, нечетких воспоминаний. Они закружили вокруг Малфоя, и ему нужно было лишь протянуть невидимую руку к любому из них, чтобы каждая мысль девушки перестала быть ее личной и сокровенной.              «Покажи сама», — приказал Драко.              Он больше не хотел шарить в ее мозгах. Хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности с ним. Он прекрасно знал, что Гермиона что-то скрывает от него, знал, что ему потребуется всего лишь мгновение, чтобы ворваться в мельтешащие перед ним воспоминания и выудить нужное, то, которое она прятала; но он также знал, что не хочет этого. Это того не стоило.              Не стоило ненависти в ее взгляде, ее обиды и злости.              Гермиона ненадолго замешкалась, а потом Драко закружился в ярких вспышках и образах. За несколько секунд он глазами Грейнджер просмотрел события нескольких часов вчерашнего дня. Собственный изможденный вид вызвал отвращение, и Драко чувствовал, какой ужас он пробуждал в Гермионе. Он отчетливо ощущал ее волнение и слышал обрывки хаотичных мыслей, что витали у нее в сознании в тот момент, когда она разговаривала с Гатри, а сама не сводила взгляда с Малфоя.              Драко просмотрел воспоминания о том, как Грейнджер понеслась со всех ног к аптечке на поиски нейтрализатора, а потом, спрятав его в кармане, села ждать ухода Гатри. Он старался не вслушиваться в мысленный поток, но, когда вместе с Гермионой он снова увидел себя в кожаном кресле с запекшейся кровью в уголках губ, его гул стал невыносимым.              Он услышал, как Гермиона лепетала его имя, увидел, как она трансфигурировала книгу в перчатку, как всматривалась в Малфоя бегающим потерянным взглядом. Смотреть на себя чужими глазами было странно и неприятно от того, каким обессиленным и немощным он выглядел. Драко затопили чужой ужас и отчаяние, сменившиеся яростью, когда девушка увидела второй пузырек сыворотки. Эмоции Грейнджер душили его.              Драко стоило огромных усилий удерживаться в сознании Гермионы. Потому что осознание, как много он заставляет ее чувствовать, подействовало на него ударом тока, запущенного под кожу.              Он заставлял ее чувствовать.              Переживать.              Почему она вообще переживает за него?              И, словно услышав его вопрос, в сознании Гермионы Грейнджер пронеслось признание в том, что она влюблена. Эта мысль – визг брошенной гранаты и тиканье детонатора. А потом ее признание повторилось снова, словно она в нем сомневалась. И снова, когда воспоминания Грейнджер расплылись от ее слез, застывших в глазах.              И каждый раз – почти потеря контроля, желание встряхнуть ее за плечи, заглянуть ей в глаза и просить, требовать, умолять, чтобы она выбросила эту чушь из своей головы.              Малфой за мгновения просмотрел оставшиеся воспоминания, остановился на моменте, когда Блейз укладывал его в постель, и медленно, осторожно выскользнул из головы девушки.              Он отвел палочку от виска Гермионы вместе с серебристой нитью воспоминаний на ее конце. Они, перекручиваясь, подобно пряже, сформировались в сверкающий клубок, и Драко осторожно поместил его в хрустальную колбу, которую держал в руке.              Он старался не думать, но не мог.              Она могла не показывать ему это, но она показала. Сама. Он ведь даже не пытался хозяйничать в ее голове, а лишь смотрел и слушал то, что она сама предлагала ему.              Зачем ты это сделала, Грейнджер? Блядство, зачем?              Он чувствовал ее взгляд — знал, что она прекрасно отдает себе отчет в том, что позволила Драко услышать. Какой реакции она ждала? Что хотела услышать от него?              Ведь он не мог ей дать ничего в ответ. Ведь он даже никогда не рассуждал категориями любви и влюбленности. Все чувства Драко делились на те, что он позволял себе испытывать или не позволял, и он с недавних пор почти безропотно позволял себе тянуться к Грейнджер, хотеть ее, злиться на нее, стремиться ее защитить, но все это было смесью из отдельных, незначительных чувств и желаний. И Драко, думая об этом, пока передавал Луке сосуд, задавался вопросом: как Грейнджер поняла, что влюблена? Как, сложив головоломку из сотни чувств, получила именно такой ответ?              Она, черт возьми, была в него влюблена. Охуеть.              Гермиона Грейнджер. Влюблена. В него.              Он до сих пор бредит от сыворотки? Спит? Под наркотиками?              Какого хера?              И почему это открытие — признание — не вызывает у него отвращения? Оно отзывается только лишь сбивающим с ног удивлением, отяжелевшим дыханием, странным грузом, что лег на плечи. Потому что Грейнджер, судя по всему, сходила с ума точно так же, как и Драко от метки. Других вариантов быть не могло. И все же… Как?              — Драко, теперь твои, — Лука протянул Малфою новый сосуд. И когда он успел его наколдовать?              Драко быстро отобрал нужные воспоминания о допросе и поместил их в колбу, которая и близко не была такой изящной, как у Грейнджер. Когда он обернулся, девушка уже сидела в кресле с таким видом, словно это не она выбила у Малфоя почву из-под ног всего пару минут назад. Ее лицо хранило безмятежное выражение, и лишь пальцы снова разглаживали невидимые складки на коленях.              