Вечное Лето, том II: Бессмертные Легенды

Heavy is a crown only for weak

      Неведомая сила сжимает горло, и от нехватки воздуха едва не теряю сознание. Куинн — чем бы она ни была — подлетает ко мне, изумрудное свечение её глаз странным образом завораживает. Я могла бы решить, что ничего красивее не видела, если бы не необходимость цепляться за жизнь и полное непонимание того, чего стоит ждать в следующее же мгновение.        — Где другая половина меня? — шелестит её голос.        — Ку… Куинн, я не знаю, — хриплю из последних сил, — я не…       Горло высвобождается от невидимой хватки, когда Куинн разводит руки, заставляя весь тронный зал дрожать. Перевожу дыхание. Странно, но мне почти не страшно сейчас — если говорить о страхе за собственную жизнь. Я боюсь того, что произошло с Куинн — из-за неё самой… Если, блядь, это вообще всё ещё она.        — Где? — на этот раз её голос подобен грому, эхом отдающемуся в голове. Краем глаза вижу Укжааля — он дрожит у подножия трона, схватившись за виски.        — Это больше не твоя подруга, Андромеда! — бормочет он. — Ты должна спасаться…       Куинн легко становится на ноги около меня — поднимаю на неё глаза. Воздух вокруг неё кажется осязаемым, словно от высокой температуры. Встаю напротив, зачарованно протягивая к ней руку.        — Что ты делаешь? — изумляется Укжааль.        — Куинн, пожалуйста, — шепчу, не обращая на него внимания, — я не знаю, что происходит, но я уверена, что ты — настоящая — там, внутри… — Изумрудные белки её глаз сверкают. — Ты слышишь меня? Куинн…       Она опускает взгляд вниз, на свои руки.        — Кто это? — спрашивает она, и в её сюрреалистичном голосе, похожем на затихающие в горной долине отзвуки грома, слышится недоумение.        — Беги, глупая! — вновь кричит Укжааль.        — Нет! — резко произношу я. — Нет, я не оставлю тебя, Куинн! Не оставлю!       Хочется верить, что она услышит, если я продолжу с ней говорить, что мои слова дойдут до её сознания, до неё настоящей. Делаю полшага к ней — и кончики моих пальцев дотягиваются до её мягкой щеки.       С глухим стуком Сердце острова падает на пол.       Она замирает. Её сверкающие глаза встречаются с моими — и вдруг она моргает, и сияние исчезает вместе с порывами горячего ветра, окутывавшего её тело до того.        — Мари?..       Она заваливается вперёд, и я ловлю её, чтобы не позволить упасть.        — Куинн, что… как ты? — растерянно спрашиваю я, пока она пытается устоять на дрожащих ногах. Её пальцы вцепляются в мои плечи, и это помогает ей удержать равновесие. Она с трудом поднимает голову — глаза у неё привычно аквамариновые; я почти готова расплакаться от облегчения.        — Что произошло? — слабым голосом спрашивает Куинн.        — Ты не помнишь? — закусываю губу, судорожно размышляя, стоит ли говорить ей всю правду о произошедшем.        — Мы сидели снаружи и разговаривали, — шепчет Куинни, — дальше… Ничего. — Она оглядывается вокруг, сбитая с толку. — Как я попала сюда?..        — Ты… Ты отключилась. Впала в кому. Мишель сказала, что это последняя стадия твоей болезни и что осталось совсем немного времени…        — И почему я жива? — с недоверием спрашивает Куинн.        — Мы не… Ох. — Набираю в лёгкие побольше воздуха и стараюсь говорить беззаботно. — Мы не могли просто так сдаться, ты же понимаешь? Так что мы напились какого-то галлюциногена и отправились на экскурсию через пространство и время.        — Прости, что?        — Это долгая история, — отмахиваюсь я. — Но мы нашли вот это, — указываю на Сердце острова под нашими ногами. — Это… Единственное, что могло тебя спасти. Укжааль взял эту штуку и… Что-то сделал, а потом… — осекаюсь, не зная, что и сказать и как описать то, что произошло с Куинн после.        — Вы вернули меня к жизни, — тихонько бормочет Куинн. — Я… Сколько времени у меня осталось теперь?        — Этот вопрос более не актуален, — к нам подходит, хромая и всё ещё немного вздрагивая, Укжааль. — Болезнь ушла.        — Ушла?..        — Словно опадает с дерева засохший лист по осени, — торжественно кивает Укжааль. — Ты исцелена, Delphinius.       И Куинн крепко обнимает меня с такой неожиданной силой, что мои многострадальные рёбра сейчас, кажется, треснут.        — Исцелена? — повторяет она с лучезарной улыбкой. — Я даже не знаю… Я не представляю… Как мне благодарить всех вас? Я… Я…        — То, что ты вернулась к жизни — лучшая благодарность, — устало улыбаюсь. — Ты не можешь даже вообразить, как мы все волновались.        — Да, Катализирующие, воистину вы — единое целое, — качает головой Укжааль с таким видом, словно его это даже немного расстраивает.        — Что же, теперь нет повода волноваться обо мне! — Куинн выпускает меня из объятий, отступает на шаг и кружится вокруг своей оси.       