Наивный кабан

      — Подожди, что? Как ушел? Куда!       — Я и сам не знаю, — разводя руками, признался Зеницу.       — Погоди, но ты же был с ним! — прищурившись, Камадо обвел друзей глазами.       — Ну, не совсем, я уходил в город. И даже звал его с собой! Но он, как бы, логично, отказался — ну и я ушел. Прихожу — его нигде нет, я обшарил всю округу, но ничего… Не пошел же он в центр! Я здесь уже три часа и от него ни вести. Маски тоже нет, одежды он не брал!       — Может с ним что-то случилось? И поэтому его так долго нет.       — Если бы с ним хоть что-то случилось, поверь, мы бы все уже об этом знали, как и имена тех, кого придется хоронить… Он бы весь город на уши поставил.       — Ну, погоди, не мог же он просто взять и уйти, все было же хорошо. Что успело измениться, пока я спал? — проредив волосы на затылке, пробормотал Камадо.       — Может, его так оскорбила наша ошибка? — прорезался смиренный голос Тамае.       — Какая ошибка? — нахмурился Камадо. — Зеницу, что опять произошло, пока меня не было? — строго смиряя Агацуму взглядом, недоверчиво спросил Камадо.       Засуетившись и замахав руками, желтоволосый кинулся объясняться.       — Да та оговорка! При тебе даже было! Ничего особенного, просто госпожа перепутала его с женщиной, ну, с ним же такое бывает! Не мог он на это обидится! И не смотрите на меня так! — отворачиваясь от требовательных глаз друга, протараторил он.       — А, это… ну да, на самом деле, не причина. Но что тогда? Может кто-то что-то слышал? Разговор, шум какой-то?       — В том то и дело что нет!       — Да, Танджиро, ни я, ни Юсиро ничего примечательного не слышали и даже не заметили, как он ушел.       — Ну, здесь ничего нового, как обычно, через окно сиганул… — добавил Зеницу, вздрагивая, видно, припомнив какой-то случай.       — Три часа, говоришь, прошло…       — Может и больше! Это с того момента как я вернулся, черт его знает когда он реально ушел.       — Да и похитить его никто не мог… в соседней комнате давно бодрствующая Незуко и два высококлассных демона прямо по коридору, уж кто-то бы точно заметил. Да и зная Иноске… тихо его взять невозможно, сам же знаешь. Так что получается он ушел сам, — сделал вывод Зеницу.       — Да понимаю я… — помрачнев, согласился красноглазый, присаживаясь на татами. — Но почему он ушел? Должна же быть причина, — заводя пальцы в волосы, прошептал он.       — Единственный кто это может знать — это ты. Это у вас в последние время были какие-то разногласия.       — Да нет же, все стало налаживаться… — Камадо замолчал, потупив глаза в пол. Повисла напряженная тишина.       — В таком случае, нам остается только ждать, да? — неуверенно прорезая напряжение, спросил Зеницу.       — А есть ли смысл? — холодея в голосе, начал Камадо. — Есть ли? Может ему как обычно что-то не понравилось, и он просто ушел. Ничего, как всегда, никому не сказав, не предупредив, сбежал. В прочем, это на него похоже… — с горестью и какой-то обидой смял слова красноглазый.       — Но может он просто решил пройтись… на всю ночь… в чужом и пугающем его городе… в котором его хватает паника… — затихая с каждой фразой, продолжал Зеницу, понимая несуразность своих слов, — при этом отказавшись идти со мной… ну, да. Глупо звучит. Но, быть может, он вернется?       — Да, возможно, но ровно так же может, и нет… ох… Зеницу, у нас не так много свободного времени, нас отпустили сюда, освободив от миссии, но это не значит, что у нас его много. Я поговорил со столпами, да. Попросил помощи у одного, и ее подопечные сейчас выполняют наши обязанности, но… и у этого есть лимит… — он тяжело выдохнул, немного ссутулившись.       — Да, но…       — Время-то жмет, и если бы у нас был повод ждать его еще день! Хоть уверенность в том, что он придет! — горячо вылилось из него, нисходя на шепот.       — Но… А, в прочем, ты прав, но мы так просто уйдем?       — Сегодня на рассвете мы должны были выдвинуться. Черт. Сейчас… Буквально через два часа взойдет солнце и что! Его капризы дорого нам обходятся… гибнут простые люди… — черствея в голосе, закончил Камадо. Хоть голос его холодел, он метался в решении, выжидая последнего слова всё-таки от Зеницу, несмотря на то, что все решения принимал в итоге он сам. Повисла вязкая пауза и Зеницу робко спросил:       — Так мы уходим без него?       Камадо замолчал и тяжело выдохнул, пытаясь сдержать нарастающее внутри негодование, а нисколько не помогающий Зеницу подливал масло в огонь. И, отмахнувшись руками, он сказал.       — Ладно… бог с ним, — и вышел из комнаты. Тамае и Агацума переглянулись, и Зеницу поспешил за Камадо.       — Так что делать-то будем? — в спину нервно выкрикнул он.       — Подождем до рассвета. Делать нечего… я и сам хочу верить в то, что он вернётся и что это все просто недопонимание, — на ходу раздвигая седзи, сказал Камадо. Переступив порог, он подобрал раскиданные вещи и, аккуратно сложив, положил на свой футон.       — Что же произошло? — поджимая губы, тихо спросил Танджиро.       — Да не знаю я. Это ты вообще-то все время был с ним, я-то откуда могу знать? Может вы говорили с ним о чем-то накануне?       — Да нет же. Все стало вроде налаживаться… — устало выдохнул Камадо, припоминая последние дни.       — Но знаешь, вы оба себя странно вели в поместье бабочки. Я, конечно, не лезу не в свое дело, но между вами же что-то происходит. То вы деретесь до полусмерти, то снова, как ни в чем не бывало, общаетесь и… это как-то странно. Нет, Иноске в принципе странный, но тебя тоже понесло. И признаться честно, меня это пугает, вот эта его кардинальная смена настроений.       — Да, но!..       — Нет, серьезно! Может осеннее обострение, может еще что. Он же зверь там. Но если честно, мне кажется, что он ушел по какой-то причине связанной с тобой, поэтому на вопрос ответ знаешь только ты.       Камадо, нахмурившись, потупил виновато глаза, над чем-то размышляя, затягивая с ответом.       — Но уже нет поводов, — пожимая плечами, твердо выдал он. — Мы уже все решили, и сейчас стало все входить в привычное русло. Я просто не вижу какой бы то ни было причины… честно.       Танджиро с тяжестью откинулся на спину, протирая глаза, и погрузился в свои мысли. Зеницу лишь прикрыл веки, мягко помотав головой.       Все возвращалось на круги своя и начало идти своим чередом, да были странные моменты и иногда возникающее меж ними напряжение, но не больше. В голову сразу же пришел тот испуганный взгляд возле лепешечной. Мимолетно, но что-то изменилось. В самом Иноске, в его поведении. Это были какие-то незначительные детали, на которые так сразу и не обратишь внимания, если смотреть на все в целом, но едва напрягши память, таких засечек всплывало море, они терялись в его криках, забывались в глупых поступках, но они были.       Просто Танджиро, поглощённый мыслями о Незуко, не замечал их, или делал вид, что не замечал, стараясь скорее переключиться и забыть. Хашибира будто смотрел по-другому, не так как раньше — резво от скуки впиваясь глазами, его поступки стали более сдержанными, будто потеряли свою неосмысленную легкость. В его поведении стала чувствоваться неловкость, скованность и неуверенность, что заражала атмосферу. На самом деле Танджиро не то что бы ни замечал мелких сучков, вспарывающих их идиллию — конечно, он видел и изменения и странное необъяснимое