Не только на чердаке

— Вы злой, — заявил Костик. — Выставили меня под дождь, понаставили бюстов в единственном открытом окне, ругаетесь, еще и дубину эту прихватили… Не могли, что ли, ее забыть в спешке? Серафим бросил на него мрачный взгляд и промолчал. — Рубашку вон забыли, — неодобрительно сказал Костик. — Вы, может, думаете, у вас очень красивый торс? Серафим издал утробный рык, стиснув трость до белизны в костяшках. — А я вот думаю, что вы схватите воспаление легких, если будете разгуливать голяком под дождем, — мудро заметил Костик. — Хотя я понимаю, как вы себе рисуете это зрелище: голый греческий бог правит колесницей, гром, молнии, все дела, Аграфена Филипповна в обмороке, свадьба, куча ребятишек… Но у вас, во-первых, не божеская фигура, а во-вторых, дождь идет только над этим поганым домом, так что фиг вам, а не молния. Да и телега наша, если честно… — Помолчи! — завопил Серафим. — Я перегнул палку? — Ты ее узлом завязал! Двойным морским! — Ну, преувеличил немного… Чего орать? Серафим воинственно подирижировал тростью, хватая воздух ртом, будто бы надеялся, что нужные слова сами в него залетят. Не дождался, просто молча ткнул тростью в дыру. — Здорово, да? — с восторгом сказал Костик, оглядываясь, чтобы увидеть вышедший из спины конец трости. — Наверное, Симеон Андреевич меня всё-таки любит. Такой шикарный подарок запланировал… — Это не здорово! Это отвратительно! Я не хочу, чтобы ты был дырявый, как шумовка! — Вы там восклицательных знаков наглотались, что ли? Костик аккуратно попятился, соскакивая с трости, и пошарил в дыре рукой. — По-моему, ваша шире была. — Ну, конечно, колодцы глубже и церковные двери шире. Но довольно и этой, — проворчал Серафим. — Пушкин? — Шекспир, дубина. — Думаете, я теперь умру? — спросил Костик, шагая задом наперед, чтобы удобнее было беседовать с Серафимом. — Надеюсь, что ты так просто не отделаешься, — скрипнул зубами Серафим. — То есть эту свою вредоносную палку вы со злым умыслом прихватили? А я-то вам доверяю, душа нараспашку… — Костик выразительно указал на дыру: — Как думаете, реально через нее душу вынуть? — Ну, ты же из меня вынимаешь, — проворчал Серафим. — Чего вы? Подумаешь, дырка… Или вы переживаете, что нас с вами спустили с лестницы? Так там ступенек-то кот наплакал, вот в доме у Симеона Андреевича… — Я переживаю, — сказал Серафим, — что ты не можешь просто взять и сделать что говорят. Ты абсолютно непредсказуемый, ненадежный, незрелый… — А также нелюбимый, нежеланный, ненужный, — подхватил Костик. — Я вроде как надеялся, что это в прошлом. Слушайте, очень будет нелепо, если я гордо уйду, а вам сквозь мою спину будет видна дорога? — Куда тебя опять несет? — возмутился Серафим. — Почему тебе позволено творить всякую дичь, а я не могу тебя за это даже отругать? Мне должно быть наплевать на то, как ты собой рискуешь? — А вы поэтому ругаетесь? — изумился Костик. — А ты думал? — Ну, не знаю… Я же бессмертный раб часов, чего там переживать? Серафим по-совиному округлил глаза. — Эй, вы чего? Вас это должно было успокоить. Перестаньте изображать умирающую рыбку, — сказал Костик. Серафим молча приложил ладонь к тому месту, где должен был располагаться нагрудный карман рубашки. — Часы, — сообразил Костик. — Часы, — подтвердил Серафим, оглядываясь на дом Мисаила Авессаломовича.