Поджимаю губы. На самом-то деле, повод есть, и это действительно странно и страшно сообщать ей об этом, но… Боги, перестану ли я когда-нибудь лгать? Может быть, время говорить правду настало прямо сейчас?        — Куинн, по поводу «нет повода волноваться», — осторожно говорю я, и она замирает в своём кружении и застывает, как изваяние. Укжааль — вижу краем глаза — прижимает палец к губам, словно предупреждая, чтобы я и не думала раскрывать рта.        — Хм, возможно, тебе не стоит беспокоить её такими вещами, когда ей всё ещё нужен отдых, Андромеда?       Качаю головой.        — Какими вещами? — тихо спрашивает Куинн.        — Когда я вошла в зал, — вздохнув, тщательно подбираю слова, — ты была… Ты уже очнулась, но ты не была… собой.        — В каком это смысле?        — Ты… Говорила таким грудным голосом и произносила всякие странные вещи про «другую половину тебя», и… и ты… м-м… летала.        — Я что?       Хмурюсь, понимая, что выбрала всё-таки неправильный момент для того, чтобы начинать говорить правду. Твою мать, Марикета, всё, сука, как всегда. Ну что уж тут — назвался груздем, так будь сраным груздем.        — Казалось, что ты как будто бы одержима, — заканчиваю я. Куинн погружается в молчание, закусывает губы, запускает ладонь в волосы. Она выглядит совершенно отрешённой и потерянной, и я добавляю: — Прости, что вывалила это всё на тебя сейчас, когда мы должны бы праздновать твоё выздоровление, но я… Я думаю… Ты должна знать.       Лгунья, лгунья, ЛГУНЬЯ, это хуже всего. Ведь я говорю это вовсе не потому, что Куинн заслуживает правды — я говорю это только для того, чтобы облегчить совесть, и без того отягчённую слишком большим количеством тайн. Но я не могу, просто не могу сказать ничего большего — видение про Куинн сбылось. Да, она не умерла, но всё ведь было в точности, как после прикосновения к идолу. И хотя эту ситуацию получилось исправить, угроза всё ещё висит над друзьями, как дамоклов меч, и если я не найду ответы, то…       Одиннадцать.       Могил.       Помогите мне, боги.       И как сказать об этом остальным? Ребята, новая фишка — у меня видения, в которых я вижу жестокую смерть каждого из вас? О, и кажется, они сбываются? В одном из видений я похоронила каждого из вас в странной пещере, что нарисована у шамана на спине? Да едрить же это всё налево! Или ещё хоть куда-нибудь!        — Значит, не так уж я и исцелена? — произносит Куинн.        — Но ты исцелена, — возражает Укжааль. — Болезнь ушла, просто… Просто что-то заняло её место. Силы острова зачастую слишком велики, чтобы предугадать их действие…       Делаю шаг к Куинн и легко касаюсь её предплечья.        — Ты не должна беспокоиться, — чуть кривлю душой, опять-опять-опять, — мы обязательно разберёмся, что к чему, хорошо?        — Лучшее, что вы можете сделать сейчас, так это не говорить остальным из вас о том, что произошло, — ворчит Укжааль, и Куинн вдруг кивает:        — Точно. Я не думаю, что стоит их… пугать. Всё это слишком… Всего этого слишком… Но, Мари, спасибо за честность, — она снова обнимает меня — неловко отвечаю на объятие.        — Да. Конечно, — отвечаю невпопад.        — Я собираюсь прогуляться, — Куинн отходит от меня и потягивается, — мне нужен свежий воздух.        — Да, — улыбаюсь я, — иди. Встретимся где-то в Элистель, да? — подмигиваю, стараясь казаться беззаботной, а на душе скребут драные кошки. Хочется ударить себя побольнее, потому что я заслужила этого — за постоянную ложь и несвоевременную правду, за всё сделанное и несделанное, за то, что меня наверняка теперь возненавидят за всё, что я утаиваю… И мне почти хочется этой ненависти, чёрт побери!       Куинн возвращает улыбку и выходит из тронного зала, оставляя меня один на один с Укжаалем. Он присаживается на корточки, поднимая с пола Сердце острова.        — Вот какое оно, — восхищённо шепчет он, — удивительно.       Разглядываю кристалл в его руках — он больше не излучает ослепительного сияния и выглядит словно бы потускневшим и — помогите нам, боги — поломанным. Это сфера, расколотая точно напополам.       Где другая половина меня?        — Оно сверкало ярче, — стараюсь не выдать страх дрожью в голосе.        — Да, — кивает шаман, — возможно, оно так подстроилось под наше измерение? Или слишком много сил ушло на исцеление вашей подруги? Кто знает? — он протягивает сферу мне. — Ты ведь ощущаешь исходящую от него мощь?       