Наивный кабан

      На крыльце, освещаемом тусклым фонарем, стояла изящная фигура женщины в цветочном кимоно и аккуратно убранными темными волосами. Это и была та похваленная Танджиро госпожа Тамае. Поднявшись, Камадо, приветливо улыбаясь, поприветствовал ее. И только тот чуть отшагнул в сторону, на крыльцо молниеносно влетел, падая на колени, Зеницу. И только тот открыл рот в попытке что-то сказать, как тут же резким ударом ноги был сметен с крыльца в сад.       — Да как ты смеешь лезть своими грязными руками к госпоже! — воскликнул, внезапно, будто из воздуха появившийся юноша. — Он ничего не успел сделать? — резко меняясь в интонации, угодливо, с блестящими глазами, спросил он.       — Прекрати, Юсиро, — строго сказала женщина. — Они наши гости и впредь относись к ним с уважением.       — Да, госпожа.       — Простите его, он бывает несдержан. Проходите в дом.       Зеницу, опомнившись, испуганно подлетел Танджиро, цепляясь за его руки.       — Танджиро, пошли отсюда! Нам конец! Он меня прибьет! — шипел на ухо Камадо Зеницу. Но Камадо проигнорировал его, сбивая руки, и смиряющее грозно посмотрел в глаза. Зеницу, закусывая губы, втянул сопли и, спрятавшись за его спиной от грозных глаз Юсиро, мямля что-то под нос, обиженно поплелся за следом.       Иноске с недоверием шел следом, сразу понимая и отмечая, что окружен демонами. Конечно, он уже долгое время жил с Незуко и привык к ее демоническому присутствию, но, несмотря на это, присутствие чужих напрягало. Опасливо озираясь по сторонам, контролируя каждое мелкое движение впереди идущих, медленно плелся последним. Он шел едва позади Зеницу, когда все прошли в большую комнату, отстал за поворотом. Госпожа поручила Юсиро заботу о гостях. И под пристальным взглядом Тамае он, мило соглашаясь, повел гостей по коридору, но только госпожа отвернулась к Иноске, как его лицо искривилось, выражая небывалое раздражение и призрение.       Уставший, вымотанный городом Иноске еле держался на ногах. Но, несмотря на это, он был чуток и насторожен, хотя тело его стало неповоротливо и медлительно, и потому он запинался и иной раз, забывшись, задевал углы. Внимательно наблюдая за ним, Тамае наконец решила подойти к нему.       — Ты, наверно, уже поняла кто мы, хотя тебя и должны были предупредить… У тебя нет повода беспокоиться, мы не причиним вам вреда и желаем только помочь, — прикрывая глаза, нежно сказала она. В этот момент ее черты смутно казались очень похожими на что-то или кого-то из далекого прошлого — они вызывали моментальное расположение. Аккуратный нос, по-матерински заботливый голос и изящные руки — все это внушало доверие, но ее глаза были пустыми, и тлело в них нечто жуткое и пронзающее, неестественное и отторгающее. Только стоило ей открыть их, как мимолетная иллюзия растворялась, и лицо начинало играть по новому, будто в нем появлялись совершенно иные, до этого не замечаемые черты.       — Вы ведь только с дороги? Наверняка, ты голодна? Мы ждали вас и приготовили вашей еды, так что можете насытиться в свое удовольствие. Располагайся и чувствуй себя как дома, — сказав это, она добродушно улыбнулась и прошла вперед, скрываясь за дверью. Иноске, остановившись, нахмурил в смятении брови, провожая ее глазами.       — Эй, Иноске, пошли быстрей, — позвал его Камадо, выглядывая из-за седзи. — Чего застыл?       До комнат их проводил Юсиро, злобно сверля Зеницу, что, как мог, прятался за плечами Камадо, то и дело мешаясь под ногами. Им отвели большую комнату, с уже разложенными футонами. Широкая, просторная прямо таки хоромы, по сравнению с тесными темными комнатками деревенских жителей.       