Никита́

Я работаю на Вивиан не на добровольной основе. Ещё бы я терпела все эти походы в магазины, если мне никто не платит. Тао сильно ограничивал меня в бюджете, и мне совершенно не хватало денег на то, чтобы позволить что-то для себя. Но быть персональным стилистом теперь для одной богатой жгучей красотки — это не только полезно для моего задания. Это хорошо и для моего пустого кошелька: Вивиан должна мне оплачивать почасовую. И получаю я за эти пару дней уж очень щедро… Надеюсь, она не рассчитывает таким образом купить меня. Курс евро растёт, ценники в магазинах — тоже. Сумма на моей банковской карточке еле успевает за тем, как меняется мир. А я в это время обхаживаю Вивиан и только гадаю — кто тут павлин среди нас, я или она. Я привыкла работать над своей внешностью сама, а здесь неожиданно приходится одевать кого-то ещё. Хрупкую куклу из белого мягкого фарфора. Ей идут любые цвета, холодные и тёплые. Ей идут любые фасоны платья, разве что только размер порой трудно бывает угадать: у Вивиан маленький рост и, как следствие, маленькая ступня. А вот остальное к ней прилагается очень даже… Оценивать фигуру клиента — нечто такое, что делают все стилисты. Это обычный профессионализм. Тао предупреждал меня, что моя цель — это Аарон. Но я вижу неплохую мишень и в Вивиан. Поэтому, может быть, мне удастся заполучить их обоих? На исходе моего второго дня, проведённого в бегах от одного бутика к другому, я получаю долгожданное приглашение. «Завтра мне не удастся встретиться с тобой, — признаётся Вивиан виновато. — Я буду готовить дом к вечеринке… Хочешь присоединиться?» Вечеринка любого рода — это уже повеселее, чем стеклянные клетки и тяжёлые пыльные шторы в примерочных. И мне придётся отрабатывать свои километры не по всему Парижу, а лишь по двум этажам, на которых жила и процветала Вивиан Коллинс, которой не суждено когда-либо взять такую уродливую фамилию, как Бойд. Я дала своё слово, и я его выполню. Вечером я старательно готовилась к этой загадочной вечеринке. На ней будет много знакомых и друзей Вивиан, и они все как один будут принадлежать к индустрии моды. Распускать маленькие грязные сплетни, критиковать друг друга. Меня никто не знает — и на меня будет обращено всё внимание. Я отлично знала, как проходят такие мероприятия. И поэтому я понимала, что должна выглядеть совершенно. Порезы на ладонях всё ещё тревожили меня. Они заживали долго, и мне приходилось их прятать под одеждой или в карманах. Будет нелепо, если я надену открытое платье и обнажу все шрамы… Но каково им всем будет, если я предпочту классику? Вивиан не зря много раз называла меня старомодной. Но мне приходится быть такой — из-за порезов. Ведь я… не виновата в этом. Тао с каким-то скрытым беспокойством наблюдает за моими сборами. — Ты в этом собираешься пойти на… эту светскую вечеринку? На ужин? Как ты это назвала? — На выставку декольте и галстуков, если быть точнее, — поправляю я. Ну, а что? Так всё на самом деле и есть. У кого глубже декольте, у кого ярче бабочка или галстук. Кто сумеет оголить себя настолько, чтобы суметь втиснуться в нормы приличия. Кто наденет самый сумасшедший костюм. А кто, вроде меня, осторожно будет потягивать шампанское из тени и булькать. Делать заметки. Следить. — Мне очень жаль, Тао, что ты такой ограниченный и скучный. — Я критически оглядываю себя в зеркале. В порядке ли стрелки на брюках? Подвести ли брови ещё немного? — В 1967 году, если бы я хоть где-нибудь появилась в таком виде, меня бы выгнали с позором. Могли бы и полицию вызвать. — Да? И чего же преступного в этом твоём… смокинге? — Потому что это смокинг. Женский смокинг. Костюм настоящей свободной женщины… Я разъярённо развернулась и взглянула на Тао: — Прекрати смеяться! Я вооружена и умею драться! Кстати, ты знаешь, что меня обучали ушу? Ты хоть что-нибудь из ушу знаешь? — Не особо… — Тебе должно быть стыдно! Слабая женщина, которую легко ранить и унизить, знает ушу! — Я подхожу к столу и беру небольшой жёлтый флакон. — Я даже помню пару движений из дуаньбин… Нам надо как-нибудь с тобой подраться, ты знаешь это? Я найду нам пару мечей, и тогда мы посмотрим, кто будет смеяться. Я прыскаю духами на запястья. Меня окутывает знакомый, тёплый запах. Ещё бы я не знала, как пахнет парфюм-легенда от Ив Сен-Лорана. Гвоздика чувствуется сильнее всего. Немного корицы, древесный аромат. Но это только на время — он умеет раскрываться очень необычно уже в течение часа. — Ну? Как я выгляжу? — Я скорее требую ответ, чем просто интересуюсь. — Неплохо. Вырядилась то ли как на похороны… — Я не слушаю тебя больше. — Я беру со стола микрофон и пытаюсь приделать его к груди. — Ты одеваешься так каждый день. Где справедливость? Ты