поведение, но просто убеждал себя мыслью о том, что это не его дело, что ему не стоит вмешиваться, потому что от этого становилось только хуже. Во всяком случае, с Иноске. Камадо не хотел видеть проблемы и назревавшие конфликты, старался сгладить углы и обходить мелкие, как ему казалось, неприятности в их маленьком тесном кругу, что стал оплотом надежды и последним местом, где можно было свободно выдохнуть и хоть на миг забыть обо всем и побыть безответственным подростком, пусть и на мгновение. Не истребителем, что готов принести себя в жертву, ежедневно проливая литры крови, не тем, кто вершит правосудие, не учеником, на которого возлагаются надежды, не предметом охоты в игре в кошки-мышки с Музаном, и не ответственным, вечно готовым на жертву братом, на чьих плечах всегда весит непосильная ноша — а человеком, ребенком, глупым подростком, забывшим о том, что жизнь его беспросветно темна, и в ней с каждым днем крупицы света будут только меркнуть, вскрывая кишащие желчью и горем кроткие закоулки его судьбы.        В их маленькой уютной семье ему не хотелось слышать о проблемах, о боли и горьких слезах, что и так лились реками с каждого встречного, как и последние предсмертные крики. У каждого была личная трагедия, история, выбивающая дух, у каждого нестерпимая боль и неизлечимое сердце и все это высасывало из него силы, он переживал их трагедии и разделял боль, впитывая отчаянье и скорбь. И потому хотелось забыться в пространстве и времени, затеряться среди гостиничных комнат и спрятаться за мнимой глупостью, забыть об обязанностях и всей грязи мира, в котором ему посчастливилось жить.       С детства он был лишен привилегии каприз и истерик, родившись первым, ему досталась доля старшего брата и чины защитника и спасителя, на него повесили заботу о младших, пускай не открыто, ненавязчиво, но ловко забирая ребяческое глупое детство, обременяя заботами взрослого мира. Он не должен плакать, не может эгоистично требовать, изматывать нервы родителям, капризничать или баловаться, за него это делали младшие, за которыми он так бдительно, отдавая сердце и душу, должен следить и любить, позабыв о собственных желаниях и прихотях. И даже сейчас спустя столько времени ничего не меняется, на его плечи продолжает грузиться ответственность, а в спину предательски продолжает бить судьба, не щадя своими поворотами и ехидствами. Единственное, что ему остается, прогнувшись под ведущую линию жизни, позабыть о себе и комфорте и отчаянно бороться! Биться за жизнь и за хрупкую цель, которая стала последним смыслом и маяком в отведенном ему на существование времени.       Каждый день он наступает себе на горло, каждый божий день видит алеющие разводы, струями стекающие с холодной и безразличной как лед стали клинка, который стертыми до мяса мозолистыми ладоням он должен вытирать от еще идущий паром крови, каждый раз скрывая глубоко в себе горькую скорбь и искреннею ревущую жалость и боль. Его эмпатия — его слабость, что каждый раз душит в нем человека во время боя, каждый глухой крик сорванного горла эхом навсегда остается в его сердце, мучая по ночам ядовитыми воспоминаниями, закрадывающимися в кошмары, заставляя в ледяном поту вскакивать посреди глухой морозной ночи.        