Только шагнув за порог, Зеницу с разбега проскользил на футон, блаженно растекаясь и зарываясь головой. Камадо выпустил сестру, и та моментально выросла до своих привычных размеров — на ней по-прежнему была воняющая, облезлая шкура и Танджиро, грозно шмыгнув, сорвал ее и откинул, уже изнемогая от ее вида и мыслей о том сколько микробов и грязи носила на себе Незуко. Не обращая внимание на Танжиро, она, добродушно сияя глазами, поплелась обнимать Юсиро. Невзирая на нелюбовь его к ее настырным прикосновениям, она все же сломила его нрав, с силой стиснув ребра, все с теми же невинными глазами, так влюбленно смотрящими на демона. С трудом вывернувшись из сильных, крепких рук девочки он отпихнул ее брату. И желая поскорее уйти от их компании, одернул застывшего и, наверно, о чем-то думающего Иноске и повел за собой, на что тот, даже не опомнившись, интуитивно поддался.       — Твоя комната тут, — сухо сказал тот, стараясь уже быстрее разделаться с обязанностями и раскрыл соседние седзи.       В смятении легко нахмурившись, он не понял причины такого внимания к своей персоне, и только хотел было что-то сказать, как выглянувший в его поисках из соседней двери Камадо быстро подбежал к ним.       — Прости, но ему не сюда, — отдернув от входа податливое тело и хватая за руку, сказал Камадо.       Демон многозначно покосился на них с полминуты и, помолчав, сказал.       — Но… вам нужно уединиться? — пренебрежительно исказив лицо, уточнил он.       — Нет-нет, дело не в этом… — сказав это, Камадо резко приблизился и шепнул на ухо Юсиро что-то, отчего тот ярко изменился в лице и побелел.       Округлив глаза и попятившись назад, он смущённо сказал:       — Парень? Серьезно?       На что Камадо, натягивая усталую улыбку, кивнул.       — А что, есть какие-то проблемы? — вяло сказал, только включившись в ситуацию, измотанный Хашибира.       — Правда что ли? — тыкая острым когтем в Иноске, переспросил он. Щурясь, он начал детально всматриваться в лицо, хмурясь еще сильнее. — Я просто подумал на ней, то есть, на нем, — сразу поправился он, — твоя одежда и…       — Ничего страшного, это даже неудивительно. Мы, пожалуй, пойдем в комнату, да? А там пусть спит только Незуко, — не дожидаясь ответа, Танджиро повел безвольное тело Иноске в комнату к уже устроившемуся Зеницу.       Доведя Иноске, тот остановился в дверях, подозвал сестру и сказал:       — Устраивайся и ложись, я приду не скоро. Ты же уже не будешь есть?       Ответом на что послужила качнувшаяся копна темных волос.       — Я передам, что вы уже легли, — мягко проговорил тот, тихо закрывая седзи.       Юсиро смятенно пошел вниз к госпоже, еще не отойдя от небольшого сюрприза, и вскоре его догнали Танджиро и Незуко.       Оставшись один в темной комнате, он упал на футон, изнемогая от высосанных городом сил, но краем глаза замечая шкуру, про которую позабыл Камадо, не убрав с пола. Медленно подошел, садясь на корточки и, улыбаясь, натянул на лицо, чувствуя приятное облегчение и спокойствие. Родной запах и, наконец, скрытое от всех лицо будто снесли все накопленное напряжение, расслабляя и начиняя приятной тяжестью тело. Но был один запах, что будоражил и поддерживал его на протяжении их пути по цветастому калейдоскопу, который принадлежал одежде Камадо.       Укрывшись, он подтянул колени к телу и зарылся в пропитанной потом и дорожной пылью ткани. И моментально заснул, чувствуя себя защищено и так легко.       Танджиро пришел через несколько часов, когда уже начало светать, еле волоча ноги. Мозг кипел от количества информации, переливающийся струйками из ушей. Утомлённый, спотыкаясь о свои ноги, он уложил Незуко и пошел к себе. Старательно тихо раздвинул седзи и, мягко ступая, прошел в комнату. Оба друга спали, и в темной комнате царила гробовая тишина. Пройдя к свернувшемуся клубочком Иноске, он положил чистую, еще помнившую запах мыла одежду, и упал на постель. Долгие разговоры и активное обсуждение насущных проблем под конец уморили его, и они решили закончить пораньше.       Проснулись они не по своей воле. Ближе к обеду к ним пришёл Юсиро, которому было поручено накормить людей и проследить за их здоровьем, но на больше чем накрыть и разбудить его не хватило. Оглушенные резким подъёмом, они, нерасторопно продирая глаза, начали собираться. Танджиро выглядел хуже всех: темные мешки под глазами, ноющие тело, стреляющая голова, будто забитая под завязку с взъерошенными волосами, одна серьга даже запуталась в них.       