Коллекция-2020

      Ханамаки раздражённо отодвинул тарелку и с открытым вызовом посмотрел на двух мужчин за соседним столиком. Было от чего раздражаться. Позволив себе этим душным майским днём обед в уличном кафе, Ханамаки рассчитывал расслабиться и отдохнуть, но уж ни как не ежесекундно натыкаться на странные взгляды «соседей». Это нервировало, заставляло постоянно возвращаться мыслями к собственному внешнему виду и действиям в попытках понять, что с ним не так: то ли футболку заляпал, то ли собу неправильно съел. Обед превратился в пытку.       Но, видимо, незнакомцы, так просто от него не отстанут. В ответ на недовольство Ханамаки коротко стриженный брюнет с серьёзным лицом и миловидный блондин с родинкой на скуле и обманчиво-ласковой улыбкой поднялись со своих мест и подошли к его столику.       — Разрешите? — отодвинул стул и присел напротив Ханамаки брюнет.       И зачем спрашивать, если ответ не интересует.       — Простите за беспокойство, — изящно поклонился блондин, присаживаясь рядом.       И этот туда же. Бесит.       — Офицер полиции Савамура, — представился первый нахал и хмыкнул, поймав выразительный взгляд Ханамаки на своём «гражданском прикиде». — Последний день в отпуске, но работа отдыхать не любит, вот и…       Ханамаки вполне бы и без дальнейших пояснений обошёлся. Ничего противозаконного он не совершал, и с чем бы эти двое к нему не обратились, Ханамаки чужие проблемы не интересуют. Резкое восклицание заставило переключить внимание на блондина и в последний момент услышать, что этот милаха — частный детектив Сугавара. Забавную профессию он себе выбрал. С таким личиком ему бы хостом работать, ну или на шесте задницей вилять, а не сыском озадачиваться. А что? Ханамаки бы посмотрел, ха-ха, ещё и Матсукаву с собой прихватил.       Пошлые картинки разыгравшегося воображения вновь вырвали из реальности, поэтому Ханамаки не сразу понял, что его о чём-то спрашивают и недовольно хмурятся в ожидании реакции. Даже не потрудившись сделать вид, что хоть что-то услышал, он по-прежнему молча уставился на Савамуру и приподнял бровь.       — Я прошу вас отнестись серьёзно к вопросу. — Савамура взял паузу, как бы намекая, что Ханамаки неплохо бы представиться, но тот плевать хотел на приличия. — Дело касается вашей безопасности!       Ну, что ещё? Ханамаки скривился и вынужденно прислушался. Не замечал ли он за собой слежки? Идиотизм. Да за ним всегда следят! Ревность Матсукавы иногда переходила все границы мыслимого и немыслимого. Но этим типам совершенно не обязательно знать о возникающих между ними время от времени личных проблемах. Вот чё-о-орт! Ханамаки, не дослушав что-то настойчиво повторявшего Сугавару, резко вскочил и засобирался, грубо посоветовав разочарованным сыскарям отвалить от него или прислать официальное уведомление.       Он чуть ли не бегом отправился к остановке, оглядываясь по сторонам и паникуя всё больше и больше. Чёрт. Ведь наверняка и за сегодняшнее придётся оправдываться! Если он не видел Матсукаву, это не значит, что тот не видел его. Чёрт, чёрт. Опять ругань, выраженное колкими словами недоверие, обида и ночёвка на диване в гостиной. Сраные выблядки, сломавшие день и, как в ужасе предвкушал Ханамаки, вечер своими воплями о «безопасности»!       В состоянии безопасности Ханамаки чувствовал себя только дома в объятиях Матсукавы. Твою ма-а-ать!

***

      — Прости-прости-прости, — заскулил Ханамаки в подушку на подходе к четвёртому оргазму. Кончать уже просто нечем, а на сухую бо-о-ольно, но Матсукава беспощаден в своей злости. — Я не знаю, кто они такие, Маттсун! Поверь. — Вибратор вонзился в задницу так глубоко и резко, что стало понятно — не верит; не верит и прощать не намеревается. — Даже не разговаривал, почти сразу ушёл. Прошу-у-у, — жалкий, пораженческий стон с хрипящим выдохом. — Пожалуйста-а-а, — окончательно сдался Ханамаки и загнулся в раздирающих тело спазмах под воздействием пальцев, безжалостно выдавливающих единственную каплю спермы из задроченного члена.