ужасно одеваешься, кстати. Ужасно. Как ты ходишь по магазинам? Тыкаешь в самый сумасшедший ценник и называешь это «вкусом»? Я могу стать твоим персональным стилистом, имей в виду. Я не играю сейчас шута для Тао, но что поделать, если он только и умеет, что не воспринимать меня всерьёз. Все, кажется, этим занимаются. Интересно, почему? — И как бы ты меня одела, Никита? — Во всё золотое, — наугад сказала я. — Золотой ошейник на шею и корона на голову. Ты себя таким представляешь, да? — Почти угадала. А зачем мне ошейник? — Для того, чтобы кто-нибудь прицепил золотой поводок, конечно. Меня такси ждёт, — бросаю я и уже готовлюсь уходить. — Неужели ты правда не понимаешь, о чём это всё? Это свидание. — Свидание? По-твоему, все люди, обращающие на тебя внимание, хотят встречаться с тобой, а потом переспать? Ты сама о себе не слишком высокого мнения? Я усмехаюсь: — Кажется, я только что задела за живое Тао-малыша… Бедняга. — Взгляд Тао мутнеет. Я его начинаю злить. Ну да недолго ему осталось терпеть меня. В перспективе этих суток. И ближайших, возможно. — Я нравлюсь Вивиан. Я нравлюсь много кому. Признай уже это. Ты так никогда не сможешь понравиться ни одной женщине. Но тебе не помешало бы самому сходить на свидание, Тао. Расслабиться, всё такое… Ты бесишься с каждого моего слова. Странно, тебе не кажется? Я разворачиваюсь на каблуках. Я проверяю свою готовность к выходу. Главное — улыбаться и обязательно держать при себе оружие. Я не шутила, когда говорила Тао, что вооружена. Я всегда вооружена — на всякий случай. На всякий непредвиденный в моём плане случай. — А ты знаешь… — Я возвращаюсь в комнату, будто вспомнив что-то. — Секс продлевает жизнь. Помогает успокоить нервы. И много ещё чего. Просто так, на заметку. — Ты напрашиваешься не только на должность моего стилиста, но и психолога? Я недоуменно пожимаю плечами. У меня уже начиналась игра, я уже чувствую, как вхожу в образ. Немного акцента в голос, немного пауз… Заставить звучать себя чуть повыше — и хватит. — Стилист должен быть хорошим психологом в том числе. Звони, если что. И я ухожу — ухожу радовать глаза гостей и развлекать незнакомцев, притворяясь для них, наоборот, знакомой, тёплой, склонной стать потеснее, подружиться… Но, как потом оказывается, глаз радовать должна буду не я. А Вивиан. И меня это ничуть не расстраивает. Это платье она от меня старательно скрывала. Это не платье, а скорее сюрприз. Чёрный корсет, рукава из тёмного газа… На шее тоже кружевной чёрный чокер, а в крупно завитых волосах — необычные прозрачные украшения из ткани. Вивиан похожа на герцогиню из прошлого века, не меньше. Герцогиню в трауре… Это знак? Я вынуждена поддаться. Трудно бороться с такой красотой. Вивиан рада меня видеть, она чуть приобнимет меня и приближается ближе к моему рту. Лишь для того, чтобы шепнуть кое-что: — «Опиум»? Ив Сен-Лоран? Она как будто смеётся. — Тебе нравится? — Конечно… Это прекрасно. И теперь я понимаю, что я выбрала смокинг неслучайно. Теперь мы с Вивиан составляем идеальный контраст на чёрно-белых цветах, а, значит, и пару. На одну ночь я могу представить, что обхожу владения вместе с моей герцогиней. Все кланяются нам, все волнуются… Вивиан — главная драгоценность здесь. Разве это не свидание? Вечер проходит отменно. Вряд ли я смогу развлечь Тао разговорами, записанными с помощью микрофона, потому что они были в большинстве своём бесполезные и унылые. Но ведь не для этого я здесь. Я была на вечеринке не только для Вивиан, но и для Аарона, заявившегося очень поздно, почти за час до того, как все гости стали расходиться. Иллюзия герцогини развеялась. Поцеловав Аарона, Вивиан превратилась в обычную земную женщину. Тени на её глазах уже начинали смазываться, помада — блекнуть, обнажая её обычные, красиво очерченные губы. Уже не герцогиня, но всё ещё очень милое и аккуратное личико. А потом и Аарон ушёл провожать кого-то, и мы остались одни — две земные женщины, которых волнуют теперь совсем приземлённые вопросы: как убраться, что поставить на место, что — снять. Вивиан тяжело опускается на стул, и её газовое платье в несколько слоёв забавно топорщится во сне стороны. Ребёнок, который хочет стать принцессой. Вот какая она теперь. — Налить тебе чего-нибудь? Или… принести поесть? — О, ты думаешь, всего этого игристого мне было мало? — Я сажусь напротив неё и кладу под щёку ладонь. — Согласна… Голова так кружится. Что это? Я уже давно заметила. Вивиан протягивает руку через весь стол и кладёт на мои костяшки. Ну конечно. Именно сейчас её так заинтересовал ответ на этот вопрос. — Пластырь. Немного поранилась. Производственная… травма. — Я улыбнулась. Звучало очень даже убедительно. — Ничего