Бодрее всех оказался Иноске. Отлично выспавшись, он умиротворённо приветствовал день, но все же мечтал продолжить сон. Зеницу же бодро встрепенулся и завертелся вокруг бледного как смерть Танджиро, ожидая, когда же тот поднимется и проводит по коридору. Потому что идти одному к Юсиро страшно, а с Иноске в двойне.       Камадо будто под свинцовыми плитами разогнулся, тяжело потянулся, еще клюя носом. Разлепив заспанные глаза, он, бегло улавливая расплывающиеся перед глазами силуэты, вспомнил о вещах.       — А, Иноске, ты это-о-о, — резко зевнув, потер глаз Камадо. — Можешь переодеться… из грязной одежды… хозяйка передала тебе это… как его… ну. Одежду, вот, — еле собирая в кучу мысли, с трудом мямлил он.       Не желая расставаться с хаори, дикарь медленно, растягивая момент, подполз к сложенной одежде. Развернув и расправив ее, он увидел в руках красивое цветочное и явно женское кимоно.       Из-за его спины раздался дикий гогот Зеницу, залившегося слезами.       — Ха-ха-ха! Да, Иноске, это определенно тебе к лицу! Ха-ха-ха! — уже задыхаясь, визжал Зеницу.       — Завались! Ты это принес, да?! — пыхтя от гнева, рявкнул Иноске, сжимая тряпки до белеющих костяшек.       Опомнившись от смеха Зеницу, Камадо поспешно подскочил, но в гудящей голове что-то стрельнуло и он покосился теряя равновесие.       — Нет, прости, Иноске, это я принес… я не проверил и поэтому оно… я схожу, попрошу другое… — сонно путаясь в словах, бормотал Камадо.       — Спи уже! Сам все сделаю! — пыхтя ноздрями, рявкнул Хашибира, — И заткнись уже! Желтоволосая истеричка! — крикнул он валяющемуся на полу Зеницу, истерически бьющему кулаками о пол. И быстро вышел из душной комнаты.       Встретились они уже за столом. Но пришел только Зеницу, решая оставить Камадо восстановиться хоть и идти по дому, в котором есть демон, возненавидевший тебя с первых минут было страшно. Он короткими перебежками, молясь всем богам, долетел до Иноске, цепляясь за его спину и совершенно забывая о том, что совсем недавно вывел того из себя. На что и получил тяжёлой рукой по затылку и полное игнорирование всех его последующих слов. Ели они молча, и заскучав Зеницу начал рассматривать на удивление спокойно евшего, но сгорбленного Иноске.       — Понравилось в одежде Танджиро ходить? — подтрунивая, начал Зеницу. Но ответа и даже рыка не последовало и, удивившись этому, он смутился. — Молчание — знак согласия. То есть, понравилось? — минутное молчание срывало планы Зеницу. — Почему же ты не переоделся? Или тебе принципиально чтоб это была одежда Камадо? В этот раз неосторожно брошенная фраза все же задела Иноске. И в Зеницу, словно дротик, полетела палочка, попавшая ровно в глаз.       — А-а-а! Да что ты творишь?! — хватаясь за глаз, взвыл Зеницу. И следом в него полетела вторая, а с ней и пустая тарелка вместе со стаканом.       — Все! Все, понял! Молчу! — выкрикнул жалостливо Агацума, когда, уже замахнувшись, Хашибира собирался запустить еще одну посудину.       За их спинами резко хлопнули седзи, и в комнату вошла Тамае. Сдержанно, с особой грацией и свойственной ей идеально прямой спиной, она прошла к гостям.       — Здравствуйте, — она ласково улыбнулась и присела рядом. — Мы так и не познакомились вчера. Меня зовут Тамае. Здесь вы можете чувствовать себя как дома, так что ни в чем себе не отказывайте. Еда, вода все нужное вам есть. И не принимайте близко к сердцу слова Юсиро, он иногда может быть слишком резок.       — Приятно познакомиться! — вскрикнул Зеницу, еле дождавшись окончания ее монолога. Он суетливо несколько раз повертел головой по сторонам в поисках Юсиро и, не найдя его, схватил руку дамы, ревностно пожимая. Она смущенно отшатнулась, не меняясь в лице. — Я Зеницу, а это кабан! — розовея и расплываясь в улыбке от приятных черт, пролепетал Зеницу, все же выпуская ее руку.       — Кабан? — переспросила она, заглядывая за светловолосого юношу.       — Ну, то есть, Иноске, но это неважно, — пробормотал очарованный статью Агацума.       — Иноске, почему же ты не сменила одежду? Танджиро вчера попросил ее для тебя, разве нет?       — Сменила? — кривя лицо, повторил Иноске совершенно в привычной манере, слегка грубовато. Услышав его, госпожа покосилась и округлила глаза, она ожидала услышать трепетный нежный девичий голосок, но реальность будто дала хлесткую пощечину.       Зеницу нервно прыснул, сдерживая смех, еще помня удары по затылку.       — Ой, прости, я не хотела тебя обидеть… И кимоно я передала женское… — заметно смутившись, сказала она, поднося руку к губам.       — Да не переживайте! Ему не в первой это, — не успел договорить навеселе Зеницу, как в его затылок точно сюрикен вонзилось блюдце.       — А-а-а! Ты вообще больной! Нельзя в людей посудой бросаться! Ты меня убьешь же так! — хватаясь за голову, скрутился желтоволосый. Почувствовав что-то теплое на затылке, Зеницу замер. Округлив глаза и бледнея, он посмотрел на свои пальцы, на которых поблескивала свежая кровь. Яростно выпучив глаза и, вскакивая, заорав как резанный, он запустил блюдце в кабанье рыло и бросился на него с палочками.       — На себя посмотри, ущербный! Кто из нас еще больной?! — вскакивая, крикнул Иноске.       На рокот в комнату резко влетел Юсиро, яростно подбегая к парням и, не успев даже разобраться в обстановке, для профилактики бросил обоих через прогиб.       — Вы что себе позволяете в присутствие госпожи! Да как вы смеете! — рявкнул он на них и повернулся, преданно смотря на госпожу, ожидая реакции. Та тяжело выдохнула и смиренно покачала головой. Обрадовавшись тому, что сделал все правильно, он засиял. — Вы вообще о приличии слышали? Делать такое перед девушкой!       — Хорошо, успокойся, Юсиро. Пусть они спокойно поедят, — прерывая гневную тираду, смерила Тамае. Раздраженно фыркнув, тот скрестил руки на груди и яростно, всем видом демонстрируя угрозу, сел рядом с госпожой.       И в неловкой тишине под пристальные злобные взгляды Юсиро они продолжили есть остывший обед. Быстро запихнув в себя недоеденное, они оба поспешили уйти.       Когда они пришли, Камадо все еще спал и, похоже, не собирался вставать еще долго. Трогать бедолагу не стали и, оставшись наедине, пытались хоть как-то скоротать время. Сначала пытались говорить. Но слушать Иноске долго не смог этот сопливый бред. Они начали спорить, и когда у лесного жителя не осталось аргументов, тот начал плеваться, на что оскорблённый Зеницу чуть не завыл, но Иноске успел заткнуть его подушкой, немного перебарщивая. Откашлявшись, Зеницу предложил играть, но это была заранее неудачная идея, потому что Иноске без надсмотра Танджиро правила не соблюдал, да и самая безобидная и даже словесная игра с ним превращалась в соревнование на выживание или просто травмирующую борьбу. После отбитых рук Агацума, жалея себя, прекратил хоть какие-то попытки взаимодействовать без усмиряющего Камадо, что всегда был неким посредником в их спорах и зачастую просто отчитывал Иноске. И что удивительно тот принимал к сведенью его слова и даже пытался исправляться, но к несчастью таким волшебным свойством мог похвастаться только Танджиро, потому что сделай замечание Зеницу, Иноске тут же либо делает все наоборот, либо бросается с кулаками, категорически не признавая его авторитет.

***

      — Эй, ты куда? — донесся низкий голос уморенного скукой Иноске.       — А, я в город, сейчас как раз народ подтянется. Тем более у нас еще целая ночь впереди, как я понял, выдвигаемся только завтра утром.       — Зачем? Как ты туда добровольно вообще идти можешь?       — Ну, это увлекательно и интересно. Не понимаю, что тебе так не нравится?       — Люди.       Повисла пауза. Собравшись и поправив волосы, Зеницу сказал:       — Спрошу на всякий случай. Хочешь со мной?       — А разве не очевидно? Нет. Чтоб я! Еще хоть раз туда! Да не в жизни! Вали уже! — накрыв подушкой, лицо выкрикнул Иноске, совершенно забывая, что рядом спит его друг. Зеницу пожал плечами и вышел, собственно, не горя желанием гулять по городу с Иноске.       