Chaos

Рабство унижает человека до того, что он начинает любить свои оковы.

      Эстер никогда не забывала тот дождливый день, изменивший всю её жизнь. Кошмарные сны, в которых она видела мрачные тени и ужасные вещи, подкреплялись тем самым днём, когда им пришлось хоронить маму. Она промокла до нитки, зубы стучали, а тело дрожало от холода и боли, что скапливалась в душе. Темноволосая девочка вытягивалась в струнку, но продолжала стоять на своём месте, смотрев на то, как отец выкапывал яму. Он яростно и быстро копал, вгрызаясь в рыхлую землю лопатой. Она не видела выражения его лица, но чувствовала, что в тот день папа не сдерживался в чувствах. Большие, мускулистые руки сжимали лопату с силой, с которой обычно он держал кирку, работая в шахтах. Сириус не кричал, не плакал и ничего не говорил: он молчал, нисколько не делился тем, в каком состоянии сейчас находился. Несмотря на то, что девочка не видела его вблизи, она ощущала нутром, что папа сильно страдал.       По её бледному лицу текли слёзы, обжигающие и не дарующие никакого успокоения. Она вместе с братом не двигалась с места, а лишь наблюдала. Ей оставалось лишь наблюдать. Они боялись повернуть головы и посмотреть в сторону, туда, где лежал труп, укутанный в белые ткани. То, что уже произошло не изменить, но Эстер почему-то верила, что мама обязательно проснётся. Роза выбралась бы из этих тканей, подбежала бы к ним и обняла так сильно, как умела. А потом сказала бы что-нибудь воодушевляющие, поцеловала в лобик, и все они пошли бы готовить ужин. Но этого не происходило.       Реальность такова, что Роза была уже хладным трупом.       Каллум совсем рядом не издавал ни единого звука, да и вообще старался не ронять напрасных слёз. Он смотрел лишь на лопату в руках отца и дышал резче, чем в обычном состоянии. Брат игнорировал взгляд сестры, погрузившись в удручающие мысли. Он не обнимал её, даже не хлопнул ободряюще по плечу. Сейчас она так нуждалась в его поддержке, но так её и не получила. В своём горе девочка была одинока, как никогда.       У Эстер слипались глаза, а в горле появился комок, который препятствовал нормальному дыханию. Тело вздрогнуло от начинающейся истерики, но девочка из последних сил сдержалась. Эстер посмотрела на белоснежные ручки, мокрые от дождя и слёз, и поняла одно: мамы больше нет. Резкая боль в груди заставила её зажать рот рукой. Она усилием воли подавила вырывающиеся чувства, формирующиеся в крик. В голове нарастал шум, который скандировал одну единственную фразу:       Увидишь.       Эстер вспоминала этот день каждый раз, когда видела кусты любимых цветов. Вспоминала о том, как труп, пребывающий в тканях, закапывал отец, не произнёсший ни слова ни до, ни после этого, как и собственно брат. Вспоминала, как потом долго стояла над этим местом захоронения, роняя горькие слёзы и изнывая от внутренней боли.       В этот самый миг детство окончательно закончилось, не успев даже начаться. В свои восемь лет Эстер окончательно убедилась в том, что мир — это не место для игр и веселья. С тех пор она перестала быть ребёнком.