страшного, получается? — Ничего страшного, — соглашаюсь я и делаю вид, что меня совсем не волнует, что её пальцы начинают крепко сжимать мои. Что за прелестное детское рукопожатие. — Не хочу мешать вам… Мне тоже пора, наверное. — Ну что ты! Хочешь остаться? У нас есть свободная комната. Можешь заночевать. Для поездок сейчас уже очень поздно… — Я закажу такси. Это не проблема. А пока я могу… помочь тебе? — И это тоже мелочь. Завтра заедет домработница. Я ей ведь не просто так плачу. А ты… — Я? — Ты нужна мне для другого. А это уже звучит любопытно. — И для чего? Ладоням становится прохладно, когда Вивиан подбирает руку обратно к себе, чтобы смешно всплеснуть ею. — Для всего этого. Мы так хорошо поработали с тобой за это время… — Вивиан, правда. — Я пытаюсь выглядеть откровенно, так, будто вот-вот выдам важную тайну. — Я сомневаюсь, что мне есть, чему научить тебя… что дать… Ты справляешься с этим лучше меня. У тебя талант. А я обычный… специалист? Это совсем разное. Но Вивиан даже не слушает меня. — Ты такая смелая… Я говорила, что завидую тебе иногда? Вот это поворот. Или она отвечает лестью на лесть. Завидует кому? Ущербной безликой девушке, которую я старательно корчу из себя? — Я смелая? Ну уж нет… — Да. Ты нравишься мне. Ты понравилась мне с самой первой нашей встречи. Мне кажется, я могу… увидеть тебя. Такой, какая ты есть на самом деле. Я глупо улыбаюсь. Я давно не чувствовала этого — совершенной пустоты в голове. Мне нечем ей ответить. Вивиан никогда не хотела бы узнать, кто я на самом деле. Как я выгляжу, когда убиваю. Как я смотрю на них… Когда-то это имело значение для меня. Но со временем эта граница между жизнью и смертью размазалась, расползалась, как чернильное пятно. И мне не понять уже, где она. Бессмертие и неуязвимость — это то, чем мы с Августом грешим. И это делает нас… не лучшими примерами людей. Если мы люди вообще. Когда я вспоминаю об этом, мне не хочется тешить себя надеждой на то, что каким-то образом Вивиан смогла почувствовать эту сторону меня. У этой стороны нет названия. Она не чёрная и не светлая, как у других. Она есть, и она, кажется… совершенно пуста. На ней ничего нет. Всё остальное, что находится за её пределами, эта ложь, которой я дорожу больше, чем правдой. Я не знаю, насколько верно Вивиан трактует возникшую паузу между нами. Мне становится беспокойно, липко. На миг я теряю самообладание, и это настораживает меня. Я никогда не теряю контроль. И я его не потеряю. Точно не на задании. Вивиан тянется ко мне, но вот вряд ли для того, чтобы шепнуть что-то насмешливо. Нам обеим уже не хочется смеяться. И когда она отстраняется, след от её красной помады, почти стёршейся, и след её слюны, уже украденной мной цепочки ДНК, остаётся на моих губах. Мне нравится этот поцелуй. Что-то забытое, что-то такое сладкое лежит в нём… Я так давно не делала этого, понимаю я. Так давно… Почему давно? Следующая мысль больно жжёт меня по щеке, и я встаю. Мне нельзя забываться. Я не Никита. Я всё ещё Аньес Леско. — Но Аарон… — Ты серьёзно вспоминаешь о нём сейчас? Вивиан встаёт рядом со мной. Её газовое платье мягко шуршит и окутывает меня, точно чёрное чудовищное облако. — Неужели ты ещё не догадалась? — Не в нём дело, да? — В тебе, — сладко и ядовито шепчет мне Вивиан, и это сводит меня с ума. Её пальцы переплетаются с моими, запах её духов намертво срастается с моим «Опиумом». И вдвоём мы образуем опасную, почти невыносимую смесь… — Завтра в десять часов мне надо будет проводить Аарона до аэропорта. Ты придёшь позже? — Нам нужно поговорить, — уверенно говорю я. — Серьёзно. И обо всём. — Конечно… Ты права. Я объясню всё… Не надо объяснять ничего, дорогая. И я и так понимаю тебя. Всё дело в деньгах, не так ли? Хлопает входная дверь, и я понимаю, что теперь мне точно пора уходить. Ненадолго. Первое свидание и первый поцелуй… У нас всё складывается прямо как в книжках. Завтра она откровенно расскажет мне всё, поплачет на моём сильном женском плече, а потом… попросит стать меня своим рыцарем и спасти из этой золотой клетки? Видит ли меня Вивиан насквозь или нет… Сможет ли она увидеть свою смерть? Сможет ли она почувствовать это и вовремя отвернуться от меня до того момента, когда я стану опасной и смогу причинить ей вред? Я не уверена, что захочу этого. Но я не уверена абсолютно ни в чём. Ей стоит это уяснить первым делом. Мысли о Вивиан почти выветриваются из моей головы, когда я возвращаюсь обратно к себе. На часах три часа ночи, а на улице совсем не души. Многоэтажка почти вся тёмная, и она грозно нависает надо мной. Я подмигиваю ей и опускаюсь на ступеньки возле подъезда. Пока я развлекалась на выставке декольте и галстуков, мне пришло несколько сообщений. «Если