Беру Сердце в руки и действительно вновь чувствую это — энергия, бешеная, бесконечная и необузданная, словно проходит сквозь всё тело, льётся по венам вместо крови, бьётся в груди вместо сердца, управляет каждым помыслом вместо мозга. Чувствую себя в какой-то момент такой же смертельно опасной, как Куинн всего несколько минут назад, но каким-то образом Сердце не влияет на меня так уж сильно. Словно я могу в одиночку легко обуздать его мощь, потому что я — и есть эта мощь, я — и есть Сердце, я… Я — время.        — Укжааль, — поднимаю глаза на шамана, и он вздрагивает, будто я его напугала, — я хочу понимать, почему я могу… управлять временем? В том пространстве я могла… Это было очень странно, как будто я как-то по-особенному чувствовала окружающий мир. И по дороге сюда мы натолкнулись на что-то вроде временной петли, — быстро ввожу Укжааля в курс дела. — И… В общем, никто так ничего и не заметил, но почему могла я?       Укжааль только качает головой.        — Андромеда, из преданий о Вечном о тебе известно слишком мало, — с сожалением произносит шаман, — впрочем, ненамного меньше, чем об остальных. Судя по всему, ты обладаешь какими-то способностями — насколько я знаю, ты можешь ментально общаться с Вэйрином и видеть мир его глазами, например. Даже среди ваанти этот дар чрезвычайно редок, и я не понимаю, как нечто подобное могло произойти с тобой. Но, Андромеда, ты не должна бояться.       Но как я могу? Как можно не бояться, когда у меня эти чёртовы видения, когда друзья умирают на моих глазах, когда… Когда опасаюсь саму себя? Когда не знаю, какую страшную вещь предстоит увидеть в следующий раз, когда окажусь в плену галлюцинаций? Когда вру из-за своих страхов — ежедневно, ежечасно, оправдывая саму себя, но продолжаю врать? Качаю головой, стараясь отогнать панику.        — Половина, — киваю на Сердце в руке, — оно расколото напополам.        — Если это лишь фрагмент, — бормочет Укжааль, явно не осознавший, куда я клоню, — то представь себе, какой силой обладает оно в целом виде!        — Укжааль, что это было на самом деле? С Куинн. Я должна была сказать ей правду, но… Только снова напугала её.        — Я понимаю, почему ты не смогла промолчать, — на самом деле я в этом сомневаюсь, — просто я полагал, что ей сначала нужно принять для себя этот новый виток в её жизни.        — Ты тоже не знаешь, что это было, да? — криво усмехаюсь.        — Не знаю, — признаёт Укжааль. Не утешает. — Исцелив твою подругу, Сердце наполнило её своей энергией, — рассуждает шаман. — Возможно, какая-то часть духа самого острова теперь обитает в ней.        — Хочешь сказать, что Куинн управлял дух острова? — ошеломлённо переспрашиваю я.        — Не управлял, — качает головой он, — он поселился в ней. Словно… некий пассажир.        — Словно паразит! — всплескиваю руками. — Господи боже, что мы наделали… Укжааль, насколько она в безопасности? Будет ли она в порядке? Или эта… штука… снова может получить над ней контроль?        — Я не знаю, — в отчаянии отвечает Укжааль, — нигде в древних манускриптах не сказано, чтобы кто-то использовал Сердце подобным образом. До чего замечательная вышла история! — он выглядит, действительно, совершенно счастливым, и я закатываю глаза. — Возможно, это ключ к открытию сил острова…        — Меня это мало интересует, — злюсь я, — я просто хочу знать, угрожает ли что-то моей подруге!        — Прости, Андромеда, но у меня нет ответов, которые ты ищешь, — пожимает плечами Укжааль, — и ни у кого их нет. Одно могу сказать тебе: вы обе, ты и твоя подруга, получили самый ценный дар. Время. Но ты должна знать, что каждый дар имеет свою цену.       С этими словами Укжааль отворачивается и начинает наводить порядок в тронном зале — очевидно, готовить его к завтрашней коронации Вэйрина. Вновь качаю головой и выхожу из помещения. На площадке у тронного зала собрались все, окружив Куинн. Присоединяюсь к ним, хотя чувствую, что валюсь с ног от усталости. Радж неожиданно подхватывает меня на руки.        — Мы это сделали! На самом деле сделали! — восторженно кричит он, прежде чем поставить меня на пол.        — Только и нужно было, что немного попутешествовать по пространству и времени, — усмехается Диего.        — Когда мы вернёмся домой, я собираюсь сделать публикацию в медицинском журнале, — сообщает Мишель, — это же просто изумительно!        — Вылечить синдром Роттердама за час? — улыбается Алистер. — Посмотрел бы я, как с этой задачкой справился мой отец!        — Я так рада, что ты в порядке, — всхлипывает Грейс, не выпуская Куинн из объятий.        — Спасибо, — бормочет Куинни, — я… простите, что напугала всех.       Откуда-то рядом вырастает Вэйрин, как раз когда я планирую возразить Куинн по поводу её неуместных извинений.        — Мы приготовили для вас ночлег, — сообщает он, — уровнем ниже. Все наверняка устали, и теперь я хотел бы, чтобы вы по-настоящему воспользовались нашим гостеприимством. Я, а значит, и мои люди, сочтём за честь, если вы поприсутствуете завтра на похоронах моей матушки и моей коронации. А для этого вы должны хорошенько отдохнуть.       