Седзи хлопнули и послышались быстрые отдаляющиеся шаги. В душной комнате воцарилась тишина. Скрестив руки за головой, Иноске лежал, пытаясь чем-то занять свои мысли. Но всякий раз, когда что-то приходило на ум, его отвлекало томное сопение Камадо, что беззаботно видел сны, иногда причмокивая и хмурясь. И понемногу начало прокрадываться смелое желание посмотреть и изучить. Но стараясь не поддаваться глупым мыслям, он назло себе заткнул уши и уставился в потолок. Борясь с нарастающим желанием понаблюдать, он зарылся в подушке и поволочился, но все было без толку. Все будто назло потеряло его интерес и потускнело, нарочно выделяя обмякшее тело. Даже запах, окутывающий его, принадлежал Танджиро, как и кимоно, стесняющее его тело. Сдавшись перед собственными желаниями, он подполз к краю своего футона и, усевшись, подпер голову руками, обещая себе только смотреть.       Танджиро как прежде мирно посапывал, раскинув широко руки, блаженно расплывшись в улыбке. Заворожённый, он не смог оторвать глаз, ведь впервые за долгое время при свете дня он мог рассмотреть это странное лицо. Медленно нисходящий жаркий день потихоньку остужал накаленный до предела воздух, клоня в сон, медленно убаюкивая и расслабляя бдительность. Сняв душную маску, не страшась того, что он попадется кому-то на глаза, внимательно впился ими в лицо путника. Еще не спавшая детская припухлость на щеках, не огрубевшие черты так и манили к себе, зазывая прикоснуться, внушая безнаказанность действий. Виновато поджав губы, Иноске пытался бороться с растущим и раздражающим желанием оказаться чуть ближе. Единственное, что держало рвущийся канат сознания — это гордость, кои крохи сдерживали его движения. Он неспокойно заерзал: то выпрямляясь, то горбясь, водя плечами, он зажал руки, то и дело сопротивляясь их желанной вольности. Забегав глазами, тяжело вздыхая, он пытался найти оправдание, чтоб разрешить себе, чтоб позволить пересечь черту, после которой, казалось, должно что-то произойти, что-то, что может безвозвратно все поменять. И нетерпимо стремясь к этому, он в страхе подавлял себя, врал и злился. Все мышцы на лице его напряглись, пытаясь подавлять эмоции, расплывающиеся на потном лице.       Сотни раз пожалев о том, что не пошел с Зеницу в этот тесный ад, он все продолжал мяться уже на краю своего футона, будто на краю границы, которую нельзя пересечь, в противном же случае последует наказание, которое он очень хорошо мог представить в самых холодящих спину кошмарах. Впервые в нем на равном уровне на весах встали «хочу» и «надо», которые внутри порождали скандалы, полные противоречивых желаний, заставляя серьезно думать и даже взвешивать действия. Ему так осточертело думать о них и их последствиях, что хотелось помереть, лишь бы больше не думать, напрягая ноющую голову. Хватаясь за мокрые виски, зарываясь в волосах, его руки мелко задрожали, а взгляд, безумный и горящий как огонь, исподлобья сверлил желанное тело. Закусывая губы, в молитве изгибая брови, не выдерживая внутреннего разрывающего напряжения, он крупно задрожал, переставая окончательно понимать, что происходит с ним, с его телом, головой и руками — со всем ним!       Не выдерживая скребущихся желаний, что единственные были понятны ему из морока петляющих безликих эмоций. Единственное, что он мог распознать и назвать — это горящее желание, пусть и не испытываемое раньше, пусть и не до конца осознаваемое, но различимое и естественное, вырывающееся из кипящих вен желание! Да, он хотел! Хотел страстно! И эта мысль, наконец завладевшая набухшим рассудком, дала тот окончательный толчок. Она, наконец, стала видна и дала цель, проложила русло к переполняющейся плотине желаний и импульсов, что рвались наружу, беспорядочно сводя с ума дрожащего в судороге Иноске.       