***

      Зима в этом году была беспощадна. Метели и пурга сопровождала каждого, кто хотел выйти из дома. Буйство природы чудовищно влияло на тех, кто не мог позволить себе отопления и камина в гостиной.       Снег валил огромными хлопьями почти каждый день, образуя гигантские сугробы, достигающие несколько метров в высоту. Брату с отцом приходилось брать лопаты ежедневно и расчищать дорожку, ведущую от дома. Помимо этого хозяева приходили и требовали, чтобы они убирались в три раза больше. Каллум, как и Сириус, обладали довольно хорошим здоровьем, а потому вполне неплохо переносили такую погоду. Для Эстер же эта зима была настоящим испытанием. Она постоянно мёрзла и болела, а на душе скребли кошки, даже несмотря на то, что это было её любимое время года. Прошлой зимой девочка часто выходила играть в снежки с братьями, придумывала различные догонялки. Они любили нырять в сугробы, проделывать входы и выходы…       Эстер помотала головой, избавляясь от наваждения и продолжая скучающе сидеть перед окном на кроватке. Эти привычные воспоминания, раньше вызывающие улыбку, сейчас лишь сильнее её опечалили. В доме стояла гробовая тишина, потому что мужчины ушли на работу в шахтах. Каждый день она оставалась совершенно одна, предоставленная самой себе. Сначала девочка пыталась что-то готовить, но ей не хватало мамы, которая помогла бы выбрать нужные ингредиенты. Потом, когда она отринула затеи с готовкой, выходила на улицу, стараясь хоть снеговика вылепить. Но без назойливых братцев даже это занятие стало безынтересным. Делать обыденные вещи тяжело, почти непосильно без помощи и присутствия остальных членов семьи.       За окном метель потихоньку успокаивалась. Белый ковёр лёг на землю так ровно, что это казалось каким-то чудом. Единственное, что ей оставалось делать, это любоваться этими видами в полной тишине. Эстер укуталась чуть сильнее в ткани, которые лишь на словах хоть как-то согревали. На деле же она промёрзла так, что её немного потряхивало. Благо папа старался всеми возможными способами утеплить комнату дочки. Так что здесь всё же находиться было терпимо.       Темноволосая девочка вдруг заметила какое-то шевеление за окном, из-за которого очень сильно насторожилась. Она привстала, прищурила чёрные глазки, вглядываясь в белые пейзажи.       На фоне всеобъемлющей белизны к их дому приближались вытянутые и мрачные фигуры. Она не могла рассмотреть лица или опознать в них ту или иную расу. Неизвестные были замотаны в тёплые одежды, а головы спрятали в длинных шарфах. Все они двигались медленно, но тем не менее уже скоро должны были достигнуть дома девочки.       Эстер встрепенулась и поднялась на ноги, стараясь быстрее достигнуть входной двери. Всё-таки нужно было узнать, кто эти гости и зачем они пожаловали.       Через пару минут фигуры постучали в дверь, которую девочка наспех открыла. Холодный воздух начал проникать внутрь дома моментально. Эстер поёжилась на месте, чувствуя, как её маленькие ручки со скоростью света начали коченеть.       — Рабыня, — обратился к ней тот, что был самым высоким из всех, — тебя вызывает хозяин.       — Хорошо.       Без лишних слов они вышли и направились в особняк хозяев. С этими людьми Эстер также не была знакома, даже их голоса не показались ей хоть приблизительно известными. Ступать по снегу было неприятно, ведь её ноги проваливались в ямки и быстро намокали. Холодок пробегал по спине.       Поместье хозяев было обнесено снегом, но всё же прямо блистало великолепием. Это было единственное сооружение в округе, которое видела в своей жизни девочка, и от этого она восхищалась, что живёт рядом с чем-то столь невероятным. Однако сколько бы ни радовалась подобной близости, в глубине души Эстер ненавидела это место. В нём жили богатые, сытые и хорошо одетые господа, на которых работало её семейство. За адский труд они платили… очередными плетью и угрозами. Хозяева не ценили их, продавали, кому и когда хотели, не думая о чувствах рабов. Как же ей хотелось высказать им в лицо всё, что думала… Эстер сдерживала свои эмоции и держала язык за зубами, как и учила мама, чтобы не сболтнуть лишнего.       