Наивный кабан

      Опомнившись, Танджиро, вытирая и сплевывая кровь, на подрагивающих ногах встал и, подобрав с земли клинок, остановился. Его все еще немного потрясывало и, не пережив впечатления, он впал в ступор, пустыми глазами смотря на багровые руки. Мелкая дрожь снова пробежалась по спине. Вздрагивая, он повернулся к широко раскинутым друг от друга клинкам. На минуту задумавшись, переборов сомнения взял их и на пробитых ногах хромая поплелся в дом. Ляжки пронзала невероятная боль, казалось, от пары ударов в них полопались все сосуды и вот-вот сами они станут кашей.       На деревянном полу еще остались мокрые следы босых ног, они оставили за собой дорожку до комнаты, в которой необремененный разумом и чуткостью мирно храпел Зеницу. Проведя мысленный маршрут по отпечаткам, Танджиро понял, что Иноске, походив кругами и вытерев о футон Зеницу ноги, избавляясь от отпечатков, куда-то ушел. Камадо, обходя мокрые следы, аккуратно сложил катаны на мятую постель Иноске и, сходив за тряпкой, затер разводы, чтоб их небольшая междоусобица не причинила сильного дискомфорта девушкам, которые обслуживали их. Не привыкнув себя щадить, он, корячась на дубовых ногах по одному лишь ему известной истинной причине, это делал. Абсолютно забыв про сад, в котором прекрасный газон сравняли с землей, забрызгав кровью, Камадо закончил с уборкой и вернулся в комнату. И там наткнулся на сладко потягивающегося Зеницу, что проснулся, несмотря на ранее утро. Разлепив заспанные глаза, он побелел и завопил, забывая о всякой усталости.       — О, боже мой! Что случилось?! На нас напали? — выпучив глаза и замотав в разные стороны головой, вскрикнул тот. — На нас напали-и-и-и! — с визгами, дав сам себе ответ, Зеницу замотался в одеяло. — Скажи же, что уже все закончилось! Ты же выиграл? — срывался на крик Агацума.       Танджиро, ели сгибая руки, заткнул от слишком высокого голоса уши.       — Танджиро, ну хоть ответь мне что-то! Тебя же ранили! А-а-а-а! — замечая на кимоно кровь, взвизгнул он. И продолжил вопить что-то нечленораздельное.       — Тише, Зеницу, все хорошо. Успокойся, никто на меня не нападал, — пытаясь внушить спокойствие, сказал Камадо, безмятежно подходя к футону. Один глаз все же задергался от высоких частот, издаваемых другом.       — Ага! Так я тебе и поверил! Я что, совсем на идиота похож?! Ты себя вообще видел?       — Не волнуйся, ты-то в безопасности. Мы с Иноске просто… немного поговорили, — сбрасывая с плеч кимоно, продолжил Камадо, желая скорее избавиться от противной холодной одежды, вымазанной в грязи и крови.       — О, господи! — чуть ли не подлетая, выпалил Зеницу и затряс руками. — Ты посмотри на свои плечи! На них живого места нет! Они синющие! Это Иноске, да?! О, боже, он мне всегда монстром казался! Что с ним не так! У тебя все руки синие! Он — животное, точно тебе говорю! Но ладно он — тебя-то как угораздило ему ответить?! Ты же, вроде, был против драк! Тебя-то разумом не обделили!       — Да тихо, тихо. Это мой просчет, так что заслуженно, — утирая подсохшую кровь с лица, Камадо совсем привычным недрогнувшим голосом продолжил. — У тебя нет причин беспокоиться. Это быстро пройдет, ты же знаешь, как на мне все заживает! — шмыгнув булькающим носом, сказал он.       — Да, знаю! Поэтому и паникую! Кто меня будет защищать?! Ты же единственный в здравом уме! А что, если, вдруг, демоны? Ты же еле ходишь! Думаешь, я не заметил?!       — Что значит «если, вдруг»? — с презрением проговорил он. — Ты истребитель! Прошел экзамен и не один поединок! У тебя вообще есть совесть?       — Да, но какая же тут совесть! Вопрос о жизни и смерти! Я-то слабак, а ты вон! И сильный, и добрый и… и!       — Не нужно мне льстить… ты меня этим не задобришь, — толкая Зеницу в лоб ладонью и отпихивая от себя, раздраженно ответил Танджиро. Оторвав от себя Агацуму, начал развязывать пояс.       Увидев оголенный живот, желтоглазый побелел, а затем позеленел и закричал на понятном только ему языке.       — … Да что это у вас за разговоры были?!       Игнорируя Зеницу, которому, похоже, Танджиро уже был и не нужен, потому что разговор он умудрялся поддерживать сам с собой, Камадо достал и приготовил чистую одежду. Затягивая покрепче пояс и поправляя рукава, он сложил грязное кимоно и, попрощавшись с крикливым соседом, поспешил отдать его и попутно забежал к лекарше.       Шаги давались с трудом, оттоптанные пальцы противно стреляли при каждом шаге, а синеющие пятна на голени еще больше замедлили процесс. Опираясь о стену, он тяжело шел, медленно переставляя ноги. Пробираясь по будто удлинившимся в несколько сотен метров коридорам, на одной из развилок в нос ярко ударил запах Иноске. Он тянулся в глубину поместья, в темные коридоры, которых еще были окутаны дремотой. На миг замерев, он закусывает разбитую губу и, отведя взгляд в сторону, тяжело выдыхает, ускорившись, спеша к медсестре.       В момент, когда Камадо шагнул за порог, увидевшие его девочки просто обомлели и, перепугавшись, что плоды их лечения пошли насмарку, тотчас кинулись с расспросами. Перед тем, как Камадо полностью осмотрели, все напряженно переглядывались, молясь о целостности костей.       Танджиро был крепким парнем и потому сильных повреждений, к счастью для всех, не получил. Синяки, ушибы, но не более. Хотя и этого хватало, чтобы он начал хромать. Отбитые ноги не хотели слушаться и как назло подкашивались в самый неподходящий момент. На неугомонные вопросы Танджиро выбрал вежливо уклоняться, пользуясь своим расположением у девушек и хорошей репутацией. Ему не хотелось, чтобы вскрылась их небольшая шалость, хотя он и понимал, что сопоставить произошедшее с характером Иноске и перекопанным двором — просто. Он был единственным провокатором в поместье, кроме нескольких столпов, что сейчас, к счастью, отсутствовали. И наивно надеясь утаить проделанное, он ловко уклонялся от прямого ответа как мог, прыгая с темы на тему. Отвечал размыто или недоговаривал, потому что откровенно врать он не умел и при попытке все сразу ловили его. Да и воспитание этого не допускало.       Столп насекомого уже два дня как уехала, и потому можно было надеется на снисхождение в некотором роде от присутствующих в поместье, так как в их же интересах убрать все до ее приезда, не поднимая шумихи.       После длинного разговора, казавшегося вечностью, его отпустили, разочарованно выдыхая. Потихоньку кабинет опустел и сбежавшиеся на шум люди разошлись. Ему же сказали приходить на завтрак, как только настойка подействует, и боль немного спадет. Девушки ушли накрывать, оставляя раненного в пустом кабинете дожидаться действия обезболивающего.       Оставаясь наедине с лекарствами, настоями и мазями, он воспользовался возможностью, прекрасно понимая, что Иноске из-за такой, по его мнению, ерунды, сам не придет. И потому, когда боль чуть спала, перед выходом прихватил мазь.       До обеда они так и не пересеклись. Танджиро знал, где искать его, но понимая, что встреч Иноске не ищет, не стал навязываться. Хотя любопытство одолевало. Все трое собрались лишь на обеденной трапезе. Иноске на удивление выглядел хорошо, и даже по его виду нельзя было сказать, что утром кое-что произошло. Он помылся, оттер с одежды грязь, и, видимо, приложив что-то холодное, снял немного покраснений с набухающих гематом, да и в целом выглядел как обычно. Единственное что его выдавало — это красный и еще только наливающийся синяк размером с кулак на боку у ребер и набитые до покраснения костяшки, которые, похоже, он тоже подержал в холодной