Северная кровь

      — Неужели решил уйти, не попрощавшись?       Голос Флемет был наполнен ехидства и буквально тонул в злом веселье, как мед Оли, — старого компаньона из Воронов, научившего Могуна орудовать топором на дистанции, — коварным духом опьянения. Он хотел уйти в ночь, уверенный, что ни один из зверей не сможет прервать его жизнь. Ни один, кроме ведьмы, похожей на человека. У молотильщика ещё теплилась надежда, что скорый уход не даст наложить на его шею ярмо долга. И даже время он подобрал хорошее — самый темный час ночи, когда сон крепче всего держит в сладком забытье разум. Но в случае со старой чародейкой это не прошло. Ещё раз грозно взглянув на него, Флемет лишь покачала головой.       — Не буду тебя держать. Все вы герои, такие отважные и могучие, уходите быстро и без лишних сантиментов, — старуха ненадолго замолчала, будто что вспоминая. — Морриган даже привязаться к тебе успела, — она хихикнула. — Слегка.       За спиной громко ухнула сова, громогласно разорвав едва слышимую песнь дикой ночной жизни. Крепко сжимавший трофейный Клык Могун стоял недвижимой скалой, чувствуя плавный щекочущий спуск капель пота по холодной спине. В ночи лицо Флемет теряло в огромных пятнах тени глаза и казалось, что из тьмы прожигали душу два дьявольских огня.       — Чего тебе нужно? — едва понятный голос воина проскрипел в тишине. Ломанное произношение едва не перевирало смысл вопроса, но ведьма поняла его правильно. Кривая ухмылка исказила лицо, превращая его в пугающую картину.       — Мне? Мне ничего не нужно. Я лишь присматриваю за тем, чтобы события, которым только предначертано быть, произошли. А может и не произошли. Это зависит от целого ряда вещей, которые тебе знать не надо, — она перешла на заговорщицкий шепот. — Но я могу тебе посоветовать поговорить с одним усталым путником, который будет защищать свою душу до самого конца. О-о-о, какая это будет встреча! Возможно, это даже что-нибудь да поменяет, кто знает?       Флемет захихикала, словно умалишенная, напомнив этим знакомого Могуну одного копьеносца. Особенно его странные слова, которые затем каким-то образом исполнялись, что некогда очень пугало молотильщика. Успокоившись старуха сложила руки перед собой и сделала пару пассов ладонями, будто отгоняя наскучившего ей воина. Он тихо покинул хижину и растворился в ночной стылой тьме, до конца болот ощущавший внимательный взгляд меж лопаток.       Ночью передвигаться по топям людям, не родившимся в этих краях, — настоящее самоубийство. Но Могун приноровился и запомнил наиболее выдающиеся места из-под темной глади зловонной жижи, чтобы проскочить через них без особенных трудностей. Пусть это и было опасно, но молотильщик уже давно привык к ней и особенно к хладному дыханию смерти. Во время боев ещё до присоединения к Воронам он часто ощущал какое-то подобие внимания, но особо не придавал значения. В жизни оставалось ещё столько интересных возможностей и чего ради Могуну терять дни и, возможно, недели из-за каких-то ненужных размышлений? Когда первого владельца тела заменил хронопришелец, спину порой пробирало от неизвестно как возникающего хлада после убийств. И лишь во Тьме искажения Могун понял — позади него стоит сама Смерть. Невидимая ни одному живому, она все же пугала всех их. Лишенные разума доверяли своим инстинктам и никогда не оставались рядом с ним спокойными, а люди, варлы и даже драги чувствовали ужасающий дискомфорт около него. Особенно после какого-либо страшного боя. И было от чего. Однажды помеченный его ударом противник будто становился объектом ужасающего внимания потустороннего. Каждый повторный замах топора Могуна по нему словно подхватывала Смерть в могильно холодной хватке и жизнь врага быстрее истаивала. Во время коротких и немногочисленных привалов его сторонились даже товарищи. А как не бояться Посланника Смерти*?       Вообще, Могун и Смерть уже давно завели знакомство. Впервые он убил, когда ему было только шестнадцать зим. То был воин, охранявший проезжего купца. Он уже и не помнил почему, в памяти остались лишь объятое красным светом сознание, приятная усталость и растерзанный труп, что пришлось прятать вместе с братом. И первая кровь совершенно не испугала тогда ещё безусого юнца. История отношений пришельца, захватившего тело молотильщика, и олицетворения конца началась куда позже. Тихое поверхностное дыхание сменилось громким писком аппаратуры, он и целая бригада реаниматоров долго пытались запустить сердце тяжелобольного человека... Так впервые он увидел и почувствовал Смерть. Молотильщик вздрогнул. Не стоило вспоминать её всуе.       