С младенчества посторонние говорили ей одно и то же:       Покорность — это благо. Всегда будь услужливой.       Она прикусила губу, дрожа от холода. Эстер столько раз думала об этом, общаясь с другими рабами. Они верили, что если хорошо будут служить, то смогут получить благодарность и даже свободу. Почему-то смотря в их глаза, полные надежды, сама девочка не восполнялась этими пустыми мечтами.       Где-то внутри неё зрело желание сбежать. Неважно куда и на чём. Просто убежать от хозяев, чтобы больше не видеть их лиц и этого ужасного места.       В доме у господ было намного теплее, так что девочка притянула к себе ручки и подула на них теперь уже тёплым воздухом. Через несколько минут, когда они шли к хозяину, она наконец смогла отогреться. Огромная винтажная лестница вела на второй этаж. Высокий, расписанный потолок, прямо говорил о состоятельности господ. А несколько картин, на которых были нарисованы члены семейства, блистали дороговизной и эксклюзивностью. Такого разнообразия цветов и красок девочка никогда прежде не видела. Она смотрела по сторонам и только успевала открывать рот.       Из широкой двери справа от лестницы, покрытой красным ковром, вышел хозяин, которого она видела лишь два или три раза за всю жизнь. На его лице отразилось минутное презрение, а потом он сосредоточился, теребя рукав своей дорогой одежды. Он приказал слугам разойтись, но войти в кабинете не пожелал. Эстер переминалась с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Под его тяжёлым взглядом девочке хотелось спрятаться за чем угодно, но только не стоять здесь.       — Как там твоё имя? — наконец задал вопрос мужчина, хмурясь.       — Эстер, — нервно сказала девочка, голос которой всё же дрогнул, — господин.       — Хм, — он почесал в размышлениях свою бороду, — недурно. А сколько исполнилось?       Эстер посмотрела на пальцы, стараясь вспомнить правила счёта. Хозяин обладал кое-каким терпением, поэтому подождал, пока она сообразит и выдаст цифру.       — Де-девять.       Её день рождения выпал на самую сильную и жестокую метель, которая только случалась на планете. Этот праздник она впервые провела в одиночестве в окружении пурги. Девочка выбралась тогда поухаживать за могилой матери, а потом к вечеру вернулась… в таком же разбитом состоянии, в котором находилась уже довольно долгое время.       — Возможно, в скором времени ты отправишься к новому хозяину, — его резкий голос вывел её из воспоминаний, возвращая в реальность.       Она опустила голову полностью поражённая этим решением.       — Поглядим, насколько ты красива, — шершавыми руками господин заставил её поднять на него взгляд. Он осматривал лицо Эстер так кропотливо, словно она была очередной дорогой вещичкой в его коллекции. Хотя, собственно, так и было. — Что ж, я удивлён. Ты очень хорошенькая для своего возраста. Прямо, как твоя мать, — на его бородатом лице отразилась наигранная печаль. — Жаль, что умерла.       — Вы могли её спасти, — тихо откликнулась Эстер, сжимая маленький кулачок. Вспомнив правила приличия, она, переступив через себя, добавила: — Вы могли ей помочь, хозяин.       — Мог? — удивлению хозяина не было предела.— Это ненужные хлопоты. Кто станет лечить рабыню?       Действительно. Никакой врач не стал бы помогать ей. Рабы на Гиперионе почти как животные, хотя, наверное, даже хуже животных. Кто-то из них был вещью наподобие той же кирки, которую всегда было легче выбросить, если бы она сломалась. Кто-то из более красивых и умных рабов выступал в качестве украшения, но со временем даже самые прекрасные изделия меркли, становясь старыми и негодными. Их тоже выбрасывали.       