воде, чтобы спала припухлость. Лица его, по обычаю, было не видно, и оставалось лишь гадать, какая эмоция украшала его. Возможно, у него опухли от слез глаза, может, он еле сдерживал ярость и на его лице пульсировали вены, а быть может, он опустил руки и, охладев, не меняясь в лице, апатично сверлил не такую уж и желанную еду. Поели они молча в неудобной тишине, сковывающей движения. Зеницу иногда косился на Иноске, что как за легионом скрывался в маске. Глупо смотрящие в разные стороны стеклянные глаза наводили холод, и даже забавный вид того как он ест не привнес даже смешка. Хашибира тяжело дышал, а руки его иногда подрагивали, роняя еду. Напряжение в его мышцах все нарастало и сковывало движения. Танджиро, сидевший с краю и преисполненный любопытством, боролся с тем, чтобы не посмотреть повнимательнее, что же происходит, ловя Хашибиру лишь боковым зрением. Смотреть было страшно и неудобно, потому что, похоже, этот бой разочаровал кабана и сделал ситуацию еще хуже. Постепенно накручивая себя, он все пристальнее колупался в тарелке, как дите, выковыривая на край какие-то не приглянувшейся кусочки еды, совсем не контролируя действия. Его глаза помутнели и, подперев голову, он совсем сгорбился на необычный для него манер. Совесть методично капала на затылок, не позволяя думать ни о чем другом. Стоило ли вообще предлагать? А если станет еще хуже? Сомнения о уже совершенном удушающе обвили шею, в горле встал ком и аппетит пропал окончательно. Но закрыв глаза и обременено выдохнув, он, пересиливая себя, заталкивал пищу, щедро предоставляемую им, потому что понимал, что внутренне беспокойство не повод подвергать опасности Незуко и остальных.       А меж двух огней как стена, ели выдерживающая повисшее напряжение, Зеницу быстрей старался поесть и запихнуть в себя хоть кусок, но есть в такой атмосфере было тяжело. Их до этого царившая вокруг уютная атмосфера сейчас казалась нереальной выдумкой, просто анекдотом.       После обеда, переодевшись и собравшись, они, а точнее Танджиро и хвостиком скользящий Зеницу, нежелающий отлипать, обошли всех, попрощались и выдвинулись в путь. Иноске плелся чуть позади, иногда хватаясь за ушиб, стрельнувший от резкого движения, а Танджиро и Зеницу, идя впереди, затеяли какой-то спор и активно аргументировали свои позиции, размахивая руками. Незуко все также мирно дремала в своем коробе, охраняемая старшим братом. Все кроме Иноске начало входить в привычную колею. Разговор кипит, дорога идет, а солнце медленно катится за горизонт. Розовеющее небо и запах сгорающего угля, тянувшийся от раскинувшейся деревни, ласково переплетался с отцветающими травами, успокаивающими сердца путников. Когда уже порывистый сильный ветер начал подниматься и понемногу отгоревший закат растворялся в темном омуте ночи, они дошли до небольшой деревни, в которой и остановились у приятного дедушки. Их очень радушно приняли и, накормив, предложили ночлег. Места было немного, ютясь в комнатке, они начали готовиться ко сну, скидывая тяжёлые мечи и вещи. Глуповатая улыбка и томный взгляд не сходили с лица Зеницу, а причиной его радости стала внучка доброго старичка. Она была молодой и приятной на внешность. И по уши увязнув в розовых соплях, Агацума восхищенно хихикал себе под нос, отчего Иноске иногда вздрагивал. Это было жутким зрелищем для не смыслящего в делах любовных Хашибиры. Закрыв двери и оставив один приглушенный источник света, все улеглись. Танджиро, сидя на своем футоне, расчесывал сестру — ее длинные и очаровательно вьющиеся кудри мягко спадали с грубых стёртых сталью рук. Нежно и любяще он гладил ее волосы, старательно прочёсывая каждую прядку. И улыбаясь сам себе, будучи довольным своим делом, тоже витал в розовых облаках. Незуко, невинно что-то мыча, напевала, а