Малфою за всю жизнь признавались в чувствах десятки девочек и девушек, но почему именно сейчас он ощущает себя так, словно ему сообщили, что все это время он жил на Луне? Словно его мир намеренно перевернули с ног на голову и оказалось, что теперь ему следует ходить по потолку.              Потому что он верил, что метка подтолкнула их к взаимному притяжению и доверию. Но он никогда не допускал и мысли, что она способна подтолкнуть Грейнджер к влюбленности. Потому что она Грейнджер. Потому что она никогда не забывала, кем являлся Малфой.              — Какие действия следующие? — будничным тоном спросила Гермиона, больше не пытаясь вгрызаться взглядом в Малфоя. Теперь она смотрела на Луку, закупорившего сосуды с воспоминаниями.              — Составим заявление, а я подам его в суд, — моментально отозвался Лука, убрал колбы в портфель и на их место вытащил стопку пергаментов. Драко сел за стол, наблюдая, как юрист перебирает бумаги в поисках нужной.              — Если я буду нужна вам, позовите, — сказала Грейнджер и поднялась. — Всего доброго, Лука.                            Гермиона почувствовала, как затряслась мелкой дрожью, когда за ней закрылась дверь кабинета. Черт возьми. Маска непринужденности слетела, и девушка впилась зубами в уголок губы.              Кто ее дернул?              Она думала, что будет легче. Что это отпугнет Драко, либо… на «либо» она не надеялась. Помнила, кто он такой, не забывая об этом ни на секунду. Не бывший приспешник, не чистокровный аристократ, нет… Он Малфой — тот, кто всегда вызывал у нее больше вопросов, чем давал ответов. Что он чувствует? Почему так поступает? О чем думает? Как к ней относится? Переживает ли смерть матери? Скорбит ли он? В чем находит утешение? Использует ли он ее, Гермиону, ради занимательного развлечения, или им движет то же, что и ей самой — чувство? Умеет ли он вообще чувствовать?              Она точно знала, что Малфоя ее признание оттолкнуло, но вот легкости совсем не испытывала.              Гермиона никогда не была из тех, кто боялся выражать свои чувства. Гриффиндорская смелость приложила руку даже к этому. И, хоть она пока не могла сказать, что пожалела о своем порыве, нервное возбуждение ознобом било изнутри, из укромного места под грудью.              Девушка быстрым шагом вернулась в свою спальню и плотно закрыла за собой дверь. Под подушкой она нашарила письмо от Гарри, которое приняла от совы утром, и немедленно разорвала конверт.              Ей нужно отвлечься на то, что по-настоящему сейчас важно. Не на ее чувства к бывшему Пожирателю, а очередную борьбу, которую она должна была довести до конца.              «Гермиона,              Когда-нибудь я привыкну к тому, что в твоей голове постоянно рождаются безумные опасные планы, но тогда ты, вероятно, будешь совсем разваливающейся старухой. Признаюсь, я хотел тебе отказать, и чуть не отправил письмо, в котором доказывал тебе, что ты идешь на безрассудный и неоправданно рискованный поступок. Как видишь, то письмо оказалось в камине, и я пишу тебе новое, потому что знаю: если я тебе откажу, ты все равно останешься при своем решении и просто сделаешь то, что задумала, без моей помощи. К тому же, важно иногда напоминать самому себе, сколько раз твои безумные планы спасали нам жизни.              Я всегда к твоим услугам.              Но у меня к тебе много вопросов. Меня также пугает, что ты не обмолвилась ни словом о запасном плане. Предлагаю встретиться завтра у моего К.О.С., отправь мне в ответном письме время.              Обнимаю,       Г. П.              P. S. Маккензи пропала. Мы с Джинни думаем, что так она решила бросить Рона, но все равно пообещали помочь разыскать ее родных. Сегодня отправляемся к ним. Рон не в себе — грубит матери и трещит без умолку».              Гермиона прочитала письмо трижды, и каждый раз покрывалась мурашками на абзаце постскриптума. Ей захотелось присоединиться к друзьям для поиска Маккензи, просто чтобы поддержать Рона и при возможности открутить голову этой чертовой вертихвостке, которой Рональд доверил свое сердце. Она вспомнила слова Джинни о том, что Уиндербуст заладила катать друга на эмоциональных качелях, и злость затопила ее с новой силой.              Пусть только покажется ей на глаза.              Гермиона бросила письмо в камин и для верности подожгла его с помощью инсендио. Она быстро начеркала на двух кусочках пергамента одно и то же время, 18:00, и один пергамент сунула в конверт с именем Поттера, а второй, вызвав Тонси, попросила передать Забини. Мысль о том, что завтра она снова посетит площадь Гриммо — а «К.О.С.» в письме Поттера расшифровывалось как «крестный отец Сириус» — вызвала разбежавшийся по коже колючий холод.              Там слишком много воспоминаний. Этот дом — буквально кладбище для них.              Гермиона тряхнула головой. Нужно двигаться дальше и смотреть в лицо потерям без страха оказаться погребенной под слоем неподъемной скорби. Тем более хороших воспоминаний дом на Гриммо хранил гораздо больше, и нужно научиться цепляться именно за них.              