Эстер на секунду почувствовала в себе невероятное желание свернуть этому ублюдку шею. Если бы она только была способна на такое, то сию же секунду его убила бы. Девочка ужаснулась своим жестоким мыслям в тот же момент. Ей стало не по себе от самой себя. Неужели она бы это сделала, будь у неё больше сил?       — Господин, — его пальцы сжимали её бледные и худые щёки. Эстер было неприятно, поэтому она попыталась выбраться из тисков, — куда вы хотите меня отправить?       Она справилась с гневом в этот раз, ведь образ матери стоял перед глазами. Но только в этот раз.       — Моему другу очень нужна новенькая красивая и умелая девочка, — он говорил таким будничным и доброжелательным голосом, что у девочки мурашки по коже прошли. — Ты ещё чрезвычайно мала… Однако я полагаю, пройдёт несколько лет, и ты станешь прекрасной девушкой. Ему очень нужна такая… рабыня.       — Я…       — К несчастью, его любимица совсем недавно была найдена мёртвой. И вот я решил помочь и утешить его новой… подругой, — хозяин пытался подбирать слова, но Эстер и так всё хорошо понимала. — Если будешь справляться со своими новыми обязанностями, то, несомненно, станешь востребована. Ты обретёшь всевозможные богатства и сыщешь любовь, если, конечно, будешь трудиться!       «Но я не хочу туда…» — подумала девочка, хотевшая отказаться от такой впечатляющей перспективы, но прежде увидела пристальный, страшный взгляд мужчины, не требующий никаких отлагательств. Она проглотила слова, что так и остались комом в горле.       — Эстер, ты озолотишь свою семью. Они будут тебе благодарны, — напевал одну из самых популярных песен господин. — Станешь носить шёлк и украшения! Разве это не чудесно?       Он выжидающе смотрел на неё, надеясь только на один возможный ответ. Эстер же что-то сдавило изнутри, и она удручённо опустила в взгляд в пол. Ещё чуть-чуть — и она готова была заплакать от досады. Но вместо того, чтобы протестовать, та с фальшивой улыбкой ответила:       — Это замечательно, — голос не задрожал, но губа предательски дёрнулась. — Спасибо, хозяин.       — Проводите её домой, — а потом с таким благодушием произнёс: — Скоро тебя начнут подготавливать к новому господину. А пока отдыхай.       Эстер не чувствовала, как дошла до дома. Её ноги тряслись, и окончательно ослабели, когда она вошла в прихожую. Она вообще не соображала, что рядом шептали слуги, не слышала дуновения ветра и не увидела, как вновь начал медленно падать снег. Как только дверь закрылась, услышав щелчок закрывающейся щеколды, девочка сползла прямо на пол, накрывая лицо руками. Слёзы текли из глаз, а всё тело сотрясали беззвучные рыдания. Она позволила себе плакать, понимая, что это единственное, что ей сейчас позволено делать. Когда у Эстер ещё будет возможность вот так дать волю чувствам? Смерть хоть и страшна, но дарила избавление, а то, что ждало её впереди, было в три раза хуже такой участи. Ублажать неизвестного господина… было унизительно для любого человека.

***

      Папа и брат застали её в таком состоянии, и очень долго старались успокоить. Они вытерли слёзы девочки, перенесли на руках в другую комнату, потому что сама она этого сделать не могла, и укутали в самое тёплое одеяло, которое только находилось в доме. Каллум кипятил воду, пока Сириус старался разузнать, почему та была настолько сильно опечалена.       — Я не хочу туда, папа, — говорила Эстер, обнимая того за шею. От него пахло землёй и огнём. — Я боюсь.       — К кому он хочет тебя отправить? Когда? — спокойно, с затаённой злостью, задавал вопросы, гладя по тёмным спутанным волосам свою дочурку.       — Не знаю, — спешно проговорила Эстер, а голос задрожал сильнее. — Господин сказал, что скоро. Может, через несколько дней…       Взгляд Сириуса стал непроницаемым, как и его выражение лица. Нельзя было догадаться, о чём он думал в тот момент.       — Папа, прошу, помоги, — взмолилась дочь. — Уговори его не отдавать меня! Я не хочу никуда уезжать, не хочу быть чьей-то вещью. Мне не нужны украшения и богатства! Я найду другой способ заработать денег. Правда…       Сириус обнял её чуть сильнее, а в его голосе проскользнула тень улыбки:       — Всё будет хорошо, дочка, — с нежностью, на которую только был способен, сказал он. — Я не дам ни тебя, ни Каллума в обиду.       Успокаивающий и уверенный голос отца помог девочке взбодриться. Она перестала плакать, а потом и улыбнулась самой прекрасной улыбкой ему, чувствуя, как на душе становиться теплее. Папа всегда защищал их семью, и никогда никого не давал обидеть или расстроить. Он всегда был, как скала, надёжным и сильным, а когда требовалось быть решительным — всегда держал своё слово. Сириус был прекрасным мужчиной, на которого ровнялись все младшие дети. Роза же была самой счастливой женщиной, и всегда от него получала внимание. Их любовь была почти идеальной, именно такой, какая была в сказках, какую воспевали в легендах и мифах. А Эстер мечтала когда-нибудь встретить такого же человека, каким был её отец.       Но только в будущем, а никак не сейчас. Размышления о любви и отношениях в таком юном возрасте были подобны вспышке. Быстро развеивались, а также стремительно забывались. Эстер подумала над другим вопросом: как папа её будет защищать?       Сириус не обладал телепатией, а потому не смог ей что-либо сказать. Но по выражению его сурового и загорелого лица можно было сказать одно: у него был план.       — Папа, я хочу спросить кое-что.       — Давай.       — Ты всё ещё любишь маму?       В его глазах появилось удивление. А потом он внезапно по-доброму улыбнулся, вздохнув:       — Я всегда буду её любить.       — Даже… даже если она умерла? — девочка наклонила голову в бок.       — Да.       — И ты… больше никого не полюбишь? — она зажмурила глаза, понимая, что это совершенно глупый вопрос.— Я имею в виду…       — Я всё понял, — остановил её от объяснений отец, чуть заставив приподняться и глянуть на себя. — В этом мире много замечательных и прекрасных женщин, но твоя мама всегда была особенной. Представь себе, что среди всех разнообразных роз этого мира, она была и остаётся самой лучшей. Моя Роза…— его голос на мгновение дрогнул, но потом он продолжил, как ни в чём не бывало: — Ни за какие дары, даже за шанс стать свободным, я не променяю свою любовь к ней. Несмотря на то, что смерть разделила нас, я верю, что мы сможем воссоединиться в ином мире.       На душе у Эстер потеплело от слов папы. Она наконец смогла улыбнуться, а потом с некоторой грустью спросила:       — А если не получится?       Сириус немного призадумался, а дальше произнёс со вздохом:       — Любовь — сильное чувство, толкающее на безумные поступки, — и добавил с глухой уверенностью во взгляде:       — Если и не получится, то я никогда не остановлюсь. Где бы ни была твоя мама, я всегда найду её.       Он замолчал внезапно, но эта тишина была даже приятна. Сильные руки отца заворачивали девочку в одеяло, укутывали столь бережно и аккуратно, как никогда прежде. Она наслаждалась этим вниманием, которое раньше ещё не получала по отношению к себе. Этот мужчина всегда был сдержан в проявлениях чувств. Однако сегодня он по каким-то неведомым причинам постоянно ухаживал за ней, вытирал слёзы и теперь укладывал в кроватку. Эстер была в восторге от его слов о маме. Ей хотелось верить, что так и будет: папа найдёт Розу, где бы она ни находилась, и они всегда и навечно будут счастливы.       Эстер посмотрела заспанным взглядом на темноволосого мужчину, на которого она сама была страшно похожа. Он уже шёл к двери, но, почувствовав, что на него глядели, повернулся. Девочка зевнула:       — Папа, мы ведь будем счастливы? — этот вопрос прозвучал уже в полудрёме. Она задала его почти неосознанно, а потому не услышала ответа, как и его выражения лица.       — Обязательно, — послышался ответ, который был брошен в тишину. Сириус печально улыбнулся, понимая в тот момент, что это обещание, он никогда не сможет выполнить. Это был первый и последний раз, когда он соврал своей дочери.