Зеницу уже вслух грезил и восхвалял девицу, не смущаясь плохой звукоизоляции рассказывая о новой невероятной любви и его желании жениться. Иноске, уже завернувшись в одеяло, был пассивным слушателем этого ужасного монолога, что не хотел останавливаться. Глаза невольно бежали к клетчатому хаори и, исказившись в мольбе, он уткнулся в подушку. С обоих сторон, будто сговорившись, атаковали товарищи, так умело давя на больное. И, не выдерживая, пыхтя, он запустил в Зеницу подушкой. Потому что он был единственным на кого Иноске мог безнаказанно слить хоть часть гнева, который топил его разум при виде Незуко.       — Да сколько можно! Заткнись уже! — злобно рявкнул Хашибира.       На его слова все обернулись, повисла неудобная тишина. Потому что это была первая фраза, которую они услышали от Иноске с того момента как двинулись в путь. Даже Незуко затихла, повернулась и напряглась от странной реакции брата. Но опомнившись, тот, подавляя легкое удивление, продолжил водить гребнем по волосам. Похлопал по плечу, мягко призывая продолжить.       Удивление угасло и Зеницу, уже хватаясь за соломинку, хитро улыбнулся.       — Ха! Да тебе просто не понять! Куда уж там лесному кабану! — с ехидством приободряясь, но оценивая риски, закрылся подушкой как щитом. — Ты же о людях знаешь только то, что их бить можно? А об остальном и не догадываешься! Она прекрасна! А ты о красоте ничего не знаешь!       Сдавленный рык из-под шкуры дал прекрасно понять, что влюбленный камикадзе на верном пути.       — А ты вообще знаешь, что такое любовь? — с насмешкой расплылся в хитрой улыбке Зеницу.       Иноске, конечно, понимал что это провокация, но поддавшись порыву, не желая показаться совсем глупым, выкрикнул: — Конечно!       Хотя, на самом деле, имел лишь расплывчатое понимание и относил это понятие больше к еде или вещам.       Этот спор с весьма интригующим смыслом внимательно слушал краем уха Танжиро, не сильно стараясь подавать вид.       — О-о-о! — потирая, руки протянул Зеницу. — И что же?       Опешив от вопроса, Хашибира замешкался, оставил паузу, но чувствуя, что проигрывает, перешел в нападение.       — Уж точно не то, что ты бегаешь за каждой юбкой! — уверенно выкрикнул Иноске. На что Танджиро, подавляя улыбку, шумно выдохнул ноздрями, не отрываясь от дела.       — Это я-то за каждой юбкой! Что за вздор! Это вы постоянно на реабилитационных занятиях играете там с девчонками, бесстыжие! И трогаете их там! Я-то все знаю!       — Эй, а не приплетай сюда это! — увлекшись и сев напротив, грубо сказал кабан, упираясь руками в широко расставленные колени.       — Что-о-о! Не увиливай! Танджиро, ты это слышал? Правду признать боитесь?! — замотал головой Зеницу дёргано, перебегая глазами с кабаньей шкуры на затылок темно-красных волос.       — Зачем ты силы тратишь? Что тебе с этого всего? Все равно тебя всегда посылают! — скрещивая руки на груди, сказал Хашибира.       — Жизнь, знаешь ли, коротка! Можно и не успеть! — повторяя жест руками, обиженно прокричал Зеницу.       — Да что ты так орешь! — закрывая чувствительные уши, продолжил после небольшой паузы. — «Не успеть» что?       — Ну да, да, конечно! Ты же у нас еще маленький! Ага, вы с Танджиро на пару невинные ангелы! Ты же не знаешь об этом, хах! Хотя, это же ты у нас ведомый инстинктами, а такой невинный! — язвя, чувствуя крепчающую позицию в разговоре, протягивал желтоглазый.       — Да о чем ты?! — уже возбуждено рявкнул Иноске.       — Ха! Ты правда не знаешь? Ого!       — Да что не знаю! — уже скрипя зубами, заорал Хашибира.       — Ха-ха-ха! — утирая от смеха слезы, Зеницу схватился за живот. — Нет, что, серьезно? Я прав? Ха-ха-ха!       — Ну, все! Иди сюда! — лязгнув зубами, Иноске кинулся на катающегося по полу Зеницу. На что сразу отреагировал Танджиро, до этого мирно слушавший необычный разговор в их компании. Поражаясь отчаянной глупости Агацумы, которого всегда бросало из крайности в крайность. Он же прекрасно знает, чем это заканчивается, а все равно лезет. Уж слишком он потакал своему ребячеству и быстрым эмоциям.       — Эй, да что я не знаю, умник?! — Иноске, хватая за чёлку, вытряхивал ответы из взвизгнувшего в панике Зеницу. Быстро подбегая, Танджиро подхватил Иноске под локти, отдирая от ревущего Агацумы, который, впрочем, сам был виноват во всем и по-хорошему можно было бы оставить его на растерзание Хашибире, но вот только совесть и тонкие стены, а по большей мере все же стены, не дали справедливости восторжествовать. Иноске, позволяя себе отвлечься, выкинул все мысли и переживания из головы просто отдался моменту пускай и не совсем приятному для окружающих. Хотелось побуянить, покричать как раньше и забыть о событиях минувших дней. Все так же не думать и жить в удовольствие. И подаваясь легкому порыву. И вот уже в самодовольном хохоте набросился на Танджиро, который единственный, похоже, понимал, что стены здесь фактически бумажные и в любой момент их могли выставить за дверь. Бороться с Танджиро было намного увлекательнее, но и ровно также страшно. Нет, не из-за силы, увы, при виде улыбающегося лица, лёгких морщинок на носу и взъерошенных волос было страшно сделать что-то не так, расслабиться и что-то допустить — но вот что? Было сложно не вспоминать о ночных муках. Но буквально озаренный лучистым лицом и внезапно набросившими сзади Зеницу он слишком вовлекся.       И Иноске, уже заведясь как всегда, не зная рамок и не отделяя шуточную борьбу от реальной драки, все не унимался, не оставляя попыток допытаться от Агацумы о чем же таком секретном он не знает! Но вот выудить из истерически визжащего в его руках желтоволосого хоть что-то — дело заведомо пропащее.       Незуко мирно легла у стены, заснув, уже давно не обращая внимания на дурачившихся юношей.       Танджиро в который раз растащил приятелей по углам и с улыбкой до ушей играючи тоже втянулся.       Игра затянулась и в оборот пошли личные оскорбления и угрозы скормить демонам и оторвать ноги и засунуть туда, где им быть не следовало — игры кончились. Надевая каменную маску на лицо из непробиваемой гримасы безразличия, он взялся за дело основательно. Замотав обоих в одеяла, заткнул им рты. Наконец оба выдохлись и их удалось успокоились. За окном уже была глубокая ночь. Уставший и тяжело дышащий от внеплановой тренировки Танджиро, наконец, усмирил буйный нрав Иноске. Хоть и вымотавшись от этого, он был несказанно рад возвращению прежнего друга, радуясь тому, что их бой все же не был напрасен и принес хоть какую-то пользу. Так было куда легче думать.       Снова они вчетвером, темная комнатка, ночь, незатихающий рокот и веселые крики. Снова маленький фонарь, снова измученные дорогой и сталью они дурачатся, забывая о грязи внешнего мира — снова все на своих местах. Этот порядок уже так породнился, что любое изменение остро ощущалось и сеяло беспокойство.       Избитый Зеницу лежал, отвернувшись к стене, тише воды ниже травы, иногда пошмыгивая носом. Иноске еще какое-то время сидел на футоне задумавшись о чем-то, а может и заснув — понять было невозможно. На самом деле Иноске мог заснуть где угодно и как угодно, и это его свойство удивило Танджиро, когда он впервые увидел это явление. Однажды, он заснул аж стоя, чем безумно поразил попутчиков. В тот день он в попытках снова кому-то что-то доказать решил не спать ночами, продолжая драться и прочесывать леса, но на долго его не хватило и горе героя за руки и за ноги пришлось тащить в дом, чтоб не простыл…       Танджиро, скрестив руки за головой, мечтательно смотрел в потолок, серьезно гадая, спит или нет Иноске, затаивая дыхание, вслушивался в тишину и даже пытался по запаху понять. Мыслей в голове путных не было, и единственная интрига, подпитываемая интересом, сидела рядом. Час уже был поздний, но сон никак не шел, и скучающий от безделья Танджиро рассматривал уже расцветшую всеми красками гематому, мысленно извиняясь за то, что не смог контролировать себя и позволил слишком разойтись.       