Коллинс действительно желала смерти своему мужу и матери, то да, нет сомнений, что это с ними сделала именно она». «Судмедэксперт находил следы от инъекции на обоих телах, но почему-то не занёс это в протокол». Я довольно улыбаюсь. Теперь я могу то же самое сказать о Вивиан: ты нравишься мне и, кажется, я вижу тебя такой, какая ты есть на самом деле. И другое обманчивое дерьмо в этом роде. Может ли Вивиан убить меня таким же способом? Я задумываюсь об этом. Разве я представляю для неё угрозу? И захочет ли она избавиться от меня так же быстро и эффективно, не насладившись страданиями? Я вздыхаю. Телефон вибрирует прямо в моей руке. Сорока опять не спит или.? Я хватаю себя за полы пиджака и с силой дёргаю его. Мне хочется как-то спрятать это постыдное, ничем не прикрытое волнение, но я не могу. Мне нечем. Я нервно провожу тыльной стороной ладони и губам и стираю остатки помады — Вивиан, своей. Уже неважно. Я узнаю этот номер. Я всё время помнила его. Ну конечно. Как я могла забыть его, если он впился вместе с другими осколками в мою плоть и так и остался там. Это так не похоже на неё. И это так… Волнение сменяется чем-то удушливым, жутким. Могло ли что-то случиться.? Я сглатываю и прикладываю телефон к уху. Но парик мешается мне, и я резко сдёргиваю его с головы. Теперь у меня есть то, чем хотя бы можно укрыть это нелепое, такое несвойственное мне возбуждение… Или всё-таки она права? Мне можно быть с ней откровенной и не прятать себя? Натали не надо разгадывать мои секреты, не надо пытаться увидеть их там. Ей известно больше, чем мне. Это и есть доверие. И это не то, на что я готова пойти во второй или третий раз. — Привет… — Я стараюсь не слишком шумно дышать в динамик — мало ли, даже это сможет её напугать. — Ты написала мне… позвонить. — Я… я не думала, что ты отреагируешь так быстро. Почему ты не спишь? — Почему ты не спишь? — с большей настойчивостью переспрашиваю я. — Три часа ночи! — Мне не очень хорошо спится в последние пару дней, — признаётся Натали. — Я скучаю по тому времени, когда я слишком сильно уставала, чтобы… не спать по ночам. Если бы она попросила, если бы она хотя бы намекнула мне, я была бы рядом с ней в считанные минуты. Я могла бы помочь ей заснуть. Но я не чувствую себя достаточно уверенно, что заговаривать об этом. Мне не стоит даже упоминать о таком. И о том, каким было то самое время. Как хорошо, что она скучает. Как хорошо, что она помнит про нас с Сорокой. — Я знаю, мне не стоило просить о таком… — Но ты же попросила. Мне точно не трудно сделать это. Наоборот, я… рада слышать тебя. Я всё-таки не всегда честна с ней. Мне невероятно трудно даже думать о таких вещах. А мне приходится произносить их вслух. Я бы с удовольствием замолчала и просто слушала, как она говорит. О чём угодно: о том, что ей хочется побыть одной, вдали от семьи; о том, что она всё ещё любит вишнёвый сок и меня… Я могу послушать и её молчание. Только вряд ли она поймёт меня. Но я верю — тщетно верю, что хоть немного похожие мысли приходят и в голову к ней. — О чём ты задумалась? — спрашиваю я. — Размышляешь, рада или не рада мне? Натали тихо смеётся. Она правда смеётся… Я смаргиваю что-то жгучее с ресниц и забываю через мгновение об этом недоразумении. Ей не противно смеяться, когда я — хотя бы так — но рядом с ней. — Нет, конечно я рада… Я скучаю. Я не могу отрицать этого. Я просто вспомнила, как ты… Молчать об этом тоже будет нечестно, да? — Говори, — прошу я. — Мне удалось заснуть на полчаса недавно, и я даже не поняла, что заснула, потому что я вдруг… почувствовала твоё присутствие. Помнишь, я часто жаловалась на тебя за то, что ты много читаешь допоздна при включённом свете? Мне это так мешало… И вот я опять видела, что лампа горит, ты опять перебираешь файлы, морщишь лоб… Я хочу что-то сказать, а я не успеваю. — Что-то? — Ты знаешь, как больно это — понимать, что влюбилась не в того человека? В кого нельзя влюбляться? Я мечтаю о том, чтобы Натали забрала у меня хотя бы пять минут моей жизни, но чтобы эти пять минут не были опять разрушены сплошными разговорами обо мне, обо мне… Всё сходилось в одной точке — там, где начиналась я. — А ты знаешь, как это больно — пытаться стать тем самым человеком? Правильным? — Ты такая разная. И я не понимаю, когда верить тебе, а когда нет. — Это всё я. Это всё ещё я, какой… — Я запинаюсь. — Какой разной я ни была бы. — Я знаю. Я всё знаю. Я просто так запуталась. И я уже не понимаю, что я делаю сама. Что стоило того, а что нет… Почему я здесь, а не в другом месте. — Хочешь, я приеду к тебе? Прямо сейчас? Я уже проклинаю себя за это. — Ты же не… Ты… — Я в Париже. Но это не имеет никакого отношения к тебе! Даже не смей думать