Девушка запрокинула голову к потолку, разглядывая хрусталь на люстре и размышляя о том, как много она должна успеть сделать за сегодняшний день. Осталось самое сложное — изучить планируемый ритуал от и до, чтобы его детали отскакивали от зубов. У них будет всего лишь одна попытка, и они должны использовать ее на все сто процентов. И… должна ли она поговорить с Драко и рассказать ему о том, что узнала вчера утром с помощью скарабеев?              Она снова закусила губу и слизнула выступившую капельку крови. Ответ на вопрос, подстегнутый больше гордостью, нежели здравым смыслом, пришел в голову незамедлительно. Нет. Малфой прекрасно знал, ради чего отправлял ее в Нору, поэтому пусть сам придет к ней и спросит, что ей удалось вызнать. И если он этого не сделает, ей в любом случае придется рассказать ему после того, как… после того, как она осуществит свой, по выражению Поттера, «безумно опасный» план.              Приняв это решение и признав его самым верным, она поднялась и вышла из спальни, спеша в библиотеку. Ритуал, который они собирались провести, был сложным, потому что четкий результат требовал предельной четкости в исполнении. Неверный взмах палочки, дрожание руки — и все пойдет насмарку, а порт-ключ либо окажется безвозвратно испорченным и утянет за собой одного из них, либо о ритуале будет знать каждый из сотрудников отдела контроля магических убежищ.              Остаток дня до самого вечера Гермиона зарывалась в книгах в библиотеке, и, лишь когда спину стало ломить, она подхватила магией несколько книг и собственные конспекты и решила вернуться в спальню. Драко ни разу не пришел к ней — и Гермиона, на удивление, не чувствовала в связи с этим даже толики смятения. Она догадывалась, что сегодня он занят с Лукой и свободного времени у него так же мало, как и у Грейнджер. К тому же — она с трудом в этом признавалась — как бы ей ни хотелось увидеться с ним — нет, увидеть его, — она боялась разглядеть в нем отвращение к чувствам, которые она испытывала. Она не хотела отвлекаться на боль, которая обязательно последовала бы за этим открытием.              Спустя полчаса Гермиона вздрогнула от неожиданности, услышав громкие голоса слизеринцев на лестнице. Она так погрузилась в подготовку к ритуалу и в собственные переживания последних событий, что даже не задумалась о том, что давно не видела сестер Гринграсс, Пэнси и Тео. Зато теперь их смех разносился по поместью колокольным звоном — они явно только вернулись откуда-то через камин и теперь громко что-то обсуждали. Грейнджер слышала, как они прошли мимо дверей ее комнаты и двинулись вглубь в холл к другим гостевым спальням. В соседней хлопнула дверь, Тео выкрикнул напоминание о том, что они встречаются в столовой через час, и поместье снова затихло.              И лишь через несколько десятков минут, когда Грейнджер была уверена, что теперь уже точно в совершенстве выучила последовательность шагов ритуала и нужные руны, из спальни за стеной раздался крик.              Гермиона подскочила, моментально призвав палочку. Кричала Дафна Гринграсс. И, вслушавшись, девушка поняла, что это вовсе не был крик о помощи или вопль страха.              Она кричала на Блейза, и ее крик плескался в боли.              — Ты! Всегда! Отталкиваешь! — всхлипывала она. Гермиона уже занесла в воздух руку, чтобы начертить в воздухе заглушающее, но не смогла сдвинуться с места. Мерлин, она подслушивала.              — Я не хочу разбивать тебе сердце! — поднял голос Забини, и Грейнджер готова была поклясться, что впервые слышала в нем столько отчаяния.              — Ты не хочешь разбивать сердце себе! Потому что мне — уже! Каждый раз, когда ты так делаешь! Каждый раз, когда ты отталкиваешь меня!              — Ты не понимаешь, что может быть еще хуже, — эти слова еле-еле просачивались сквозь стены комнаты, и, чтобы различить их, Гермионе пришлось изо всех сил напрячь слух.              — Ты не даешь нам шанса попробовать! — вслед за этими словами раздались звуки рыданий, и Гермиона, наконец, наложила на свою спальню заглушающее заклинание, чувствуя, как стыд за то, что она подслушала ссору Дафны и Блейза, прилил жаром к щекам.              И вместе со стыдом пришло чувство вины.              Потому что Блейз — она была в этом уверена — боялся обжечься. После того, как жасминовая ветвь на предплечье Драко уже однажды обожгла его осознанием, что его девушка — истинная его друга.              Гермиона возненавидела связь истинных с новой силой, гораздо яростнее, чем раньше. Ведь раньше она видела в родственных душах романтику, любовь до последнего вздоха и свет, а теперь словно заглянула на темную сторону Луны и поняла, как много боли они, эти родственные души, приносят. Как много из-за них опаски, как много переживаний о том, что твой любимый — не твой истинный. Что ты теряешь время или влюбляешься без памяти в человека, которому предназначен другой. Не ты.              Грейнджер вспомнила тупую боль в глазах Рона, когда он снова и снова, из утра в утро разглядывал предплечье Гермионы и ждал появления своего растения на нем. Гермиона помнила свою тупую боль, когда осознание, что они не истинные, разрасталось внутри, подобно ядовитому плющу. Что они ошиблись. Что они могут продолжить пытаться, но их всю жизнь преследовала бы мысль о том, что они упускают ту самую любовь, предначертанную, истинную.              