Мысленно только потому, что извинись Танджиро вслух, Иноске скорее счел бы это за оскорбление, поэтому предвидя подобный исход, он старательно давил позыв. Чувствуя жгучую вину и стыд, совершенно забывая о том, как разошелся на нем Иноске, следы чьего творения кляксами украшали тело.       Внезапно, будто ожив, Иноске задрал голову так, что рыло точно смотрело в потолок и, задержавшись на секунду, откинулся на остывшую постель. В голове у Танжиро вертелась мысль о том, что совершенно замотавшись, он позабыл, что должен был отдать. И заметив, что Иноске так и не уснул, торопясь решил отдать мазь сейчас, подкрепляя тем, что если он чудом обработает эту рану ночью, то днем будет легче.       — Эй, Иноске, подожди секунду. Я тебе сейчас кое-что дам, — шёпотом сказал Танджиро, не желая будить засыпающего Зеницу, и начал шарить по карманам.       Кабан привстал на локтях и повернул морду с пустыми, будто фарфоровыми глазами, которые, казалось, порой светились в темноте, так бездушно и пугающе смотря в никуда — столь неестественно они выглядели. Эта картина всегда наводила мурашки, как бы часто это не доводилось видеть — по спине каждый раз пробегал холод. Танджиро сел и запустил руки в карманы, блуждая непозволительно долго, отчего Иноске закипал в ожидании и любопытстве, но внешне это никак не отражалось — он застыл будто восковой, только тяжело вздымающаяся клетка давала знаки того что перед тобой живой человек. Камадо долго не мог ухватить маленький флакон из-за еще болящих и неповоротливых рук, но изнемогая от пристального взгляда маски, что будто давила в темноте, резко уцепился за мазь.       Наконец, когда флакон блеснул перед мутными глазами, он разочарованно спросил:       — Что это?       — Это для тебя, от синяков. Бери же, — добродушно, как обычно стараясь не замечать этих глаз, засияв, протянул Камадо.       — Мне не нужно, — топорно и низко вылетело изо рта.       Ему было приятно от того, что о нем позаботились, но чувствуя в этой заботе нечто уничижающее и жалостливое, он оскорбился и разозлился. Понимая, что его опять жалеют, как и многих кого встречал Танджиро: демонов, людей и даже животных. Танджиро был слишком сердобольным и каждый сыскал бы у него прощение, имей на то желание. Но так хотелось, несмотря на понимание, верить в то, что это было не из-за свойственной Камадо заботе. Не просто так. Быть не просто очередным в списке тех, кого он встречал на пути, альтруистично предлагая помощь. Но желания всегда разбивались о брега реальности, и упавший на душу камень придавил еще больше, порождая все больше сомнений и противоречий.       — Нет, отказ не принимается. Ты не сможешь так нормально выполнять свой долг! — театрально хмурясь, ткнул кулаком, сжимающим флакон, в плечо Иноске.       — Я же сказал, мне не нужно! Вон, о Зеницу или сестре заботься!       — Ну же, не будь так категоричен. Да и с чего бы мне… Плохо-то тебе.       — Мне не нужны твои подачки! — рявкнул кабан.       — Почему ты такой упрямый? — в пустоту прозвучал вопрос, так и оставшись без ответа. Иноске, игнорируя слова, лег и отвернулся от него. — Я же знаю, что больно. А, ладно. Я оставлю ее здесь. — демонстративно стукнув о татами, Камадо положил мазь. И еще на мгновение задержавшись на затылке с грубой шерстью, печально отвел глаза и тоже лег, зарываясь в одеяле.