Игнорировать проблему он больше не мог. Иноске стал избегать прямого телесного контакта, когда раньше он буквально набрасывался на спину, упирался лоб в лоб, не чувствуя в этом чего-то странного, хватал за руки, тыкал пальцами, иногда щипался, но сейчас сам же просил отойти, не трогать, не приближаться — может не вслух, не словами, но мелко проскальзывающими невербальными знаками, что так ярко отмечал Камадо, вновь прокручивая ситуации в голове. И в то же время по ночам он часто просыпался от онемевающей руки и теплого тела под боком прижавшееся к ней. Иноске цеплялся в руку, будто древесный зверь в ветку, что была последним шансом спасения. Он властно впивался широкими ладонями, жадно прижимая к себе, зарываясь носом в задравшиеся складки кимоно. Под утро он отпускал ноющую руку, раскидываясь звездочкой, и продолжал мирно спать. В этом не было ничего зазорного, так бывало и с Зеницу, но реже, часто он такими ночами долго плакал во сне, ища в телесной теплоте утешенье. Камадо часто слышал его всхлипы по ночам, когда его самого одолевала бессонница, но смиренно терпя, он закрывал глаза, зарывался в подушку в ожидании рассвета. С их жизнью и работёнкой у каждого рано или поздно начнут сдавать нервы и беспокойной сон и говор — только верхушка айсберга, коронующая их проблемы.       Время медленно шло, вязко замедляясь в пространстве. Дел не было, обсуждать нечего — все ждали. И от этого ход стрелок замедлялся, как назло растягивая мгновения. Незуко лежа у Танджиро на коленях и играла с его ладонью, раздвигая грубые шершавые пальцы, загибала, ощупывая суставы и вены, тыкала когтями в твердоватые подушечки на кончиках пальцев, будто проверяя их прочность и, любуясь, восхищалась таким странным строением. Мягко, ласково, играючи прижимала ладони к лицу, мило и искристо улыбаясь.       Зеницу, раскинувшись, валялся на футоне, бесцельно смотря в потолок. За окном рассвело, и понемногу едва заснувший город вновь запустил свой механизм, на улице стоял лёгкий туман, из некоторых домов уже шел дым, издалека слышались удары молотков о наковальни, разносившиеся эхом по тихим светлым улицам. Где-то уже слышались детские визги и споры, а на рынке тихо суетились торговцы, расставляя новый товар.       Все и каждый почти убедились в том, что ждать бессмысленно, но почему-то, продолжая на что-то надеяться, согревали надежду, что с каждой минутой истлевала на глазах. Вот уже Незуко спряталась от опалявшего верхушки домов солнца, свернулась комочком за спиной брата, прячась в его тени, хоть и свет почти не проникал в закрытые седзи и лишь размыто освещал едва сомкнувших глаза путников. Зеницу почти задремал, уморённый утренней прохладой и свежими трелями птиц. Танджиро, сотни раз перемывая последние дни в голове, все пытался понять и осмыслить поступок и хоть как-то обосновать для себя, но голова начала закипать от долгих раздумий. А уверенность с каждым часом гасла.       Танджиро, устав от ожидания и постоянного перевирания собственных воспоминаний, вышел во двор. Дом затих, демоны спрятались, Зеницу заснул, и в деревянных стенах воцарилась гробовая тишина. Блуждая по едва освещаемым коридорам, он вышел на террасу. Шаги его были тяжелыми и громкими, а аккуратно уложенные половицы скрипели под ступнями. Солнце уже дошло до зенита и осевшая роса в саду начала испаряться, природа, несмотря на скудное ее проявление на окраине города, дышала. Садясь на крыльцо, он поставил на колени локти и, подперев лицо руками, стал пристально всматриваться во вход, будто гипнотизируя безмятежную, непроглядную поверхность. Иногда переводил уставшие и покрасневшие глаза на изящные ветви каких-то кустарников, рассматривая их чернеющую кору и желтеющие листья. Этот день было холоднее, чем вчерашний, стала чувствоваться легкая, еще совсем незаметная прохлада, ветер огрубел.       