***

      — Подождите, Ханамаки-сан!       Грёбаные ублюдки. И здесь его достали. Ещё и личность умудрились установить.       — Да постойте же!       Ханамаки подхватил пакеты с продуктами и широким шагом направился к дому, не оборачиваясь на сердитые окрики. Не успел. За пару метров до подъезда его схватили за локоть и грубо дёрнули.       — Не вынуждайте доставлять вас в участок, — угроза в голосе Савамуры ощутимо хлестнула по натянутым неминуемым взрывом нервам. — Поверьте, вы оттуда долго не выйдете.       — Пять минут, Ханамаки-сан, — вмешался Сугавара, преграждая ему путь к спасительной двери, — уделите нам всего лишь пять минут.       Суки. Да подавитесь. Прости, Маттсун.       — Время пошло.       Он сбросил тяжёлые пакеты на землю, сложил руки на груди и, поджав губы, уставился на Сугавару.       — Вот, посмотрите, — протянул тот небольшую стопку цветных фотографий. — Мы полагаем, что убийцей должен быть кто-то из ваших знакомых или… поклонников.       Ханамаки неверяще разглядывал трупы так похожих на него молодых парней: высоких, худощавых, с резкими скулами и тонкими губами. А ещё волосы. У всех — короткие, небрежно состриженные и выкрашенные в светло-каштановый с мягким розовым оттенком. Видно, что цвет для погибших не являлся родным, но убийца явно постарался приблизить образ к максимально реальному. К его, Ханамаки, образу. И если даже у него самогó не возникло на этот счёт сомнений, что уж говорить о полицейских ищейках!       В голове пустота, но сердце колотилось чуть ли не во рту, перекрывая доступ кислороду, который сейчас так необходим Ханамаки. Потому что искромсанные жертвы выглядели ужасно: измученно, поломано, с выражением безграничного страдания на лицах. Ханамаки неожиданно сглотнул и сорвано выдохнул. Глубокие, обнажающие плоть порезы безумным рисунком исчертили тела в каком-то… гармоничном порядке. Непонятном простым смертным, но складывающимся в удивительные символы самовыражения для Ханамаки. Такую совершенную дикость мог создать только тот, кто любит, но… Этого не может быть! Просто. Не. Может. Быть.       — Все жертвы жестоко изнасилованы, а потом один точный удар в сердце и… — Сугавара с каким-то отвращением указал на порезы-рисунки: — Вот это — посмертно.       — Вы же понимаете, Ханамаки-сан, — заговорил успокоившийся Савамура, — что мы не можем оставить без внимания ваше явное соответствие с жертвами. Необходимо установить за вами наблюдение во избежание…       — Нет, — отрезал Ханамаки, сложив фотографии и прижав их к груди. — Оставьте меня в покое.       — У вас есть хоть какие-то предположения, — предпринял ещё одну попытку Савамура, не став препятствовать Ханамаки прятать фотографии в карман, — кто…       — Ни малейших, — мотнул тот головой, подхватил пакеты и, обогнув Сугавару, заскочил в подъезд.