Все та же тупая боль сковала ребра, затрудняя вдох. Эта боль была за Забини и Дафну. За того, кто боялся попробовать и ту, которая готова рискнуть всем. За их притяжение, отрицаемое, но искушающее снова и снова.              И, когда поздно вечером Забини постучался в дверь Гермионы, чтобы обсудить их дальнейшие планы, она встретила его таким пристальным взглядом, что он сразу все понял. Знал, что она скажет.              — Ты слышала? — сухо спросил Блейз. Гермионе показалось, что их отношения откатились на начало последнего курса — настолько взгляд друга был пустым и холодным.              — Лишь часть, пока не заглушила комнату.              — Прости, — бросил Забини.              — Блейз, я…              — Не надо, Гермиона, — отмахнулся он и прошел вглубь спальни, присаживаясь на кресле. — Расскажи мне о ритуале и нашем плане.              — Забини, — твердо окликнула мулата девушка, пока внутри боролись две крайности — нежелание лезть ему в душу и острое беспокойство, сдобренное нежной заботой. — К черту связь истинных. Любовь не зависит от метки на предплечье. Ты можешь любить и с ней, и без нее.              — Грейнджер.              — Ошибка — это не осознать, что у твоего любимого человека не появилась метка, — Гермиона сглотнула. — Ошибка — понять, что ты потерял любимого из-за какого-то дурацкого предания о родственных душах. Нигде не сказано, что только истинные способны обрести счастье. Просто это… упрощает. Освобождает тебя от необходимости искать и пробовать. Но может быть настоящая любовь и обретается в этих поисках? — Грейнджер заглянула Забини в глаза, и он выдержал ее взгляд. — Может быть трудности, с которыми сталкиваются люди, чтобы сохранить свою любовь, и делают эту любовь прочнее всяких связей и меток. А если нет… разве разбитое сердце того не стоит? Разве эта боль… не стоит того? Возможности выбрать самому и просто попытаться. Ведь любовь — это то, что мы должны быть вправе выбирать сами.              Гермиона замолчала, спрятав взгляд в узоре на пледе. Она снова начала скользить пальцами по коленям, расправляя складки на пижамных штанах — дурацкая привычка. Блейз не пытался нарушить воцарившуюся тишину.              — Прости. Я ненавижу непрошенные советы, но я не могла промолчать, Блейз. Я люблю тебя и желаю тебе… испытать все, что может подарить любовь, будь она предначертанной Мерлином или выбранной тобой.              Грейнджер услышала, как Забини тяжело выдохнул, словно ее слова ударили его в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких.              — Прости, — извинилась она еще раз, подсобралась и призвала со стола толстую стопку пергаментов с конспектом. — Так вот, о ритуале…              — Спасибо, — перебил ее Забини. — И я тоже люблю тебя, Грейнджер.              Гермиона вскинула глаза, встречаясь с искорками в темном взгляде и широкой белозубой улыбкой. Она улыбнулась в ответ, и их с Забини отношения вновь вернулись в ту точку, в которой они и должны быть.              — И если ты ждешь, что я начну сплетничать и плакаться тебе в плечо о том, как тяжело влюбляться в стерву типа Даф, тебе придется придумать еще одну сентиментальную речь.              Девушка весело прыснула.              — Нет, Блейз. Вовсе не жду.

***

             Снег сменился ледяным дождем, который искусно миновал огромный зонт в руках Забини и хлестал их обоих по щекам. Они могли бы воспользоваться защитными чарами, но, пробираясь сквозь толпу спешащих по домам лондонцев, не имели возможности даже достать из кармана палочки. Гермиона наступила в глубокую лужу со снежной жижей, хлюпнула ботинком и поморщилась, когда ледяная вода проникла сквозь швы и намочила стельку.              Блейз прижал Гермиону плотнее к себе, когда новый порыв ветра чуть не вырвал из его рук зонт. Они чувствовали себя преступниками — сначала выкрали у Драко порт-ключ в центр Лондона, потом без спроса позаимствовали зонт (даже на резной ручке зонта красовался герб Малфоев) и, не сказав ни слова, трансгрессировали из поместья. Их нервное хихиканье сменилось спокойным комфортным молчанием. К тому же, они бы рисковали обсуждать магию в толпе лавирующих между лужами недовольных магглов.              — Ну и погодка, — в сотый раз пробормотал Забини. Он опустил зонт так низко перед их лицами, что теперь они видели лишь кусочек дороги под ногами. Гермиона оглянулась по сторонам.              — Осталось немного, — приободряюще заявила она. — Все же нужно было брать такси.              — Ты сама забыла маггловские деньги в поместье, — проворчал Блейз. Гермиона закатила глаза.              Наконец они свернули на маленькую убогую площадь с закопченными фасадами обветшалых домов. В зимних сумерках и творившейся вокруг слякоти Гриммо выглядела еще печальнее, чем ее помнила Гермиона. Она приподняла зонт Забини, поморщившись от захлеставшего в лицо дождя, и с облегчением увидела знакомую фигуру под фонарем в том месте, где, скрытый антимаггловскими чарами, прятался дом №12.              