ничего такого! Я выполняю задание. Я не преследую тебя, не подглядываю за тобой в душе, за тем, как ты спишь, ешь… Поверь мне, пожалуйста. — Какого рода задание? Плохая идея — давать подробности всего того, что происходит в нашем запутанном треугольнике. Скоро Аарон таким же ядовитым и сладким голоском предложит «заехать к нему», и тогда этот треугольник совершенно перестанет быть логичным. — Собираю информацию о женатой парочке. Нужно расторгнуть кое-какой контракт. Пока что слежка, ничего больше. — А потом что? — Натали, никаких убийств. Я не занимаюсь этим больше. — Правда? — Правда. Я вышла в отставку. Это вроде… пенсии. Натали смеётся, и это у неё получается уже совсем не тихо. — Прекрати… — Ладно, ладно. Никуда я не вышла. Но я не убиваю никого, это точно. Только нервные клетки Тао, у которого их и так осталось немного. — Значит, у тебя… всё хорошо? — Конечно. Со мной всегда всё будет хорошо. Я больше о тебе волнуюсь. — А я больше волнуюсь о тебе, Никита… И я понимаю, чего же мне так давно недоставало. Я бы хотела всё вернуть. Начать с начала, если ей так вздумается. Любое безумие — я готова воплотить его в жизнь. Я уже стою на пути к чему-то невероятному — разве я не начинаю меняться? Я просто хочу, чтобы она ещё хоть раз назвала меня по имени и рассмеялась со мной. А потом ещё раз. И ещё раз. И каждый раз повторять, что это в последний, и потом начинать всё заново. На запястьях догорает уже совсем слабый аромат. Куда-то ушла и гвоздика, и древесина. Осталась только чуть душноватая сладость… Ваниль? Кокос, может быть? Дом, нависающий надо мной, уже не кажется таким зловещим, как прежде. Он будто посветлел. И правда: уже давно не ночь. Так может начинаться только утро.

***

Но не только им двоим не спалось в то время суток. Солнце ещё не спешило выкатываться из-за горизонта, и небо едва-едва напоминало о себе густым синим свечением. На него невозможно было смотреть долго — сонливое, жалкое зрелище. Но Август Коваль смотрел. Ему не хотелось спать, и никакой на свете тоскливый пейзаж не мог ему помочь в этом. Он давно отучился спать, как другие люди. Ночь была предназначена для других дел, для смутных мыслей. Но иногда те не подчинялись требуемому, выработанному порядку и, что хуже, нарушали его. И движение прекращалось. Успокаивалась грудь, и сердце чутко замечало эту тишину и прислушивалось к ней. И останавливалось. Тяжело жить среди людей, которые то и дело совершают ошибки… Тяжело, если ты сам уже разучилась делать их. Трудно. Порядок преследует Августа. И тот дотошен, безжалостен к нему. Но Август не сопротивляется: он давно впустил его в свою жизнь. Но как и для порядка, в его мире всегда отведено место и для хаоса. Неразбериха началась ещё в детстве. В его простом и обычном детстве. В меру благополучном, почти лишённом тяжёлых переживаний и событий. Август не помнит, как развалился Советский Союз и что передавали в тот день по телевидению. Он не помнил дефицит продуктов. До какого-то определённого возраста он даже не знал, что родители могут ссориться и расходиться. А ещё Август уверен был, что в семье ребёнок всегда один. Потому что сам он был один. Маленький Авочка так хорошо рисует, что его отдают в художественную школу. Такие способности обрадовали отца: тот пророчит ему счастливое и состоятельное будущее в роли архитектора или инженера. Мама тоже радовалась: непонятно как, но она уверена была, что окончание художественной школы как-то поможет Авочке стать замечательным врачом. Бабушка ничего не предсказывает, ничего не обещает. Её почему-то настораживает, что мальчик восьми лет послушный, слишком спокойной и тихий. Мальчики восьми лет не ведут себя так. Одна бабушка уверена, что это не к добру. Это неспроста, если даже младенец не плачет так, как плачут другие младенцы. Художественная школа у Августа заканчивается сразу после того, как он получше узнаёт, что такое математика: в третьем классе впервые задача вызывает у него трудности. Трудности, которые не решить просто так цифрами. Для этого нужно думать. И Август задумался. Чтобы что-то отказывало ему подчиняться? Чтобы что-то никак не выходило у него? Август не верит в это. Нет. Этого не может быть. Это какая-то… Ошибка. В первый раз в жизни Август сталкивается с ошибкой в собственных вычислениях, и он чувствует необходимость исправить её. Настолько сильную необходимость, что ему даже становится трудно сосредоточиться на чём-либо ещё, кроме как на этих бочках с переливанием туда-обратно воды. Что-то не поддаётся Августу, сопротивляется, борется с ним. И только теперь, когда он видит это, ему хочется обладать… Но математика, как оказалось позже, гораздо больше, чем бочка и вода. Это уравнения — бесконечные уравнения, которые можно переделывать, сцеплять воедино, дробить. Это графики, бесконечные прогрессии. Это фигуры. Это уже так необъятно, так… захватывающе. У Августа и в самом деле захватывает дух. От всего того, что он умеет и чему может научиться. И что доказать, создать сам. Потому что даже в самой точной, самой правильной науке на свете, которая, кажется, не может существовать без этого, есть хаос. Свой особенный, логичный хаос… Его учитель алгебры и геометрии, Михаил Анатольевич, который приходит в старших классах, замечает это. Нездоровый, но вполне обоснованный интерес ко всему, что строится, рассчитывается и что делится на ноль. И он первый, кто упорядочивает хаос жизни Августа и вполне логично заключает: «Из тебя выйдет неплохой программист, а? Никогда не думал об этом?» С Михаилом Анатольевичем они действительно подружились. Им легко было общаться друг с другом, даже когда разговор заходил не об одних теоремах и теориях. И как-то Михаил Анатольевич объяснил ему несколько простых вещей, настолько простых, что Августу ещё несколько лет пришлось идти к их пониманию. «Посмотри на меня. Я десять лет живу на зарплату в сто гривен. А знаешь, где я буду ещё через десять лет? На зарплате в тысячу гривен. И не потому, что я стану зарабатывать больше. А из-за инфляции». Август знал, что такое инфляция. Он уже грыз корешок учебника по экономике вместо того, чтобы перечитывать его в четвёртый раз. Но Август всё ещё не понимал, куда клонил Михаил Анатольевич. «У меня никогда не было и не будет будущего. И я здесь для того, чтобы объяснить тебе это. Ни у кого из нас этого будущего нет. Зато у тебя есть шанс исправить это. Примерно один к пятидесяти миллионам живущих у нас в стране… Но это лучше, чем не иметь его совсем, верно?» Август только кивает головой, еле улавливая смысл. «Ты ещё можешь стать кем-то. Тебе только осталось решить, хочешь ты это или нет». Казалось бы, дело совсем за малым. Захотеть. Но Август так не думал. Он и вообразить не мог, что когда-либо эта неразрешимая, но требующая немедленного решения трудность возникнет у него во второй раз. Август хотел понять условия задачи, хотел придумать решение для неё. Это желание было настолько сильным, будто от него зависела чья-то жизнь. Вот только что найти — что требует от себя ответ — до этого Август никак не мог догадаться. Его мерная, спокойная жизнь продолжается дальше. Михаил Анатольевич пропадает за месяц до последнего звонка и больше в школу уже не возвращается. О нём ходят странные слухи. Август в недоумении, но его смешанных, неясных чувств едва ли хватает дольше, чем на несколько дней. Вся его голова занята только одним. Решением этой чёртовой задачи. Общение с одноклассниками замирает на бытовом уровне. То ручка протекла, то кому-то срочно понадобилось решить контрольную по физике. Август глубоко в себе. Он почти не думает, записывая уравнение альфа-распада. И он почти не думает, когда ручка перестаёт писать и он бессмысленно царапает бумагу. И пока другие ребята прогуливают уроки в душных компьютерных клубах, чтобы сыграть друг с другом, Август, не думая, отправляется с ними, но за другим. Ему нужно убедиться, что внутри этих громоздких тяжёлых машин то же самое, что изображено на картинках. Ему нужно увидеть это собственными глазами и пощупать, все разъёмы, микросхемы и провода, чтобы поверить, что это действительно есть там. И что-то мучает его, что-то тревожит Августа, когда он смотрит на них. Уродливые, громоздкие, тяжёлые… Всё так. Но ведь их можно улучшить? Их же можно усовершенствовать? И Август, кажется, уже начинает понимать, что можно сделать, чтобы уменьшить материнскую плату в два раза. И как сделать более быстрыми, более мощными компьютеры. Да и вообще — зачем компьютеры? Зачем отталкиваться от того, что уже есть, если можно придумать что-то своё? И тогда к Августу приходит одна простая истина. Боже, да он ни о чём другом уже не умеет думать. В его голове постоянное броуновское движение, которое не прекращается, когда он засыпает. Частицы не могут останавливаться. Август тоже уже не может. Он и тишину, кажется, полюбил только по этой причине. Она помогала ему сосредотачиваться. И поэтому, наверное, лишь две женщины в жизни Августа вызывали у него уважение: робкая и полная библиотекарша в школе и медсестра, которую он видел всего пару раз, когда лежал в больнице с ангиной. Они одни во всём мире позволяли оставаться ему наедине со своими мыслями и не встревали, если что. Библиотекарша всегда улыбалась одинаковой улыбкой и прятала глаза. А медсестра… Август уже не помнил, что делала эта медсестра. Так давно это было. И уже неважно. Ведь Август избегает людей не просто так. Он