Благодарно киваю: это был очень долгий день.       Вэйрин провожает нас к нескольким хижинам на нижнем уровне. Не представляю себе, что за уклад жизни у ваанти — обязательно нужно будет расспросить об этом Диего, — но хижины действительно довольно забавны. В них по три комнаты, каждая из которых отделена от небольшого общего зала аркой с плетёными занавесями. В облюбованном мной домике на столе в общем зале просто целая куча всякой еды. Даже не представляла себе, что настолько голодна, пока не увидела всего этого изобилия. Судя по восторженным восклицаниям из соседних строений, плотный поздний ужин ожидает всех моих друзей. И слава богам, потому что от одной мысли о перспективе жевать пеммикан с души воротит.       После ужина мы разбредаемся по комнатам. Джейк, разумеется, ни на шаг от меня не отходит, так что я прекрасно знаю, что одна этой ночью спать не буду. Даром что в домике с нами ещё Зара и Радж, причём Зара — прямо через стенку.        — Если вы, — указывая на нас двоих, ворчит Зара перед тем, как скрыться за занавеской, — вздумаете трахаться в такой близости от меня, я стащу, Марикета, кинжал, что подарила тебе Серакса, и нахуй вас прирежу. А ты, — она поворачивается к Раджу, — даже не вздумай храпеть!       Только усмехаюсь, заходя в альков за аркой. Комната совсем маленькая — тут кровать, наверняка рассчитанная на одного, но из-за габаритов ваанти вполне себе вместительная. Подушки выглядят так соблазнительно, что едва нахожу в себе силы раздеться. Благо традиционные одежды ваанти реально снимаются очень легко. Плетёное постельное бельё оказывается неожиданно мягким, и, когда Джейк обнимает меня, ложась рядом — чёрт, действительно быстро привыкаю к тому, что он спит со мной, — я наконец-то чувствую себя в безопасности. Временно, разумеется, потому что завтра утром все тревоги о Куинн и моих видениях снова накроют с головой.        — Расскажешь? — шепчет Джейк, покрывая мои щёки лёгкими поцелуями. Его щетина слегка колется. Обвиваюсь вокруг него, закидывая ногу и руки, — блин, так хочется быть ближе, раствориться в нём, стать единым целым — не физически, а, скорее, прикоснуться к его душе своей. Так сильно, так больно — это опять моё клятое сердце напоминает, что я люблю его, люблю-люблю-люблю Джейка Маккензи, и это почти раскалывает на части.       — Не сегодня, — качаю головой, насколько это возможно в нашем положении. — После. Дай мне немного времени.       Хочу рассказать ему всё — или почти всё, — но просто не могу сейчас даже думать о том, что, возможно, придётся снова лгать. А я так не хочу лгать — и ему, и всем остальным, — но я слишком погрязла в собственных недомолвках.        — Тогда спи, — соглашается Джейк и целует меня определённым, не располагающим ко сну, образом. Отвечаю помимо воли — прижимаясь ближе, позволяя своим рукам скользить по его широкой спине, пытаясь обнять ещё крепче, когда…        — Я, блядь, сказала, что прирежу? Я же слышу, как вы сосётесь!       Хихикаю, утыкаясь в плечо Джейка.        — Доброй ночи, Зара! — громко говорю я и ещё раз — теперь уже абсолютно невинно — целую Джейка. — Сладких снов, Арагорн.       Поворачиваюсь к нему спиной, и он крепко меня обнимает. Чувствую лопатками его грудную клетку, и от жара его кожи морит окончательно. Перед тем, как уснуть, слышу только шёпот над ухом:        — Рядом с тобой — только такие, Принцесса.       Снова стою, покрытая засохшей кровью, в пещере у основания вулкана; ноги по щиколотку вязнут во влажной рыхлой земле, под ногтями — грязь, в ладонях — занозы. Тело бьёт мелкой дрожью, в голове — кавардак. В полумраке пещеры могилы передо мной безымянны, а я точно знаю, где чья, и от этого хочется рвать на себе волосы — но я остаюсь неподвижной. Одна часть меня готова впасть в истерику и кататься по земле, крича и раздирая когтями себе грудную клетку, чтобы избавиться от холодной — сжигающей — пустоты, чтобы скатиться в инстинкты, озвереть окончательно, уничтожить каждого, кто ответственен за это, и себя — в первую очередь; забыться, потеряться в животной природе, утратить человеческое — эту боль, — не хочу, не стану больше чувствовать её, если позволю себе поддаться порыву… Но другая часть — сильнее. Она ненавидит. Эта ненависть растекается холодом по венам, замораживает всё остальное, оставляет после себя кусочки льда на коже и под ней, выжигает другие чувства. Удерживает на месте, заставляя пялиться на могилы друзей пустым взглядом, и даже не позволяет думать о чём-либо — кроме неё, ненависти.       К себе.       