Прохлада осенней ночи охватывала дыхание молотильщика белесым паром. Скрытые за пышной бородой щеки заалели от холода и Могун паскудно ухмыльнулся. Тело все так же хочет жить. Оно не знает и не чувствует своей близости к одушевленному концу, что когтистой хваткой сжимает его плечи, но не оставляет ни одного следа. И, наверное, лишь эта глупая жажда жизни позволила ему избежать встречи с той-что-за-спиной. Как во Тьме, так и после неё. Закрывая глаза, он каждый раз видел искаженную реальность. Взрытая земля отрывалась в воздух, словно не ведая естественные законы. Деревья, будто рыболовные крючки, как ловко отметил в начале их путешествия Айвер, безучастно стояли вычурными фигурами. Покосившиеся дома с оплавленными кривыми стенами казались пародией своего былого вида. Но важнее всего было другое. Изменившиеся. Лишь небольшая сфера золотистого света, что создавала валка, защищала Могуна и его товарищей от превращения в подобных тварей. Люди, варлы и драги — Тьма меняла всё и всех своим прикосновением. Фиолетово-черные, будто облитые чернилами и высохшие так под солнцем, фигуры существ расплывались в естественных своих формах. Кости внутри них деформировались, образуя острые углы и ровные линии, а из внутренностей вырывались склизкие противные щупальца. Впрочем, порой изменившийся человек весь становился будто единым щупальцем, напоминая змею, что решилась переодеться человеком. Мутации, что придавала Тьма, были самыми разными. Но было одно сходство — абсолютно бездушные и агрессивные глаза без тени разума в них. Ни одно животное или разумный не были столь охочими до чужой боли, как они. Неизвестно как, но в их куцых мозгах сохранялись способности, связанные с оружием и только лишь с ним. Будто все остальное растворилось в ничто...       Могун вздрогнул, когда перед ним пробежал какой-то мелкий зверек. Неприятные воспоминания непрерывной чередой всплывали в его голове, цепляясь друг за другом ассоциативными цепочками и лишь резкая тревога сорвала с глаз видения прошлого. Сердце гулко стучало в костной клетке с неприятным тянущим чувством в груди. Постучав кулаком где ныло, воин помотал головой. Разгоряченная тяжелыми думами, она приятно остыла и ощущение пульсации внутри черепа пропало. * * *       Одинокий огонек плясал на аккуратно огороженном небольшими камнями костре. На горизонте медленно росло бордовое солнце, окрашивая своим цветом глубокое синее небо. Безмятежность раннего утра ничего не нарушало. Могун недвижимо сидел на коротком пне и завороженно разглядывал постепенно угасающее пламя. Наблюдая за отчаянной борьбой хватающегося за стылый хворост оранжевого язычка огня, он долго перебирал свои старые мысли, отложенные на потом из-за храброго похода за грань Тьмы.       "Что я тут делаю? Зачем мне все это?"       И не находил ответа. Какой смысл был в его невольном появлении единственным сознанием в теле воина-наемника в агонизирующем холодном мире? Что заставило появиться его именно там? Почему именно Могун, а не, скажем, его брат-близнец Хогун или вовсе совсем другой человек? Если в старом мире, что уже порядком потерял свои цвета в памяти, он следовал чужим приказам, которым не верил, то что теперь изменилось? Если его призвание в спасении человеческих и не только жизней, то он уже сильно оплошал в этом. Молотильщик бросил страшный взгляд на свои руки. В предрассветные часы около искрящегося костерка они казались полностью в крови. Внезапно показалось, будто ладони покрыл алый камень, оттягивая их вниз. Как груз грехов тянул на дно. Или в ад. Могун с силой мотнул головой, что его косы ударились друг о друга. Он никогда не был особо религиозен. Если в первом мире множество его коллег начинали верить в Бога по прошествии долгих лет, то его приобретенный цинизм и вера в разум и науку, которыми он так гордился в юные годы, не давали ни малейшего шанса на это. Беспокойный всю жизнь, он рыскал в поисках ответов на свои вопросы, чтобы бесславно погибнуть. Воспоминания о смерти холодили кожу и сводили судорогой мышцу на скуле. Но вместо ожидаемого забвения или чего-то ещё — на Рай он точно не наработал, но и Ад не заслужил, — его ожидал холодный мир покинутых богов. Страшный темп, заданный Больверком, варлом-начальником их отряда наемников, заставил оставить на следующие дни философские размышления. Кровавые битвы отодвинули рефлексирующую часть его сознания на ту, что отвечала за наработанные навыки. И если оригинальный Могун умел только убивать, то привнесенные пришельцем способности и знания сослужили хорошую работу...       Вопросы терзали его разум сильнее бессонницы. Не замечая рождение нового дня из-за раскинувшегося на весь горизонт леса, воин бездумно глядел уже на потухшее пламя. Лишь тонкий дымок вился в воздухе, продолжая посмертную пляску огня.