Спустя еще минут тридцать, за забором послышалось тихое шарканье подошвы о мелкий пыльный щебень, нарастающий с каждой секундой. Пару раз нос Камадо дернулся, узнавая запах, он подскочил, несмотря на усталость. Каждый шаг отдавался легким эхом от стен за забором. Сжав губы, Танджиро напрягся, уже накидывая в голове то, что скажет при долгожданной и в тоже время нежеланной встрече. В сад влетел Иноске без криков, без визга, и, заметив в тени фигуру Камадо, замер, едва заметно сконфузившись. Он помялся, страшась сделать хоть шаг, и в смятении поджал широко раскинутые руки. По спине побежал холодный пот, пальцы едва заметно дернулись под пристальным и будто осуждающим взглядом Камадо. Неужели о его поступке узнали? Но как? Кто-то видел, услышал? Или сам Камадо не спал? Бред!       Но даже это уже не смогло поменять настроя, пусть он узнал, да пусть знает! Потому что-то, что он собирается сделать сейчас, должно окончательно и бесповоротно разочаровать его.       Сердце быстро забилось, пульс лихорадочно застучал по ушам. И вдруг он резко сорвался с места, уверенно направившись прямо на Танджиро, пытаясь доказать себе и ему свою невозмутимость. Собирая всю мнимую уверенность, он показательно театрально прошел до настроя. И едва он поднялся на террасу, едва заступил как нахмуренный и серьезный парень сдержанно и сухо спросил:       — Ты где был?       На что Хашибира, ничего не ответив, сделал еще пару широких шагов, приближаясь неуместно близко. Он замер перед Камадо так, что меж вздернутым человеческим носом и розовым волосатым рылом колебались несколько сантиметров. Камадо попятился назад, делая несколько маленьких шажков, неопределенно смотря на лохматый мех шкуры. Иноске, со стороны, кажется даже и не думал отвечать. Брови Камадо еще сильнее нахмурились, он глубоко вдохнул, поджимая губы, выждал несколько долгих секунд.       Уставая в нарастающей тишине, он не выдержал и начал:       — Может, хоть что-то скажешь? — черство начал он. — Иноске, сколько можно? Почему ты уходишь, никого не предупреждая? А если бы мы ушли? Если бы не остались ждать? Почему мы вообще должны ждать тебя? Ты даже ни слова не сказал, не предупредил, что уходишь! Имей хоть какую-то ответственность! Хотел уйти — так сказал бы хотя бы кому-то! Если тебе невыносимо здесь находиться — так скажи! Поговори об этом! Нужно говорить, чтоб тебя поняли, я не залезу к тебе в голову и не пойму! Так будь добр, скажи же уже хоть что-то! — сорвавшись на излишние эмоции, крикнул Камадо.       Контролировать себя становилось все труднее, но он хотел хоть как-то повлиять на поведение друга, хоть как-то наказать. Гневно сведенные брови дрогнули, он зажал дрогнувшую губу, но в его строгой гримасе все равно появились проплешины неуверенности.       — Ну же!       Но кабанье рыло не дрогнуло, сжатые кулаки и мощное тело были неподвижны, Иноске молчал, и, казалось, даже не думал отвечать, всем своим видом будто отрицая виновность. Читать его по телу, что сейчас так тщательно контролировалось, было просто бесполезно, потому что, чтоб понять его мысли и чувства нужно было избавиться от маски. Лицо было единственным проводником в его мысли, именно оно всегда было меньше подвластно контролю из-за привычки носить маску, что всегда делала всю работу, оказывая медвежью услугу, не приучая надевать выученные гримасы и прятать искренние эмоции.       — Эй, Иноске, так скажи же хоть что-то в свое оправдание! — не выдерживая тишины, окликнул Камадо.       В саду все так же дробно свистели мелкие птицы, а по округе раздавались тяжелые металлические звуки, мягко расплываясь эхом по районам.       