***

      Эстер разбудил брат примерно через несколько часов. Она проснулась так внезапно, что не совсем понимала, что происходит. Ей не удавалось разлепить глаза, а желание поспать ещё хоть мгновение никак не хотело уходить. Каллум тряс её за плечи, а потом и вовсе скинул одеяло. Девочке в ту же секунду стало холодно, а потому она с недовольным видом всё же открыла глаза и поглядела на брата. Что-то в нём было не так, и это заставило её сильно разволноваться. Каллум был слишком бледен, да и к тому же чрезвычайно обеспокоен.       — Нам нужно уходить отсюда.       Короткая фраза, произнесённая им, не могла не пробудить девочку. Последние остатки сна сошли сразу же на нет. Эстер вдруг стало необъяснимо страшно, а выражение лица брата и его испуганные глаза лишь подливали масла в огонь.       — Что случилось?       Каллум посмотрел в окно, где не так давно успокоилась метель, но так ничего и не сказал.       Что-то в сердце Эстер дрогнуло, поэтому она в тот же момент встала с кровати, надевая утеплённую одежду. Дом стоял в полной тишине, да и вообще всё было довольно спокойно. Однако девочка не совсем понимала, в чём проблема и что так сильно напугало братца.       — Папа сказал, что нам нужно уходить, — наконец выговорил Каллум, направляя взор на сестру.       — Зачем? — негодовала девочка, убирая свои запутанные чёрные волосы с лица.       — Не задавай лишних вопросов, — слишком резко проговорил брат, а потом чуть мягче добавил: — Пойдём в город налегке, а дальше придумаем, что делать.       — Но папа…— всё это не укладывалось в голове у Эстер. — А как же папа?       Она услышала в этот момент странный звук, доносившийся снаружи. Это было ни на что не похоже, ведь такое она слышала впервые. Противный лязгающий звук, словно кто-то бил по металлу. Эстер почувствовала, как всё тело превратилось в лёд, как какое-то нехорошее предчувствие поселилось внутри. Посмотрев на брата, а потом в окно, она решила выяснить самостоятельно, что это за странные звуки, обитающие почти рядом, а также понять, где находился сейчас папа.       — Посиди тут минутку, — Каллум внимательно посмотрел на неё, тщательно прожёвывая слова. — Никуда не ходи. Хорошо?       — Ладно, — пожала плечами девочка, зная, что не сделает этого.       Каллум недолго сверлил её взглядом, а потом вышел из комнаты, оставляя наедине. Несмотря на то, что никакими талантами и удивительной гениальностью, что была присуща её брату, она не владела, одна способность всё же в ней присутствовала. Она могла врать, искажать правду, и ей всегда, за несколькими исключениями, по какой-то причине верили. Эстер умела убеждать, когда была заинтересована в чём-либо. Каллум не раз в своей жизни попадался на эту уловку, однако он был невероятно умён, а потому иногда предвидел её хитрые планы. Сейчас же он не распознал лжи, отвлёкся, не успел понять, что сестра не совсем была с ним честна.       А потому он не успел предотвратить того, что Эстер вылезла из окна и пошла по снегу, стараясь выйти к источнику звука. Она проваливалась в снег, как обычно, чувствуя, как медленно промокали её ботинки. Пурга улеглась, а потому снег уже не летел в лицо. Девочка могла рассмотреть пейзажи, не найдя в них никаких изменений.       Тем не менее звуки доносились из ближайшего убранства хозяев. Поэтому та направилась прямиком туда.       Не успев даже подойти поближе, она увидела перед собой самую ужасную картину, которую только могла узреть. Её отец стоял на коленях, а голова его была опущена на деревянный пенёк. Папа был неподвижен, будто сам стал камнем, который до недавнего времени бил киркой в шахтах. Он даже не поднял головы, чтобы посмотреть на неё. Руки были заведены за спину, ноги изогнуты в неестественном положении, а на них в это время покачивались верёвки, которые ограничивали всякое движение. На чёрных волосах запеклась кровь, будто его кто-то ударил до этого. Над ним, как злой рок, находился мужчина в чёрном плаще с огромным топором в руках. Вороны на близлежащих деревьях закаркали, завопили от предстоящего выступления. Мужчина в чёрном плаще озирался по сторонам, ожидая кого-то. Он выглядел так, словно пришёл на какой-то банкет или пир.       