Таинство бритья и тонкости эпистолярного жанра
14 декабря 2019 г., 19:40
— С вас бы вывеску рисовать, — сказал Костик, задумчиво глядя на Серафима и что-то черкая в своем блокноте.
Серафим, сосредоточенно скобливший подбородок бритвой, ничего не ответил, и Костик продолжал:
— Знаете, как реклама в старинных журналах… Ваш портрет, а сбоку надпись: «Не получается отрастить щегольские усы? Не беда, наша универсальная бритва сбреет начисто ваши попытки поглумиться над модой!»
— Отстань, — бросил Серафим и подпер щеку языком, продолжая соскабливать щетину.
— Хотя усы бы вам пошли, — продолжал Костик, переводя взгляд с Серафима на блокнот и обратно. — В комплекте с тем рыжим париком, который я вам подарил, а вы забраковали. Слушайте, а зачем вы так грозно сводите брови, когда бреетесь? Надеетесь, что щетина сама со страху отвалится?
Рука Серафима дрогнула, и под бритвой проступила темная полоска.
— Дашь ты мне спокойно побриться или нет, бесово ты отродье? — Серафим смахнул остатки пены полотенцем, размазывая кровь по лицу, скривился и приложил к порезу кусочек газеты. — Что ты там делаешь вообще?
— Пишу письмо Колумбарию. А вы зачем антисанитарию разводите? Вот попадет инфекция с газеты, разовьется гангрена, отрежут вам щеку — и не женитесь вы на Аграфене Филипповне никогда! — воскликнул Костик, под конец этой пламенной речи совсем расстроившись.
— Я на ней и так не женюсь, — сердито ответил Серафим, но газету всё же убрал.
— Барин, тоже мне! — фыркнул Костик. — «Не хочу! Не буду!»
— Вот именно, что не хочу и не буду, — подтвердил Серафим. — Сам на ней женись, если тебе надо.
— Нет, мне надо, чтобы вы. Я этими всякими гиппопотамовыми комплексами не страдаю…
— Какими-какими комплексами?
— Ну, вот это вот всё… — Костик неопределенно развел руками. — Убить отца, жениться на матери, нарожать себе сестер и братьев, потом выколоть глаза и что там еще было в той дурацкой книжке.
— А что там еще было? — заинтересованно спросил Серафим.
— Не знаю, — вздохнул Костик. — Бабушка ее отобрала и спрятала.
Серафим какое-то время напряженно считал в уме, потом уточнил:
— Это ты такое в девять лет читал?
— В восемь, — строго поправил его Костик. — Кстати, почему комплекс именно гиппопотамов?
— Потому что эдипов.
— А эдипы — это кто такие? — совсем растерялся Костик. — И как они связаны с гиппопотамами? По звучанию больше на клопов похоже.
Серафим застонал и накрыл лицо полотенцем.
— Не задохнитесь там, — заботливо сказал Костик. — Хотите, сбегаю за завтраком?
— Только про Эдипа у хозяйки не спрашивай, сделай милость, — попросил Серафим, приподняв уголок полотенца.
— Теперь обязательно спрошу, — пообещал Костик.
— Я на это и надеюсь. Пусть она тебе объяснит, тогда мне не придется, — объявил Серафим и снова опустил полотенце.
Костик радостно умчался и вернулся непростительно быстро, не дав Серафиму отдохнуть и избавиться от гула в голове.
— Почему вы сами мне не рассказали? — затараторил он с порога. — Подумаешь, какой-то древнегреческий царь… Я думал, там какие-нибудь кровавые тайны будут. Но с чего вы взяли, что я вас хочу убить? Я не хочу, женитесь себе спокойно.
Серафим встал, подошел к буфету и аккуратно стукнулся об него головой.
— Кстати, про бегемотов Аграфена Филипповна тоже не знает, — сообщил Костик, сгружая на стол горшочек каши и деревянные ложки. — Она говорит, это вы что-то перепутали.
Серафим стукнулся еще раз, а Костик невозмутимо поторопил его:
— Ешьте скорее, а то остынет.
— А ты? — удивился Серафим.
Костик, уже шмыгнувший назад в кровать, ответил:
— Я кашу не буду, она липкая. Подожду до обеда.
— И никогда не вырастешь, — мрачно пообещал Серафим.
— Потому что вы меня по давней своей привычке придушите? — спросил Костик, берясь за карандаш.
— Потому что зачахнешь и скукожишься, — ответил Серафим.
— Вы в детстве тоже кашу не ели? — понимающе спросил Костик.
— Знаешь, я передумал. Иди сюда, придушу, — великодушно сказал Серафим, откладывая в сторону ложку.
— Мне сейчас некогда, — отмахнулся Костик. — Письмо само себя не дорисует…
— Ты его еще и рисуешь?
— Да, так ведь интереснее, — с воодушевлением ответил Костик. — Больше пространства для воображения… Вот посмотрит Колумбарий на эту картинку — и пускай себе угадывает, почему у вас в руке бритва, а на щеке кровь.
— Полагаю, потому что я метил в горло, но промазал, — проворчал Серафим, накладывая кашу в тарелку. — Иди есть.
— Не могу, яйцо надо греть. Оно и так замерзло, пока я за вашей кашей бегал…
Костик бросил на Серафима укоризненный взгляд, поправил одеяло, устроил яйцо в выемке под коленями и продолжал рисовать свое письмо.
— Ты ведь не ждешь, что из него что-то вылупится? — спросил Серафим.
— Жду. Потому что я пока еще не зачерствел и не потерял веру в хорошее, — поучительно сказал Костик и добавил: — В отличие от некоторых.
— А и правильно, — сказал Серафим, немного поразмыслив. — Жди и верь, чем черт не шутит.
Костик удивленно вскинул глаза, тут же опустил их и старательно что-то зарисовал.
— Что ты там малюешь? — подозрительно спросил Серафим.
— Вас с полотенцем на лбу.
— Полотенце я уже снял, — запротестовал Серафим.
— Я заметил. Но надо же как-то показать Колумбарию, что вы заболели… Больных полагается изображать с полотенцем на лбу. Это… как его… общепринято, вот. Погодите, я вам еще градусник дорисую. Или лучше смирительную рубашку?