Сигнал в мозг дан, цель оформилась, и он срывается с места и запрыгивает на сладко спящего Танджиро. И в миг, оседлав бедра, замер. И жадно впился поплывшими, кажется, слезящимися глазами в товарища, что так расслабленно дышал под ним. Абсолютно невинное и чистое, непринужденное, где-то изрезанное рубцами и грубыми шрамами тело, до боли нежное и в тоже время закаленное тяжелыми боями и горькими ударами судьбы, блаженно лежало под ним. Кимоно, заботливо выданное хозяйкой, задрались, а слабо затянутые поясом грудки распахнулись, оголяя часть торса и грудь. Но глаза его лишь бегло пробегают по едва появившемуся рельефу мышц, снова приникая к визитной карточке — лицу, что именно сейчас интересовало куда больше, чем мягкие изгибы и сокровенные тайны тела. Дрожащими, холодными, мокрыми от пота руками он едва ощутимо касается горячей, будто распаленной щеки. Танджиро едва заметно вздрогнул, нахмурившись во сне и, причмокнув, повернул лицо на бок. Отгоревший закат, уходя, играл бликами на усталых веках Танжиро, пробивая до подбородка, сползая до груди. Затаившись в ожидании, Хашибира провел еще раз по телу глазами и, недоверчиво упираясь руками в грудь, снова протянул холодную руку. Танджиро перестает реагировать на прикосновения и те места, которые неловкие пальцы ощупывают, будто на миг остывают, будто тускнея от зараженной пакостью руки, но с секунду кожа снова становится такой же горячей. Осмелев, Иноске неуверенно ощупывает лицо, мнет мочки, оглаживает линии бровей и роста волос. Вкрадчиво всматриваясь в всегда сосредоточенное лицо, что так умело стало частью маски ответственного и всегда понимающего человека. Он, будто не веря в реальность, все продолжал аккуратно мять его в руках, будто впервые касаясь такой мудреной и странной части как лицо. Он словно ребенок, впервые увидевший диковинную вещицу — так же осторожно и с опасливым любопытством изучал, ощупывая в руках. Вкусив безнаказанность и ощущая прокрадывающеюся в ребра вседозволенность, он отпускает теплые щеки, сползая на шею, аккуратно прощупывая мягкие ткани и легко проводя ногтями по скрытым кожей синим венам, едва проступающим сквозь легкий загар, будто проверяя место. Осторожно, едва ощутимо проведя широкой ладонью по груди, он, чутко следя за движениями, раскрывает кимоно, оголяя, казалось, совсем недавно набравшую массу грудь, цепляясь глазами за непохожие на его темные твердые соски. Тяжело дыша и склочно ерзая бедрами, он, решившись, припадает грудью к груди, настойчиво, неумело вжимаясь носом в горячую мягкую кожу на шее, внимая изгибам едва натянутых мышц. Наслаждаясь будоражащий близостью, он томно зарывается носом, тяжело вдыхает естественный запах тела и внезапно вздрагивает от щекочущих сладких спазмов в пояснице, расползающихся по бедрам. Запах естественный чистый, природный, без примесей духов и масел являл собой что-то животное и низкое, что показывало его близость и досягаемость. От жестких растрёпанных волос тянуло дорожной пылью и отцветающими, набирающими запах травами и пыльцой.       Он крепко прижался в искреннем порыве, стараясь забыть обо всем хоть на миг. Позабыть о скребущихся на душе кошках, о том, что он без спросу, тайно ласкает, наслаждаясь мимолетной безнаказанностью, о том, что совсем скоро ему придется оторваться, что скоро Танджиро проснется и все снова станет как прежде. Останется лишь его обычная доброта ко всем в его окружении и ни грамма исключительного внимания к нему, потому что все глаза Танджиро заслонила Незуко, которой можно почти все — многое сходит ей с рук так легко и не замечаемо остальными, что зависть дерет глотку.       Иногда тело его пробивала дрожь, так же быстро исчезая, как и возникая. Влажные, тесные штаны, стекающий с его лба нервный пот, что размазывается о подбородок Камадо, к которому прилипают влажные волосинки из челки и блаженная легкость, сносящая голову, которую держит лишь панический страх раскроющегося секрета — все это будоражит и искрится где-то в нутре, побуждая сильнее вжиматься в теплую грудь, что скрывает ритмично отбивающее сердце. Его грубая неотесанная натура оплавлялась от мягкой и желанной близости, пусть и не понимаемой разумом, но так хорошо чувствуемой и желанной телом. Вдруг из груди Камадо раздалось сдавленное мычание, его плечи дернулись. Сердце замерло, а пульс застучал с небывалой до того силой. Его будто встряхнуло, окотило ледяной водой, и пот крупными каплями окропил лоб. В страхе оторвав взъерошенную темную макушку, он с животным страхом, медленно ползя глазами по ключицам, шее, подбородку, затрясся. Попался. Раскрыли. За доли секунд пронеслось в накаленном разуме.       