***

      Фотографии трупов Ханамаки расклеил вокруг зеркала, висевшего на стене напротив дивана в гостиной. Сидя на мягких подушках, он медленно скользил взглядом от одного изображения к другому. Эти своеобразные пятна смерти тревожили душу глубокой драмой, неотвратимо затягивая Ханамаки в объятия гиблого для разума отчаяния.       Что двигало Матсукавой? Неужели справиться с приступами ревности он мог только так? Ведь Ханамаки никогда не возражал, не препятствовал и бесконечно делился чувствами, преданно отдавая себя Матсукаве без остатка. А теперь… Видеть, как маниакальное в своей любви жало растерзало несчастные тела — тяжело. Пусть Ханамаки и находил в этом некое извращённое очарование, сердце всё равно кипело болью. Не к жертвам. К их с Матсукавой отношениям. Ну почему?!       Ханамаки прикрыл глаза рукой и тихо застонал. Он скорее рехнётся, чем дождётся ответов на бьющие молотом по вискам вопросы. Но сейчас остаётся только это — ждать. И Ханамаки замер, чутко прислушиваясь к окружающей обстановке, боясь пропустить момент появления долгожданного присутствия.       Он буквально кожей чувствовал, как постепенно темнеет за окном, как удушливый зной растекается пóтом, мажа солёными каплями губы, как на языке щиплет горечью вязкая слюна, как… Тело охватила дрожь. Выдох. Полутьма гостиной. В зеркале отразились палящие безумием любви глаза. Не его. Матсукавы. Пришёл? Тогда скажи, скажи, что это не ты!       Обними, жадно лизни в шею, поцелуй — убийственно сладко, как нравится обоим. Только не молчи. Ханамаки умолял любимого всем своим существом, не осознавая, что плачет. Потому что Матсукава молчал. Методично сдирая со стены снимки, он каждый из них внимательно рассматривал, разрывал на четыре части и бросал под ноги, яростно шепча: «Не то. Не то».       Остановись. Дай шанс поверить. Ханамаки протянул к нему руку, но та вдруг оказалась продолжением руки Матсукавы, с треском содрав очередную фотографию. Значит… значит, Матсукаве нужно другое? Вот эта мёртвая неподвижность, которая уж точно не позволит ни в чём усомниться? Обрывки последнего снимка упали на пол, а Матсукава, на секунду прикоснувшись к щеке Ханамаки и резанув отросшими ногтями кожу, развернулся и ушёл на кухню. Ханамаки не нужно спрашивать, зачем. Он знал. Теперь — знал.       Остриё кухонного ножа вонзилось в плечо, проткнув мышцы. Резкое давление и рывок вниз. Ханамаки закричал и упал перед зеркалом на колени, не в силах отвести взгляд от отражения Матсукавы, новым порезом уродовавшим ему второе плечо. Боль пылала гневом, разъедала кислотой, но Ханамаки не мог пошевелиться. Боль душевная оказалась сильней физической. И именно она стеклянной пылью разрушила всё то, что придуманным счастьем окружало их с Матсукавой жизнь: размеренную, по-своему прекрасную, затянутую в рамки правил и… наконец-то обретающую свободу.       Ханамаки и впрямь осознал, что свободен, и тогда… стало страшно. Он не хотел. Не хотел этой свободы! Но слетевшие оковы уже успел заметить Матсукава, отбросив нож и залепив Ханамаки хлёсткую пощёчину. Пусть так, пусть. Главное, не дать понять Матсукаве, что он поддаётся, как последнее ничтожество, не в силах справиться с реальностью. С той самой реальностью, где нет Матсукавы, нет Ханамаки, нет их любви.       Он боролся до последнего, скуля побитой собакой. Он в голос убеждал себя и Матсукаву, что всё вернётся, всё получится, ещё чуть-чуть и… Взгляды в зеркале схлестнулись, но Ханамаки видел только беспорядочно разметавшиеся по лбу чёрные пряди, мраморное, словно вылепленное скульптором, лицо и бездушные глаза с выражением бесконечного презрения и непрощения.       И внезапно он понял, что всё. Матсукава уходит.       Нет. Не-е-ет! Не уходи! Не уходи, Маттсун! Не уходи-и-и!!!       Но тот его не слышал, растворяясь в тенях и бликах, прощаясь холодом так и не развеянного неверия в его любовь. Ханамаки в приступе обрушившегося на него горя, отчаянно взвыл и со всей дури заколошматил кулаками по зеркальной поверхности, не замечая трещин, осколков и крови. Он кричал, хрипел, окончательно сорвав голос, и безостановочно целовал вмиг израненными губами то размытое туманом отражение Матсукавы, что ещё теплилось в кровавых разводах.       Оставленный Матсукавой на полу нож, словно живой, скользнул в руку.       Не уходи.

***

      — Господи, Дайчи! — Горло Сугавары, оторопело наблюдавшего за творившейся в квартире объекта дикостью, сковало ужасом. — Он безумен! Он…       — …наш клиент, — хрипло и зло выдохнул Савамура и рванул из фургона наружу. — Быстрее, Суга. Быстрее!

***

      — Люблю тебя. Больше жизни. Поверь.       Матсукаве требуется именно это? Хорошо, он докажет.       Докажет свою любовь так необходимой ему смертью.       Если успеет.