пока не чувствует надобности в том, чтобы делиться с ними своими идеями: они ещё неокрепшие, проступают смутно. Но как только он сумеет их верно преподать на понятном языке… Ох, тогда… Но ничего не будет, если он не найдёт решения. Прямо сейчас. Август не знает, почему Киевский национальный университет хочет видеть его среди своих студентов. Ему непонятны и намерения другого университета в Харькове… Какой к чёрту Харьков? Август втаскивает в комнату пока что пустой чемодан. Зачем ему поступать туда? Что он вообще забыл в Харькове? Август бросает на самое дно несколько книг и стопку тетрадей. Уезжая из дома в первый и последний раз, чтобы навсегда потерять его, он случайно забывает засунутую под матрас толстую красную тетрадку. Со временем листы в ней желтеют, чернила ползут. И если бы Август не забыл тогда её под матрасом, ему, наверное, не суждено уже было спасти от банкротства совсем ещё скромную тогда «Альтеру», занимающуюся выпуском одних программируемых микросхем. Потому что красная тетрадка была забита вдоль и поперёк расчётами и схемами космического полёта на Марс. И первым делом он бы тогда занялся реализацией этого проекта, а не сотни других. Но красная тетрадка осталась. Единственное, что осталось от Августа в его выжженной солнцем и временем комнате. В которую он, как и пообещал своему учителю математики, больше не вернулся. А теперь комната, в которой находился Август, совсем ничем не напоминала ему о своём прошлом. Но без того, что было, он вряд ли смог сделать себя настоящего. И Август задумался в который раз: если есть возможность путешествовать в материи, почему бы не попробовать то же самое со временем? Но кому захочется возвращаться к прежнему себе? Жалкому, несостоявшемуся? А вот если попробовать заглянуть в будущее… Но нет смысла пытаться заглянуть туда, чего ещё нет. Пока что Августу только страшно надоело смотреть на синее, пустое небо. Он разворачивается со спины на бок и задумчиво наблюдает затылок рядом с собой. Неподвижный, отливающий синим — прямо от окна. В комнате стоит такая тишина. И Август невольно спрашивает себя: Тао вообще дышит там? Протерев глаза, Август садится на постели. И только тогда Тао вдруг оживает и издаёт странный, протяжный вздох. Август хмыкает и наклоняется вплотную к его лицу. Зрачки двигаются под веками, и он замечает это. Порой бывает любопытно понаблюдать за спящими людьми. Август свешивает ноги с кровати. Его рука шарит по полу и будто ищет что-то. Если ему не изменяет память, телефон Тао должен быть где-то тут… Он ведь выронил его? И не поднял? Август нащупывает его, берёт в руки и довольно падает обратно на подушку. От Тао опять ни шороха, ни звука. Но ему и не надо просыпаться сейчас. Все люди немного грешат использованием навигаторов и карт. Особенно если приходится постоянно переезжать и как-то ориентироваться в новом городе. Тао не был исключением. Август это отлично знал. Открыв приложение, он изучал историю всех маршрутов Тао в Париже. Так Август узнал о нём гораздо больше, чем он сам о себе рассказывал. И то, что он зачем-то ездил на блошиный рынок, в отель… Какой это ещё отель на авеню Клебер? Это не там-то находится любимый ресторан Тао с китайской кухней в том числе? Он всё такой же предсказуемый… Но Августа волнует не это. Несколько дней подряд ездит по одному и тому же маршруту на остров Сен-Луи. Что бы Тао мог забыть там? Август внимательно разглядывает карту. На соседнем острове и Нотр-Дам, и… Август недовольно морщится и качает головой. Он вспоминает, что за особенное место было на острове Сен-Луи. Тао и придумать не мог ничего хуже, кроме как поселить Никиту в самом центре Парижа да и ещё и в квартиру убитого ею год назад человека. Кем он там был? Уж не бывшим ли чемпионом UFC? Какой же тупица… Август раздражённо встаёт. Он открывает заметки на телефоне, чтобы первым, что увидел Тао на утро, было его очередное напоминание в стиле «прекрати трескать на ночь острую китайскую еду и верни тот дрянной петличный микрофон, и если хочешь замены получше, то соси». Потом Август бесшумно скользнул к красной двери, которой не было ещё минуту назад, и исчез. Скоро та же красная дверь распахнулась уже на другом конце Парижа. В комнате, где спала Никита. В её окне было всё то же синее небо. И на её волосах, и на лице болезненная, но успокаивающая синева. Никита спала, подложив под руку ладонь с отклеившимся пластырем. И Август заметил, что это выглядит очень даже мило. На подушке рядом — телефон. И уже можно было представить, как именно она провела время перед тем, как уснуть. Август не боялся быть пойманным на месте преступления. Он знает, что Никита уснула совсем недавно и очень устала за день. И