Куртка Джейка привычно пахнет дымом — странно и страшно ощущать это, когда он сам на глубине шести футов под землей, прямо передо мной. Рядом со всеми остальными, кого я знала и любила — рядом с Диего, который уж точно не заслужил подобной участи.       Как и никто из моих друзей. Скольжу взглядом по могилам слева направо. Радж, Шон, Крэйг, Куинн, Зара, Мишель, Эстелла, Грейс, Алистер.       Почему они все мертвы? Почему не я? Почему, почему, почему…       Помимо воли рука поднимается к груди — пальцы перебирают цепочку с жетонами Джейка. Вцепляюсь ногтями в кожу под впадинкой между ключицами — плотину прорывает. Дорожки слёз льются по стянутому коркой грязи и крови лицу. Кажется, не плакала так давно, хотя знаю, что это не так — слёзы не приносят желанного облегчения, от них только хуже — задыхаюсь и хочу задыхаться, нет, не так — задохнулась уже, когда землей забрасывала тела самых близких людей, и земля проникала в лёгкие, словно это меня хоронили, закапывали заживо. И я пошла бы на такую смерть тысячу раз за каждого из них, а вместо этого… Вместо этого сердце почему-то продолжает биться, хотя я не чувствую себя живой.       Пальцы на груди сжимаются сильнее — наверное, до синяков, но какая разница? Это неважно. Теперь уже всё неважно…        — Марикета!       Кто-то трясёт меня за плечи, и я открываю глаза — их застилают слёзы, сфокусировать зрение в предрассветном полумраке хижины удаётся не сразу. Это Джейк, он жив, я никого не хоронила, так ведь?        — Марикета, — настойчиво повторяет Джейк, — расцепи пальцы, пожалуйста.       Голос у него такой спокойный, словно он просто уговаривает неразумного ребёнка отпустить кошечкин хвостик в десятый раз за день. От удивления смысл его слов даже не сразу до меня доходит — пока не чувствую саднящую боль чуть ниже шеи. Моя рука впивается в кожу под ключицами с такой силой, что даже в полутьме костяшки пальцев кажутся белоснежными. Издаю изумлённый стон и разжимаю ладонь. Джейк цокает языком.        — Пойдём-ка на воздух, — вздыхает он, натягивая брюки и набрасывая мне на плечи свою куртку. Длинную, прикрывающую бёдра до середины, пахнущую дымом и его кожей, прямо как во сне — опять начинаю реветь, а может, и вовсе не прекращала.       Джейк тянет меня наружу почти силой. Прохладный ночной воздух целует босые ноги; инстинктивно укутываюсь в его куртку поплотнее — и всё-таки меня бьёт крупная, неестественная дрожь. Джейк встряхивает мои плечи сильно, один раз, другой, третий — пока ко мне не возвращается способность стоять ровно без посторонней помощи.        — Что происходит, Марикета? — Третий раз за пару минут зовёт по имени. Дурной знак — он настроен серьёзно. Качаю головой. — Не прокатит. Рассказывай. Марикета. Ты рыдаешь во сне так, что я удивлён, как к нам не сбежалась вся деревня, оставляешь на себе синяки, я еле разбудил тебя. Так что не тряси головой — я должен знать, что с тобой, нахрен, происходит!       Вытираю слёзы с щёк дрожащими руками. Открываю рот — и закрываю снова, не знаю, с чего начать. Потом ещё раз. Нет, я просто не могу рассказать ему всего. Ему… Кому бы то ни было ещё… Пока не пойму, как предотвратить эти жуткие события из видений.       Поэтому, собравшись с духом, просто рассказываю Джейку о своём сне. Это тоже больно, тоже тяжело и тоже пугает — произносить такие вещи вслух, но эта полуправда сейчас кажется спасательным кругом. Особенно когда я хотя бы частично облегчаю душу. Проще не становится, но я вдруг понимаю, что могу с этим жить и сумею справиться — решимость не допустить воплощения кошмара в жизнь крепнет.        — Это всего лишь сон, — с сомнением, словно не вполне доверяя собственным словам, произносит Джейк. — Принцесса, ты не должна так убиваться из-за каких-то дерьмовых снов, хорошо? Ничего такого не произойдёт на самом деле, ладно? Веришь? — А ты сам веришь? Хочу спросить, но только киваю. Будто действительно верю. Ещё одна ложь. — А теперь пойдём ещё немного поспим, — он прижимает меня к себе; упиваюсь запахом его кожи, наполняющим от ноздрей до кончиков пальцев, таким успокаивающим и возбуждающим одновременно. Позволяю Джейку отвести меня обратно в комнату, раздеть и уложить на постель — глаза слегка саднит от выплаканных слёз, а синяки на груди ноют. Джейк склоняется надо мной и целует каждый из них — осторожно, мягко, и даже кажется, что боли становится меньше. Он прижимает меня к себе — цепляюсь за него, как утопающий за соломинку. Ресницы слипаются от соли, и я как-то очень быстро засыпаю, когда он шепчет на ухо: — Не думай, что я купился на твои сказки, Марикета. Может быть, я и уважаю чужие тайны, но ты расскажешь мне все до единой.       Даже не уверена, что это не снится, потому что слова эхом отдаются на самом краю сознания.       