Глаза были закрыты, темные редкие ресницы были сомкнуты и лишь брови дернулись и появились складки на переносице.       Иноске отпрянул в ужасе, будто только сейчас опомнившись от сна. Он слишком безрассудно ходит по краю! И схватившись за лицо, словно безумец, цепко впился ногтями в кожу. Рывком вскочил и попятился назад, в холодном поту что-то забормотав под нос, что-то невнятное, совсем не по-человечески… Он схватился дрожащей рукой за челку и, дернув, проредил, судорожно выдыхая. На лице не по воле разошлась кривая, неестественная улыбка. Почти, почти попался! Почти! Еще чуть-чуть и его бы схватили. Накричали, отпихнули! И так, наверно, было бы даже лучше! Поймай его сейчас. Раскрой его, Камадо бы, наконец, увидел то, что так сильно хотелось сделать, смотря в его честные глаза. Тогда не душила б его совесть.       Камадо же верил ему, помогал, учил и тратил время, возлагал на него надежды, и потому не заслуживает быть так предан. Даже потому, что обращал внимание и иногда давал понять, что даже такое забытое дитя как Иноске кому-то нужен, что у него есть те кто, быть может, расстроятся, умри он где-то от очередного безрассудного боя. Он безвозмездно хвалил и даже дарил некую ласку, в которой порой так нуждалось забытое даже владельцем сердце и закрытые слабости, запрятанные глубоко от себя, переживания и страх, в конечном счете, погибнуть так и оставшись никем и ни с чем. Никто его бы не знал и не вспомнил, и ни одна слезинка не упала б с чьего-то лица, он ушел бы, ни оставив ничего после себя — только выжженную жизнь в бегстве от себя и своих страхов, так легко прячущимися за мощным телом и порой наигранной глупостью и буйным нравом. Он ненавидел эти мысли и гнал их прочь, продолжая врать себе о том, что ему никто не нужен, что он презирает людей, что не понимает их и что сам не человек, что не хочет им быть. Врет, что не беспокоится, что эйфория окрыляет его во время боя, что сражается он, потому что ненавидит демонов, а не потому адреналин так быстро помогает забыться и отвлечься от незатихающего громкого плача маленького мальчика в диком холодном лесу, на который так никто и не ответит. Да, он все еще многое не понимал и боялся понимать, потому что не хотел копаться в своем самом уязвимом месте и вскрывать старые глубокие травмы и детские потаенные обиды на родителей и этот мир, что так жестоко с ним обошелся. До сих пор он падает в бездну воспоминаний темную и глухую, а тело его цепенеет, когда слышит одинокий детский плач, гаснущий в тишине, оставленный без внимания. И, о боги, как он ненавидит этот звук! Что, проскальзывая сквозь все непробиваемые стены отторжения, осколком столь острым вонзается, оставляя глубокий след и ждущую бессонную холодную ночь.       И сейчас, когда он обрел местечко, где понемногу начал оттаивать и любить, он не умеючи портит атмосферу и разговоры. А сейчас, в конечном счете, предает того, кто добродушно принял его в свою жизнь. Но он, поступая как животное, наслаждаясь нежностью его тела и теплотой дыхания, эгоистично воспользовался моментом. Даже сестра не удостоена той чести так нагло трогать брата, даже та, к чьим ногам готов сложить свою голову Камадо, не могла впиваться в голое тело, а кто такой Иноске, чтоб он мог безнаказанно удовлетворять свою неумелую страсть?       