догадывается, что вечеринка вряд ли обошлась без выпивки, даже если это несколько бокалов. Станет ли она в таком случае реагировать на каждый шорох? Август взял в руки ноутбук, отключил его от зарядного устройства и пошёл в другое место, на кухню. Там он сел за стол и включил его. Пока ноутбук загружался, Август с интересом изучал интерьер квартиры. В ней уже царил беспорядок: много мусора и коробок от еды, бутылки с чем-то, фантики, грязная посуда. И случай с Парижем всё больше начинал напоминать Марсель, роскошной и просторный Марсель с несколькими комнатами, отдельными ваннами и спальнями… Он разворошил пакет рядом со своим локтем. Август втянул носом воздух и и с удивлением услышал запах той самой острой китайской еды. Ткнув вилкой во что-то поджаренное и квадратное, Август поднёс это ближе к глазам. Тофу? Никита вместе с Тао ест эту безвкусную пресную гадость? Август тяжело вздохнул и вставил другой рукой флешку, захваченную из Лондона. На экране появилось окошко, и он, не глядя, нажал «Enter». Ноутбук зашумел. Август вернулся к тофу. Он откусил немного и разжевал. Этот сыр точно свежий? Ноутбук на секунду погас и тут же включился. Сколько тут ядер? Два, что ли? Как можно быть настолько долгим? Август бездумно доел тофу. Во рту стало даже немного кисло. Сыр «Российский», если подумать, который Август только и видел всё детство на верхней полке в холодильнике, вкусом и то будет получше… И почему это он вспомнил сыр «Российский»? Август бросил вилку. Ноутбук, кажется, закончил. Он достал флешку. Не изменилось ровным счётом ничего. Разве что два единственных ядра процессора могут иногда не справляться со своими задачами. Но это уже не его проблемы. На рабочем столе Август обнаруживает папку с сегодняшним числом. Он заходит в неё: здесь только записи с микрофона. Он нажимает наугад на один, делает звук потише. Сначала сплошной шум и противные скребущие шорохи. Потом — проступают голоса. — А ты знаешь… — Август, уже не рассчитывающий услышать что-нибудь толковое, настораживается. — Секс продлевает жизнь. Помогает успокоить нервы. И много ещё чего. Просто так, на заметку. И в ответ, почти тут же, очень глухо: — Ты напрашиваешься не только на должность моего стилиста, но и психолога? Так вот о чём разговаривают Никита и Тао вместе. Август теперь знает это. Он мотает запись и дальше слушает только отрывки каких-то бесед. Странные крики… Потом музыка. Он открывает последний файл. — …Я не прошу этого для себя… Правда… Я знаю точно, что тебе будет лучше со мной. И… Да, лучше. Похоже на то, что Никита разговаривает с кем-то по телефону. Август делает такой вывод на основе особенно длинных пауз между предложениями. Был бы это любой другой разговор, микрофон смог бы уловить то, что говорит её собеседник. Никите точно нужна замена: эта петличная дрянь никуда не годится. — Нам обеим нужно это, слышишь? Мы обе не очень счастливы там, где мы сейчас. И… Разве ты не понимаешь этого? Почему ты тогда постоянно бежишь от меня? Не хочешь остановиться хоть на минуту? Натали, это… — Голос Никиты вдруг буквально взрывается: — Это неправда! Август понял, что эти влюблённые разборки будут продолжаться ещё очень долго. Он опять перемотал их. Ближе к концу записи Никита уже прощалась. Кажется, вот и конец. Но до того, как отсоединят микрофон, ещё пятнадцать минут. Август прислушивается. Нет ни шорохов, ни отдалённых голосов. Но вдруг Никита начинает говорить. И не похоже, что с кем-то. Её голос обрывается и летит куда-то вниз. Она всхлипывает, судорожно втягивает воздух и уже не может остановиться. «Я скучаю…» — доносится до Августа, и тот закрывает файл и выключает ноутбук. Если ему что-то понадобится, он всегда может прослушать это в Лондоне. Август возвращает на место ноутбук, подключает его к зарядке. Никита умиротворённо спит. Она не кажется несчастной: она умело играет даже во сне, непроизвольно. Она так привыкла к тому, чтобы быть не собой. И впервые, кажется, Никита начинает нащупывать что-то особенное, пока что непонятное и в себе. Что-то личное. Что-то, что позволяет ей плакать и чувствовать. Что даёт ей возможность испытать боль — и не только физическую. Августу приятно от мысли об этом. Приятно, не больше. Но ещё приятнее от того, что эта безупречная машина выдала ошибку именно сейчас. Когда она уже не в его власти и не нужна ему. Никита может нащупывать и находить в себе всё что угодно. Но он, Август, уже не имеет никакого отношения к этому. И ему не нужно её контролировать. Красная дверь тихо притворяется. И когда Никита открывает глаза, её уже там нет. Красная дверь никогда не существовала и не будет существовать ни у Никиты, ни в комнате Тао. Потому что там никого и не было никогда.