* * *

             Спустя ещё какое-то время меня будят лёгкие касания губ к плечу; когда я просыпаюсь, все ночные события кажутся далёкими и произошедшими с кем-то другим. Джейк по-прежнему держит меня в объятиях, зарываясь ладонью в мои волосы, и в эту минуту так хорошо, тепло, уютно и безопасно, что я действительно начинаю верить в то, что сумею со всем справиться.        — Нам пора вставать, — шепчет он, его дыхание обжигает кожу, и вставать совершенно не хочется, Джейку, по всей видимости, тоже, — правда, пора. Как только у меня появится возможность провести с тобой в постели весь день, я тут же ей воспользуюсь.        — Ловлю на слове, — с сожалением выбираюсь из его рук и встаю с постели. Грудь немного саднит, и это напоминает про дурной сон, но я отбрасываю эти напоминания — нужно думать о более насущных проблемах. Завязывая юбку ваанти на бёдрах, размышляю о предстоящих похоронах и коронации — а ещё о том, что нам делать дальше. И ничего путного в голову не приходит.       Когда я выхожу на залитую солнцем платформу в Элистель, выясняется, что практически все уже готовы стать свидетелем предстоящих событий. Буквально десять минут отделяют нас от того момента, когда из хижины выходит припозднившаяся — как обычно — Мишель, и за нами поднимается Серакса. Честное слово, полагаю, что у Сераксы должны быть дела поважнее, чем быть нашим эскортом, но, наверное, мы должны считать это большой честью.       Или не должны. Правда, не имею ни малейшего понятия.       Вниз мы спускаемся в молчании. Это, на самом деле, полнейшее дерьмо — необходимость присутствовать на похоронах вождя ваанти. То есть, конечно, да — я ценю жертву Симаэдры, сочувствую утрате Вэйрина, но… Дикость какая-то. Просто дикость.       И ощущение неправильности происходящего накатывает ещё сильнее от того, что это утро — такое жаркое и солнечное, всё это так не вяжется со словом «смерть» — только следы вчерашних разрушений напоминают, что произошло нечто непоправимое.       На пляже в маленькой бухте у Элистель собрались все обитатели деревни. Удивляюсь мимоходом тому, как же их всё-таки много. Разумеется, когда мы решили с ними бороться, у нас не было ни единого шанса. Помилуйте, боги, кажется, это было целую вечность назад.       Или, блин, так и было?       Сумбур в голове не проходит, даже когда вижу у кромки воды лодку с телом Симаэдры. Она обряжена в длинное платье, а грудь затянута в янтарный нагрудник — королева и воин, наверное, они хотели показать именно это. Как странно. Длинные тёмно-рыжие волосы Симаэдры заплетены в косы, уложенные короной. Бледная кожа кажется точно такой же, как при жизни — словно она сейчас распахнёт свои изумительные глаза и обведёт властным взором всех присутствующих. Ну и бред — я ведь никогда не видела Симаэдру спящей, откуда эта тупая мысль только взялась?       Толпа у лодки кажется разрозненной, пока из неё не выходит Укжааль — судя по виду, ему бы реально не помешало поспать хорошенько. Шаман становится рядом с телом покойной правительницы и глубоким голосом заводит заупокойную речь. На языке ваанти, так что я ни слова не понимаю. К счастью. Хотя это и странно.       Машинально выискиваю глазами Вэйрина — надо же, он совсем рядом, а я и не видела. Лицо у него непроницаемое, и, полагаю, этой ночью он спал существенно хуже меня. Он ловит мой взгляд и едва заметно качает головой — благодарна ему за это. Очевидно, он куда легче меня контролирует эту телепатическую связь между нами. И я безумно рада, что в это утро он держится подальше от моей головы.       Не хочу слышать ни единого слова из погребальной речи. Не хочу и не могу. Сейчас, в эту минуту, в восьми футах от покойной владычицы ваанти, могу думать только о своих видениях и чёртовом сне, что приснился ночью. О том, что это могли быть чьи угодно похороны. Потому что мои видения, кажется… сбываются.       Вот, к примеру, Куинн… Видение о ней сбылось, да. Теперь уже не могу вспомнить всех деталей, но, конечно, в целом всё произошло именно так, как в глюках. С другой стороны, кажется, что все эти видения каким-то образом разрознены. В видении о Грейс был Алистер, но не было Диего, в то время как в видении о Диего говорилось о смерти Алистера. Главное дерьмо состоит в том, что я не могу — да и не хочу — снова видеть все эти сцены, но как я могла бы предотвратить это всё, не помня деталей? Пазл нихрена не складывается.       Господи, да и сложится ли он хоть когда-нибудь на этом чёртовом острове?       Когда Укжааль смолкает, ваанти по одному подходят к последнему ложу Симаэдры и укладывают на него цветы. Красивые, такие же, как те, что растут в джунглях — только эти не светятся. Может, они и есть, откуда мне знать, я же не пробовала их срывать — и Куинн тогда не позволила.       У нас никаких цветов нет. И вообще вся наша компания выглядит тут нелепо и неуместно. Но… Мы же уже здесь, да?       