Из убранства выбежал неожиданно по направлению к мужчине в плаще какой-то слуга, который вдруг прокричал ужасно писклявым голосом:       — Хозяин сказал своё слово! За попытку убийства господина этот раб понесёт наказание, — вороны загоготали вместе с этим рабом. — Голову с плеч!       Мужчина в плаще с накинутым капюшоном на голову медленно подошёл к папе, поднимая тяжеленный железный топор. Проходили секунды, и безмолвный палач заносил своё карательное оружие размеренно и не спеша. Папа, услышав приговор, ничего не сделал: ни поднял головы, ни встал и ни начал молить о прощении. Он лишь смиренно стоял на коленях, уткнувшись в пень.       Топор перерубил его шею не сразу. У Сириуса всегда была мощная, сильная шея, за которую маленькие пальчики Эстер не всегда могли даже полностью ухватиться. Палачу понадобилось рубить трижды, пока голова окончательно не покатиться в снег. Из отрубленной плоти хлынула водопадом ярко-алая густая кровь, стекающая на белый снег. Можно было увидеть кости, мышцы и кожу, которую содрал топор. Голова папы слетела на белоснежный ковёр с позволения палача, встав прямо-таки вертикально. Эстер могла рассмотреть даже его выражение лица, на котором отразилось лишь одно страдание. В глазах таилась одна маленькая надежда, а рот был искажён от боли.       Эстер в шоке наблюдала за обезглавленным телом, на которое приземлялись уже во всю вороны, а также и за головой, которая ещё пару часов назад находилась на своём месте. Её стошнило почти сразу, вывернуло наизнанку несколько раз, пока она стояла в окружении сугробов и крепчающего мороза.       Весь мир окрасился в оттенки красного на том снегу, где лежала голова уже мёртвого отца. Весь мир перестал существовать для неё. Существовала лишь она, звенящая тишина и каркающие вороны. Как можно было быть счастливой в мире, где все твоих любимых уничтожили? У Эстер снова разбилось то сердце, что ей удалось недавно только починить. Только всё наладилось, и вот уже следующий родной человек мёртв.       «А ты разве не поняла? — ненавистный голос из кошмаров раздался эхом в её голове, — Это твоя вина. Все эти смерти на твоей совести».       — Нет… нет, — шептала одними замершими губами девочка.       «Пусть боль пробудит твоё истинное я», — неизвестный голос замолк, а после него в голове у Эстер начала разрастаться чудовищная боль, давящая на внутренности.       Девочка попятилась назад, стремительно и отчаянно, нуждаясь в том, чтобы осуществить рывок. Рвота прекратилась, уступая место слезам, что привычно стекали ручьями с её неестественно бледного лица.       Она побежала со всех сил куда-то по склону, не зная даже куда. Ей было в этот момент всё равно. Холодный ветер бил в лицо, замораживая ещё пуще прежнего. В груди разъедало так сильно, что Эстер готова была кричать подобно умирающему зверю. Она чувствовала, что где-то внутри щёлкнуло так, что заложило уши. Ей было больно и физически, и морально, поэтому пришлось на секунду остановиться, немного подышать у дерева.       Эстер положила руку на древко, и оно в тот же момент вдруг начало тлеть — это произошло за считанные мгновения. Деревянный ствол превратился вначале в иссушенное, лишённое всех соков бревно, а потом внезапно рассыпалось, обратившись в пыль. Эстер ужаснулась, посмотрев на руки, но не успела задуматься, ведь её пронзила следующая фантомная боль.       Она бежала дальше, не разбирая ни дороги, ни направления. В ушах звенел грохот топора, рубящего с особой безжалостностью неподатливую плоть и кости. Перед её глазами всё также стоял образ мёртвого отца.