Внезапно Иноске зашевелился и разжал кулаки, будто снимая предохранитель и неуязвимую оболочку. Медленно мелко задрожавшими руками он потянулся к меху. В руках его совершенно не было силы, сомневаясь в решении и, казалось, метаясь и не решаясь на выбор, он резко, мелко одергивал пальцы, но переборов себя, схватился за шкуру, едва сжимая мех, стащил ее с взъерошенный горячей головы. И в тот же миг, только его взгляд увидел свет, он впился безумными, едкими глазами, которые прежде прятала шкура. Камадо удивленно поежился, будучи застанным врасплох, и в зеленых глазах в глубине зрачков, почудилось ему на миг, будто полыхнуло нечто отчаянное и безумное. Потный мокрый лоб, прилипающие к лицу волосы, краснеющие, слегка оттопыренные уши и до крови искусанные губы сразу украли внимание, заставляя жадно рассматривать лицо, опьянено радуясь раскрытым картам и исчезнувшей меж ними непробиваемой стены. Но разум сразу кольнуло кислой иглой, Иноске выглядел, будто перепуганный провинившийся мальчишка, которого поймали за руки на уличной краже. Так потерянно вперившись глазами смотрел он в того кто сейчас вершил его судьбу.       Неуверенно теряя всякий гордый вид, едва естественно пригибая спину, он сделал пару шагов навстречу Камадо, буквально опаляя его дыханием. Танджиро отвернул голову, решив не отступать от своей позиции. Терпя странное напряжение и неуютную близость, Камадо продолжал выжидать хоть каких-то слов, хоть одно оправдание или опровержение, хоть что-то!       Иноске опустил голову, нервно блуждая глазами по полу, его брови молитвенно изогнулись и, вжимая ее в плечи, он неуклюже теребил жесткую шерсть, которая цеплялась за отросшие неаккуратные ногти на грубых мозолистых пальцах. Тяжело задышав, Иноске потерял всякий контроль над собой и телом, пульс, барабанивший в висках, нервно поглощал все звуки, перед глазами, которые было так страшно поднять, замерцали красные и желтые круги, а пальцы противно закололо. Страх сковал напряженные до дрожи мышцы, выбивая последние здравые мысли. Он, часто моргая и пряча глаза, силился что-то сказать, но не решался выдать хоть звук. Пот крупными каплями заструился по открытой продуваемой спине.       Было страшно от того что последует за его действие, страшно от того, что он может сделать все категорически неправильно, и от реакции которую так не хотелось видеть и даже слышать. Но желания вопреки убеждениям и страхам опьянили взвинченный рассудок, цепко выхватывая контроль, устремляя действовать, чем, наконец, он смог бы выразить и вылить копящийся в нем и уже гноящиеся от отрицания эмоции и чувства. Потому что он знает! Он видел! Блуждая где-то совсем далеко по бесконечным уличным лабиринтам, он стал невольным свидетелем развернувшийся нежной сцены неизвестной пары, от которой не смог оторвать глаз. Не зная, почему и даже не ища оправданий, он жадно наблюдал, загораясь желанием повторить и опробовать, понимая, что это именно то чего он хочет.       Хашибира резко разжимает ладони, и шкура падает меж их ног, отвлекаясь, Камадо опускает глаза и в этот момент Иноске поддается вперед, неестественно изгибая шею, и впивается в сухие губы, хватая за затылок, с особой силой притягивая к себе. Ничего изысканного, он не умеючи вжался сомкнутыми губами, сильно зажмурившись до искристой боли в глазах. Но лишь доли секунды длился его окрыляющий дебют. Только опомнившись, не веря в происходящие, Камадо с ужасом отпихнул друга и отпрянул, делая несколько косых шагов. Глаза его округлились, а лицо исказил ужас, пронявший каждую мышцу. Лихорадочно попятившись назад, он побледнел, закрывая рот ладонью.       — Ты что творишь? Иноске, это не смешно! — вырвалось испуганно из груди.       Иноске, отшагнув, растерянно сжал до белеющих костяшек кулаки и, на мгновение, заглянув в испуганные оробевшие глаза, стыдливо спрятал свои и сорвался с места, и, не оглядываясь, проскользил вдоль террасы и скрылся за забором.