Из-за внезапного потепления скопление мусорных мешков издавали гнилостный тошнотворный запах. Гермиона проследила за взглядом Забини, изучавшем разбитые окна и облупившуюся краску, и не смогла сдержать улыбки. Знала, что деликатность друга не позволит ему высказать отвращение — по крайней мере ей, — но с забавой наблюдала за тем, как скривилось смуглое лицо.              — И тут у вас была штаб-квартира? — наконец спросил Забини, когда до Гарри оставались несколько десятков метров.              — Ага, — поддакнула Гермиона, скрывая улыбку. — Тебя что-то смущает?              — Ничуть, — мгновенно откликнулся Блейз, и его голос дрогнул, заставляя девушку хихикнуть. — Внутри так же… аутентично?              — Разве что дождь не идет, — ответил голос впереди, и Гермиона выпорхнула из-под зонтика Блейза, перебегая под ледяными каплями под зонтик Гарри. Друг встретил ее мокрыми, холодными объятиями, но такими крепкими и знакомыми, что они распространили по телу девушки тепло.              — Поттер.              — Забини.              Однокурсники пожали друг другу руки в приветственном жесте, и Гермиона закатила глаза от выражения их лиц. Казалось, только на Рождество в Хогвартсе они нашли общий язык, но мальчишеские гордость и задиристость не оставляли им даже шанса на приветствие без нахмуренных бровей и тяжелых взглядов.              — Вот уж не думал, что поведу слизеринца в нашу штаб-квартиру, — бросил Гарри, когда они захлюпали по подъездной дорожке.              — Вот уж не думал, что штаб-квартира победившей стороны все это время находилась на помойке, — парировал Забини.              Поттер что-то недовольно проворчал и достал палочку, оглянувшись по сторонам перед тем, как взмахнуть ей. Раздался оглушительный грохот, заставивший Забини отпрянуть от неожиданности назад и потянуть за собой Гермиону. Она едва не поскользнулась, вовремя схватившись за рукав Блейза.              Тем временем неказистый дом перед ними с ревом расширялся, словно кто-то вытягивал из бобины пленку: вот появились убогие окошки, неприметная металлическая дверь, прожженные временем дыры облупившейся краски. Поднятый над головой зонтик оказался весьма кстати, потому что, когда дом с грузным стоном замер, к ногам его гостей посыпались куски побелки или похожей на нее отсыревшей строительной дряни.              Гермиона посмотрела на Гарри, пытаясь прочитать на его лице отголоски того, что творилось у друга внутри. Но Поттер, если бы и мог позволить Грейнджер увидеть его скорбь, то при Забини натянул на лицо маску почти неуместной непосредственности.              — Добро пожаловать, — бросил друг и отпер дверь. Они медленно зашли внутрь.              В ноздри ударил запах сырости и затхлости. Пахло отсыревшей пылью, плесенью и мышиным пометом. Гарри подсветил им путь люмосом, и они поднимались по ветхой лестнице, слушая визгливые скрипы ступенек при каждом их шаге. Когда прогнившая деревяшка хрустнула под ботинком Забини, он театрально обреченно вздохнул, чем вызвал еще большее раздражение Поттера.              Наконец, минуя висящие на стенах украшения в виде голов домовых эльфов, они поднялись на первый этаж. Гермиона нашарила рукой выключатель и чуть не взвизгнула, когда несколько лампочек в пыльных люстрах взорвались, рассыпаясь осколками на каменный пол.              — Я могу достать порт-ключ в свое поместье в Неаполе, — вставил Блейз. — Ну так, к слову.              Гермиона недовольно зыркнула на него и принялась за дело, пока друзья топтались на месте и оглядывались по сторонам: она собрала магией стекло, несколькими взмахами палочки смахнула пыль с полов и мебели, распахнула окно, задев изъеденные молью портьеры. Обои, как и раньше, лоскутами отходили от стен, затертый ковер на полу расцвел пятнами плесени. Еще один взмах палочки, и высушивающее заклинание облизало буфет, столовую и коридор, и Гермиона с отвращением заметила разбегающихся из-под крышки обеденного стола пауков размером с детскую ладонь.              — И здесь жили Блэки? — спросил Забини, проходя вглубь дома и осматриваясь.              — Когда-то, — ответил Поттер.              — Гостиная на втором этаже, — начала короткую экскурсию Гермиона. — Там же ванная. Третий и второй этаж — спальни, четвертый — чердак. Как давно ты сюда не приезжал, Гарри? — не удержалась от вопроса девушка, брезгливо соскребая заклинанием паутину из углов.              — С момента, как позволил Кикимеру вернуться работать в Хогвартс.              О. Это было давно.              Девушка оглянулась на Гарри, пытаясь вложить в свой взгляд столько поддержки, сколько могла. Для Поттера это не просто дом и бывшая резиденция Блэков. Для него это в первую очередь дом К.О.С. — крестного отца Сириуса. Единственного, не считая Люпина, кто знал его с рождения и любил его родителей. Единственного, в ком Гарри обрел отблеск семьи.              — Ты в порядке? — спросила она.              Гарри молча снял очки и вытер дождевые капли на стеклах карманом толстовки. Он коротко кивнул.              — Да уж, без Кикимера тут все опять заросло грязью, — только и сказал он. — Вот уж не думал, как многое держалось тут исключительно на усилиях старого ворчуна. Ладно, — Гарри махнул рукой, — начните готовиться, а я пойду приведу в порядок дом, пока он совсем не развалился.              — Тебе помочь?              — Спасибо, Герм. Возможно, позже.              