Стыд, безумный стыд и вина вскружили его разум. В глазах поплыло, пульс колотил, сердце буквально стучало о ребра, колени задергались. Хотелось кричать и метать, хотелось всего, но не молчать, не давиться, ожидая страшного момента правосудия и обличения секрета. Секрета, который пугал даже самого Иноске — пугал непониманием, сложностью всего того, что закипало внутри, тем, что это невозможно понять, объяснить даже себе, даже самому понять, почему так больно, почему шторм, мечущийся в душе, не утихает, почему именно так происходит при виде алых глаз.       Напряжение, гвалт и крики, скрывающиеся за зажатой челюстью, сводили сума, он чувствовал, что не выдержит. Что сейчас будто лопнет, даже не понимая от чего. Ни знаний, ни понимания их нет, как не было опеки, не было того кто бы рассказал, кто бы показал, что такое любовь. Он понимал, что все это неправильно, что ненормально, что никто, ни один человек так не делал. Никто такого не чувствовал, он не видел ни одного так же изнемогающего, так же мечущегося в страхе. Ни один человек в его окружении так не мучился, поэтому он один с такой проблемой, о которой даже не с кем поговорить. Но больше всего его до животного страха пугает ожидание момента, когда все откроется — однажды его поймают, однажды случится тот миг, когда все провалится. Танджиро в глазах Иноске слишком невинен и правилен, он порицает что-либо, когда Иноске делает то, что не делают другие, ему не нравятся его безумные выходки и именно сейчас он сделал то, что и будет называться безумной выходкой, которую уже не простят.       От того собственные руки кажутся грязными, до того противными и гадкими. Он воспользовался моментом, он сделал то, что Камадо не понравится когда вскроется его поступок. Но Иноске сделает так, что он ничем не узнает, не догадается и все также будет мило улыбаться, также хвалить и смеяться, пока темноволосого будет сжирать совесть.       Резко взмахнув руками, он с дикостью распахивает клетчатый хаори, с безумными глазами отшвыривает от себя и, сорвавшись с места, выбегает из душной комнаты.       Что-то как опухоль, нарастая, выдавливало последние крохи сознания, сжимая в удушении. Он выскочил в окно и его тело окатил сильный холодный ветер, напоминая о приближении осени. Горло порезал ледяной воздух, забившийся в легкие. Ноги, не разбирая дороги, неслись так быстро как никогда.       Остановился он только забежав в тупик, окружённый каменными, непроницаемыми стенами, и скатился на землю. Пульс еще бил в висках и что-то необъятное назойливо и безымянно мутило разум. Зажавшись в углу, он спрятал голову в руках, остывая.       Горячее, распаленное, потное тело жгла холодная стена, от него словно шел пар. Голова начала остывать, оставляя мерзкое и тягучее послевкусие виновности. Дрожащими пальцами он зарылся в волосах, сжав их, чтоб от боли прийти в себя и выйти из образовавшегося вакуума в ушах.       Остыв и опустошённо выдыхая, он уставился в чернеющее небо. Обмякнув, он с краснеющими от зубов губами нервно выдал смешок, переходящий в судорожные вздохи.       Танджиро проснулся, сладко потягиваясь. Будто пришитый к теплой постели он неохотно вылез из-под одеяла и сразу почувствовал что-то не ладное. За седзи уже была глубокая ночь. Напряженно он обвел глазами комнату и наткнулся на брошенное хаори, что моментально привело его в чувство. Повертев головой, он не нашел маски как и самого Иноске чей запах почти выветрился. Напрягшись и потерев плывущие глаза, размял плечи и встал, стирая какую-то странную влагу с шеи, и быстро пошел к госпоже с которой, судя по звукам, был еще и Зеницу. Он молниеносно ворвался в комнату, застыв на пороге.       — Его нигде нет! Мы не успеем! Я там… — он резко повернулся на шум и моментально затих, увидев в дверях Камадо.        — Кого нет? — сразу же послушалось от вошедшего. Камадо прошел в комнату, вид его был крайне небрежный и даже домашний, взъерошенные волосы вихрами свили гнездо на голове, в котором запуталась одна серьга, а глаза его были до того заспанны и красны, что казалось вот-вот и он упадет от бессилия и заснет прямо здесь на полу, но лицо, вопреки виду, было донельзя сосредоточенно.       — В общем… Иноске сбежал.