Гермиона поняла Гарри с полуслова. Он хотел побыть один, самостоятельно пережить возвращение воспоминаний, которые хранили холодные стены Гриммо, 12. Она и не собиралась ему мешать — знала, что ему нужно дать немного времени.              — Что с ним? — шепотом поинтересовался Блейз, когда они с Гермионой остались одни.              — Он просто… — девушка задумалась, как лучше объяснить поведение Поттера, не раскрывая перед чужим для него человеком его переживания. — Это дом Сириуса, его крестного.              К облегчению Грейнджер, мулат понимающе кивнул.              — А что с тобой? — внезапно спросил он и направил на камин пылающий шар инсендио.              — В смысле? — Гермиона нахмурилась. В языках пламени она разглядела мутные грязные пятна на безвозвратно отсыревшем обеденном столе и невольно вспомнила время, когда дом казался ей даже уютным. Когда Кикимер перешел на их сторону и стал поддерживать безукоризненную чистоту, когда здесь хозяйничала Молли, когда все время раздавались смешки близнецов Уизли. Когда почти весь Орден был жив.              Забини фыркнул.              — Спрошу по-другому. Что у вас с Драко?              Вопрос Блейза заставил Грейнджер отвлечься от разглядывания коричневых обоев с переплетениями узоров, которые то тут, то там отходили от стен, и она изумленно вскинула брови.              Забини смотрел на нее серьезным вопросительным взглядом.              — Почему ты не спросишь у него?              — Потому что он не отвечает.              — И почему ты решил, что я отвечу?              — Потому что мы друзья, и ты, в отличие от Малфоя, не считаешь честность слабостью.              Гермиона ничего не ответила. Она пнула носком ботинка размокший ковер, а потом наложила на него очередные высушивающие и чистящие заклинания. Она остановилась лишь тогда, когда ковер посветлел и стал пестреть пятнами стоптанного ворса. Девушка опустилась прямо на него, как можно ближе к камину, и стянула промокшие ботинки, пока ноги окончательно не замерзли. Вытянула стопы к огню и только тогда посмотрела на Забини, который стал опускаться на пол рядом с ней.              — Я призналась ему в том, что я в него влюблена. Он пропал, — отчеканила Грейнджер, удивляя саму себя тем, с каким хладнокровием прозвучал ее голос. — Как видишь, ничего нового.              — Ты влюблена в Драко? — тихо переспросил Забини.              — Кажется, — Гермиона пожала плечами. — Сама в ужасе.              Она хихикнула, сама не понимая, почему — то ли от нелепости всей этой ситуации, то ли от удивления на лице Забини.              — Гермиона, — наконец выдавил Блейз. — Ты многого не знаешь.              Грейнджер снова вскинула бровь.              — Он проспал весь день после ухода Луки, — быстро заговорил Забини. — Я миллион раз пожалею о том, что рассказываю об этом, но мне кажется, что ты должна знать. У Драко галлюцинации из-за метки. Серьезные. Поэтому он чуть тебя не убил в библиотеке… и запретил Беннету со Снейпом ставить тебя в известность, потому что приступы боли — это одно, но когда к ним примешиваются еще и галлюцинации…               Гермиона рвано выдохнула от сковавшего грудную клетку шока. Не может быть.              Она думала, что хуже быть не может, но чертово проклятье темберасов снова и снова демонстрировало ей — может. Может быть так плохо, что снова захочется белугой завыть, что снова ледяным бураном накроет ужас. Вот почему Драко избегал ее. Потому что она — «не подходи, убьет». «Не подходи, сведет с ума».              Гермиона закрыла глаза ладонями и надавила на веки пальцами. Мерлин. Мерлин, как же ты это допустил?              — Мы снимем это проклятье, — твердо, словно давая клятву, сказала Гермиона. — Чего бы это ни стоило.                            Гермиона достала из сумочки, расшитой бисером, карту Великобритании, и разложила ее у камина. Рядом положила мешочек с порт-ключом и, поймав вопросительный взгляд Забини, пожала плечами.              — Это все.              — И никаких волос с лобка оборотня? Заряженного светом растущей луны кварца? — Блейз недоверчиво покосился на карту.              — Жаль тебя расстраивать, но сложность ритуала не в этом, — Гермиона едва удержалась от того, чтобы закатить глаза — вчера она потратила целый вечер, рассказывая Забини о предстоящем заклинании. — Я пойду поищу Гарри и приступим.              Она поднялась и обулась, а после зажгла люмос на кончике палочки, хоть и знала дом на Гриммо как свои пять пальцев — могла ориентироваться здесь даже в темноте. В конце концов, ей не хотелось бы угодить лицом в паутину или наступить в плесень на коврах.              Бродить по дому в поисках друга не пришлось. Как только Гермиона повернула к лестнице на второй этаж, по ней, в полной темноте, спускался Гарри. Грейнджер усилила люмос, чтобы взглянуть Поттеру в лицо — в глазах его плескалась спокойная, смиренная грусть.              — Все в порядке? — спросила она.              — Да, — тут же отозвался Гарри и подошел к Гермионе вплотную, так, что она почувствовала его запах — такой родной, успокаивающий, домашний. Он слегка приобнял ее одной рукой. — Спасибо, что беспокоишься. Спустя столько времени я мог бы и… Кхм.              — Возможно, потребуются десятилетия, Гарри, — тихо произнесла Гермиона. — И все равно такое никогда не забывается полностью.              — Иногда я думаю о том, что лучше бы вместо зельеварения нам всем поставили занятия с психологом, — хмыкнул Поттер и медленно повел Гермиону обратно в коридор. — Рона я бы отправил туда первым.              — Вы смогли найти Маккензи?              Гарри покачал головой.              — Она дала Рону несуществующий адрес. Солгала, представляешь? Мы приехали в Бристоль, пришли на ее улицу и просто не нашли нужный дом. Его там не было и в помине.              Вот же стерва.              — Ты не шутишь?              — Ни секунды. Рон все талдычит про то, что ее похитили, но это же бред, не находишь? Джинни пыталась намекнуть ему, что Уиндербуст так обозначила конец их отношений, но он даже слушать не хочет. Наорал на сестру и напился кофейного ликера, который Молли использует для пирожных, — Гарри прыснул. — Дурдом, в общем.              — Кто вообще так сообщает о разрыве? — вспылила Гермиона со злостью. — Не дай Мерлин ей попасться мне на глаза в школе! Бедный Рон…              Пальцы Гарри сомкнулись на предплечье девушки теплым кольцом, и она сразу же почувствовала, как возмущение слабеет, скатывается к прикосновению друга. И так всегда. Уже много лет — не нужны слова, не нужны взгляды, чтобы услышать друг друга. Чтобы помочь. Чтобы успокоить.              — Мы справимся и с этим, — прошептал Поттер, специально понижая голос — они подходили к столовой. — Рон переживет. Лучше сейчас, чем после признания в любви. Второй раз ему бы было… больнее.              И после этих слов Грейнджер возненавидела родственные души еще сильнее.                             Гермиона поставила на грязный стол чашки, отполированные несколькими вычищающими заклинаниями. В них плескался черный чай без сахара и молока — единственное, что она смогла найти на кухне, с предельной дотошностью изучив каждую полку.              — Чай, — объявила она и просканировала пристальным взглядом сидевших рядом Забини и Поттера, словно искала следы состоявшейся драки или выражения кипящей ненависти на лицах. Она отходила не больше, чем на пятнадцать минут, но все равно переживала, что обнаружит однокурсников в схватке друг с другом.              Но они, судя по всему, мирно болтали все это время, потому что на лице Поттера застыла улыбка, а Забини расслабленно развалился у камина.              — О чем болтали?              — Только собирался выразить свою признательность за то, что ты посчитала меня достаточно сильным волшебником, чтобы проводить ритуал с Поттером.              — Третьим в этом ритуале мог быть даже ребенок, Забини. Не обессудь, — отрезал Гарри все с той же улыбкой. Он поднялся и взял в руки чашку, сделал маленький глоток и скривился.              — Понимаю, — обреченно вздохнула Гермиона. — Нашла только китайский пуэр. Этот чай на любителя, — и взяв вторую кружку, отпила. Отвратительный привкус сырости моментально осел на корне языка и нёбе, и Грейнджер едва не выплюнула чай обратно в кружку.              — Я так понимаю, дело не в пуэре, — скептически подметил Забини, чем снова вызвал у Поттера усмешку. Гермиона улыбнулась им в ответ.              — Думаю, пора начинать.                     Они сидели у камина, расположившись вокруг расстеленной на ковре карты. Гермиона, в тысячный, кажется, раз проинструктировав друзей, глубоко вдохнула, успокаивая колотящееся от волнения сердце.              Никаких ошибок не будет.              Она выучила каждый шаг наизусть — осталось лишь повторить их по памяти.              Простой мешочек оказался у нее в руках, и она аккуратно, не касаясь, вывалила порт-ключ на середину карты. Им оказалась большая простенькая пуговица темно-коричневого цвета, словно срезанная с винтажного пальто.              — Может, стоило взять карту Западной Европы? — засомневалась девушка и прикусила трещинку на губе.              — Не думаю, — ответил ей Гарри серьезно. — Им невыгодно отправлять тебя в другую страну, потому что международные перемещения строго отслеживаются. Думаю, у Министерства полно укромных убежищ в пределах Великобритании.              Это было похоже на правду, но волнение не унималось.              — Почему ты не попросила Малфоя? — внезапно спросил Гарри, пока Гермиона задумчиво всматривалась в порт-ключ.              — Он бы не позволил мне отправиться туда, — честно ответила она.              — Так теперь он тебе указывает? — Гарри вскинул бровь.              — Знаешь, Поттер, одна из самых великих мудростей заключается в том, чтобы уметь избегать острых углов и не усложнять себе жизнь. Поэтому Гермиона совершила мудрый поступок, скрыв наш план от Драко, а ты задаешь тупые вопросы и напарываешься на острые углы.              Гермиона не удержалась и прыснула, спрятав промелькнувшую улыбку в рукаве свитера.              — Получается, Малфою невыгодно, чтобы Гермиона осуществила план и вышла на метаморфомага?              — Получается, он хочет ее защитить, дубина.              Девушка поджала губы, не глядя на друзей — знала, что захохочет над взглядом, которым Гарри одарил Блейза, и окончательно растеряет крупицы сосредоточенности.              — Мы тоже хотим ее защитить, и поэтому мы тут, — ответил спустя время Поттер.              — Гарри, — окликнула его Гермиона мягко. — Давай приступим. Ты все еще уверен, что хочешь коснуться порт-ключа?              — Не то, чтобы я доверял свою безопасность Забини, но, пожалуй, раз ты занята, никого надежнее тут нет.              Грейнджер с Блейзом синхронно закатили глаза. Затем Гермиона взмахнула палочкой, отправляя под потолок несколько ярких люмосов — ей будет необходимо хорошо видеть карту — и внимание молодых людей сразу же переключилось на нее.              Ритуал, хоть и казался Гермионе сложным, был прост в своей механике: один человек касается порт-ключа, второй должен быстро среагировать и не дать ему трансгрессировать, а третий — им была сама Грейнджер — колдует поисковое заклинание, которое практически должно указать место, куда переносится первый волшебник, а фактически отслеживает магический импульс трансгрессии. Сложность заключалась не в механике, а в деталях: успеет ли Забини наколдовать заклинание, которое не даст Гарри перенестись по порт-ключу? Правильно ли Гермиона выведет руну? Не помешает ли чувство трансгрессии, которое неминуемо возникнет, когда она прикоснется к Поттеру, думать? Сможет ли она быстро сориентироваться и указать точное место на карте всего за пару секунд, пока Гарри не пострадает от искусственно сдерживаемой трансгрессии?              — Готов, Гарри? — тихо спросила Гермиона, заранее вытянув руку по направлению к другу. Во второй ладони она стиснула древко своей палочки.              — Да. А ты, Блейз?              — Готов. Начинайте.              Гарри протянул руку к порт-ключу, замерев в нескольких сантиметрах от него — не испугавшись, а проверяя внимательным взглядом за стеклами очков, точно ли его союзники готовы к ритуалу. Сердце Гермионы пропустило удар, а рука дрогнула, готовая начертить руну заклинания. Она коротко кивнула Поттеру.              И, когда Гарри коснулся порт-ключа, в ту же секунду, не давая ему исчезнуть, в него врезался лиловый светящийся поток заклинания Блейза. Поттер застонал, и Гермиона моментально ухватила его за свободную ладонь.              Комната вокруг завертелась волчком, словно Грейнджер посадили на детскую карусель посреди столовой и сильно раскрутили. Это чувство дезориентировало. Каждая клеточка тела натянулась, как тетива, и Гермиона почувствовала, как само земное притяжение несет ее в сторону Гарри, в сторону порт-ключа, словно она была крохотной металлической крошкой рядом с огромным мощным магнитом. Она на мгновение прикрыла глаза, и это помогло ей прийти в себя — она тут же вывела в воздухе руну, уже не переживая о том, что сделает это правильно — на это не оставалось времени.              Вдруг Гермиона дернулась, согнулась под прямым углом над картой, почувствовала, словно чужая рука схватила ее за запястье и вывернула его до тупой боли, от которой потемнело в глазах. Кончик палочки уперся в какое-то место на карте, задержался не по воле Гермионы там на несколько секунд, пока запястье пульсировало от вывиха, а потом невидимая рука отпустила ее, и Грейнджер тут же выкрикнула: «Стоп!», падая прямо на разложенную под ней Великобританию.              В ту же секунду тяга ослабла, а через мгновение исчезла совсем. Все закончилось. Гермиона не знала, получилось ли, но отчетливо ощущала, как много магии потратила всего за пару секунд — заклинание оказалось гораздо более энергозатратным, чем она думала.              Она медленно поднялась и почувствовала боль, когда оперлась на руку, в которой была палочка. В то же мгновение ее схватил за плечи и повернул на себя Блейз, всмотрелся в ее лицо беспокойным взглядом.              — Порядок? — хрипло спросил он.              — Да, — кивнула она и обернулась на Поттера.              Гарри лежал на ковре, согнув руку в локте и опираясь на нее виском. Вторую ладонь он держал под носом — у него шла кровь. Его лицо было бледным и осунувшимся, но зеленые глаза все так же ярко сверкали в обрамлении темных ресниц.              — Все нормально, — опередив вопрос Гермионы, заверил он. — Но я бы не стал это повторять. Ощущение такое, будто вы с Забини играли в перетягивание каната, где канатом был я.              Гермиона сунула руку в карман джинсов и достала носовой платок, который сразу же протянула Поттеру. Гарри принял его с легким кивком, стараясь лишний раз не шевелиться — и Грейнджер разгадала причину, когда зачатки головной боли резанули по вискам.              — Ребят, — позвал их Забини. Гермиона быстро повернулась к другу. Блейз склонился над измятой падением девушки картой, вглядываясь в ее северную часть. — Смотрите.              Гарри с Гермионой придвинулись ближе и посмотрели на место, в которое смуглым пальцем указывал Блейз. Сердце предательски пропустило удар. У них получилось. О Мерлин. Получилось.              Гермиона Грейнджер вглядывалась в прожженную ее палочкой точку на карте. Вглядывалась, чувствуя одновременно радость и благоговейный страх, волнение и облегчение. Она отправится туда уже завтра.              Завтра начнется ее акт мести, и будет он тем самым занесенным над пергаментом пером, которое должно поставить точку.       — Шотландия. Ред Поинт.