Когда людской ручеёк, стекающийся к лодке, иссякает, Симаэдра завалена цветами. Не с головой — это было бы совсем странно — но цветы повсюду. Воины из отряда Сераксы подталкивают лодку к воде — и тут Вэйрин, всё это время молчавший и стоявший неподвижно, подносит горящий факел к погребальному ложу. Лодка отплывает от берега, и пламя заходится постепенно, очень и очень неестественно постепенно. Огонь разгорается сильнее тогда, когда судно оказывается довольно далеко от берега — и вдруг языки пламени неистово пожирают только что едва пылающую лодчонку. Кажется, не проходит и нескольких минут, как от лодки не остаётся ничего — на её месте лишь слабо покачивающиеся волны.       Чёрт, ваанти — викинги недоделанные, или кто там ещё так своих мёртвых хоронил?       Народ тем временем двигается к Элистель — самые шустрые уже поднимаются по лестницам. Ах, конечно, вторая часть — коронация. Пир во время чумы. Вальс на костях. Что там ещё… Ну и бред, прости господи.       Все стекаются в тронный зал Элистель постепенно, но, двигаясь с толпой, уже чувствую, что настроения ваанти меняются буквально на глазах. Кажется, только что они были удручены похоронами вождя, которая, как я понимаю, правила долго и достаточно справедливо, была любима людьми — а теперь вот… Чувствуется какое-то странное предвкушение и нетерпение в интонациях, когда они переговариваются — нам вот по-прежнему ни слова не ясно. Ну и ладно, это явно не то, о чём сейчас хочется переживать.       Когда все собираются в тронном зале, наступает буквально оглушительная тишина — даже странно, учитывая количество народу. Вэйрин стоит чуть впереди трона, рядом с ним — Укжааль с причудливого вида короной в руках.       Сквозь оставленные зубами Ситаса прорехи в тронный зал пробивается солнечный свет. В это время суток нанесённый Элистель урон виден куда как более ясно, чем прошлым вечером. Весёленький же момент выбрал Вэйрин, чтобы взойти на трон!       Не выбирал. Меня одёргивает собственный внутренний голос, и тут же становится жутко стыдно за эту злую мысль. Это как будто не моё, и я по-настоящему пугаюсь. Кажется, в сложившихся обстоятельствах теряю себя. Мягко говоря, это совсем, совсем нехорошо…       Вэйрин явно прилагает усилия, чтобы стоять ровно — по-моему, его слегка трясёт. Он обводит нервным взглядом толпу перед ним и сглатывает — мне хорошо видно. Находит глазами стоящего справа от меня Диего. Вижу боковым зрением ободряющую улыбку на лице Диего и вдруг, так неожиданно для себя, улыбаюсь сама.       Мою левую ладонь сжимают пальцы Джейка, и становится почти хорошо. Почти — потому что тревоги никуда не деваются, но словно отходят на задний план. Хотя бы временно.        — Цикл начинается заново! — вдруг вещает Укжааль. На английском. Интересно, чем вызвана эта перемена? — За смертью следует жизнь. Таков закон Ваану. И ныне вся надежда нашего народа возлагается на плечи нового вождя!       Вэйрин склоняется, и Укжааль надевает корону на его голову. Снова распрямившись, Вэйрин обводит толпу взглядом — кажется, существенно более уверенным, чем минуту назад. Ваанти один за другим опускаются на колени. У меня даже мысли не мелькает последовать их примеру, да и у моих друзей, судя по всему, тоже — потому что вскоре мы все тупо стоим посреди коленопреклонённых ваанти.       А Радж заходится аплодисментами, впрочем, быстро затухающими. Неловко-то как.       И Вэйрин поворачивается к нам.        — Все мы, — медленно говорит он, — умудрились принести друг другу ряд несчастий за наше короткое знакомство, — глаза Вэйрина останавливаются на Диего. — Пожалуй, нам предстоит держать за это ответ. И я полагаю, что мы должны искать путь вперёд вместе. Нам, ваанти, и вам, Катализирующие. Надежды моего народа не лежат лишь на моих плечах — разделите ли вы со мной это нелёгкое бремя в ту пору, когда мы должны искать спасения от Раан’лости?       Наступает молчание — не сразу понимаю, в чём дело. Спустя, наверное, безумно долгую минуту доходит, что все взгляды обращены на меня. На меня, твою мать!       «Скажи уже хоть что-нибудь, Андромеда», — раздаётся в голове голос Вэйрина.       «Меня зовут не так», — едва не ляпаю вслух, и он еле заметно приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке.       «Я знаю это».        — Да, — наконец говорю я. Ну почему я, почему-почему-почему это не может быть кто-нибудь другой? — Мы сочтём за честь помочь вам.       Вэйрин выдыхает с облегчением, словно действительно сомневался в моём ответе, а я слышу, как Зара позади меня фыркает. И почти уверена, что Мишель сейчас закатила глаза, а Крэйг, наверное, покрутил пальцем у виска. Зато Диего смотрит на меня с благодарностью.        — Мы такие разные, — продолжает Вэйрин, — но именно наши различия должны помочь нам объединиться. Ведь, помимо них, у нас также есть и много общего. Главное, чтобы никогда впредь мы не забыли об этом.       Снова нас накрывает тишина, совсем скоро нарушаемая радостным смехом Таари. И как будто прорывает плотину — люди заговаривают друг с другом, выкрикивают какие-то похвалы новому вождю, вскакивают на ноги — опять чувствую себя здесь страшно неуместной.        — Да начнётся Валинорим! — провозглашает голос Укжааля над всей этой толпой.        — Валиночто? — переспрашиваю у Диего.        — Такая традиция, — поясняет он. — После коронации вождя они устраивают что-то вроде фестиваля… Музыка, еда, игры. Вэйрин мне рассказывал.       Ну точно, пир во время чумы!        — Мы должны пойти, — говорю совсем не то, что думаю.       И да, на самом деле, мы должны. Потому что, во-первых, уже и так зашли слишком далеко — я только что прилюдно обещала Вэйрину сотрудничество, а что сближает сильнее, чем традиционные игрища после коронации? Твою мать. Ну и во-вторых, это должно быть весело. А мне почему-то кажется, что немного веселья моим друзьям сейчас не повредит.       Никто, в общем-то, не спорит — напротив, мне чудится, что Радж вздыхает с облегчением, а Шон самодовольно улыбается. Ребята расходятся в сторону лестниц, когда я замечаю, что Куинн несколько отбилась от группы. На её лице застыло меланхоличное выражение, и, кажется, она совершенно не смотрит, куда идёт. Подхожу к ней и ловлю за руку.        — Эй. Что случилось? Ты не хочешь идти со всеми?       Куинн вздрагивает, как если бы я её испугала.        — О, Мари… Что ты, я хочу. Просто… Мне нужна минутка немного прийти в себя.        — Прийти в себя? Куинн, ты хорошо себя чувствуешь?       Она мягко высвобождает ладонь из моей руки и обхватывает себя за плечи.        — Да. Да, всё хорошо. Просто я теперь… Знаешь… Это так глупо, — она слегка качает головой, словно смеётся над собственными мыслями. — Я просто пытаюсь понять, кто я теперь такая. — Вскидываю брови в непонимании, ожидая продолжения. — Вся моя жизнь крутилась вокруг болезни. Каждый миг, каждый сделанный мной выбор… Болезнь присутствовала всегда, я никогда не могла забыть об этом. Я — Куинн, умирающая девочка. Это то, кем я всегда была. Я не хотела, чтобы это произошло, но… боюсь, что моя болезнь во многом определяла мою сущность.        — Куинн, ты всегда была кем-то большим, чем «умирающая девочка», — мягко возражаю я.        — Конечно, я находила пути обхода. Пути быть счастливой. Жить. Но я всегда знала, что моё время ограничено. Что мне не суждено состариться. Что я не выйду замуж и не заведу детей. И я… смирилась с этим, Мари. А сейчас, вот так вот внезапно, раз — и всё! Я исцелена, всё стало хорошо! Это… Это ненормально. То есть, я знаю, что звучит это как раз ненормально. Но я не знаю, как теперь принять ещё и это.        — Куинн, — качаю головой, подбирая слова, а потом плюю на всё и говорю то, что думаю, — это нормально — грустить в такой момент. Даже, наверное, в какой-то степени это куда более нормально, чем просто быть счастливой. Я понимаю, что сейчас вся твоя жизнь перевернулась с ног на голову. И знаешь, что? Кое-кто вчера действительно умер от твоей болезни. Это была прежняя ты. Тот человек, которым ты была всю жизнь, исчез. Ты будто потеряла часть себя, правда? Поэтому — да. Я думаю, это нормально. Зато теперь у тебя есть ещё один шанс. Возможность стать кем-то другим. И, чтобы перестать грустить, тебе просто нужно время смириться с этим.        — Спасибо, — слабо улыбается Куинн. — Я… Думаю, ты права, Мари.        — Так что? Ты идёшь на фестиваль? — ещё раз уточняю я. Куинн загадочно усмехается.        — Когда я болела, я старалась жить на полную катушку. И сейчас это не изменилось!       Она тянет меня за руку к лестницам. Ну что ж, посмотрим, как умеют веселиться ваанти.       На пляже — не на том, с которого отправляли в последний путь Симаэдру, чуть дальше, — развернулось по-настоящему масштабное мероприятие. Всюду снующие ваанти, дети, бегающие под ногами, шум, какая-то странная музыка, которую играют музыканты с необычными инструментами. И ни единого следа наших друзей.        — Не могу поверить, что они когда-то были нашими врагами, — замечает Куинн, и тут какая-то женщина из ваанти утаскивает её в круг танцующих. Она заливисто смеётся, но я к ней не присоединяюсь. Пусть веселится. Бреду сквозь толпу и сталкиваюсь с Раджем, расположившимся у огромного стола.        — Мари! Представляешь, тут у них турнир по поеданию… чего-то! Не, ну ты вообще подумай! Я, конечно, участвую!        — Не сомневалась ни на минуту, — улыбаюсь я.        — А вот Лейла участвовала в соревновании по выпивке… И она… В общем, сама увидишь… Проиграла.       Только закатываю глаза, проходя дальше и оставляя Раджа громить несчастного паренька из ваанти по всем фронтам. Не знаю, чего вообще Лейла полезла соревноваться в выпивке, мне кажется, тут нужны чемпионы другого уровня.       Из кустов, окружающих пляж, выныривает Зара.        — Мари-и! — она округляет глаза и даёт знак следовать за собой. Заинтригованная, я пробираюсь сквозь кусты. На небольшой полянке за ними Зара, Алистер и Грейс увлечены какой-то жаркой беседой в компании Укжааля и Таари.        — Вы ни за что не разгадаете! — напевает Таари, приплясывая вокруг друзей.        — Тише, дитя, — добродушно одёргивает мальчика шаман, опираясь на узловатую палку.        — Что у вас тут? — подхожу ближе. Зара качает головой едва заметно — понимаю, что она позвала меня вовсе не для того, чтобы я присоединилась к тому, чем они тут занимаются. Чем бы оно ни было.        — Отгадываем загадки, — с улыбкой отвечает Грейс. — Будешь с нами?        — О, нет, — смеюсь я, вскидывая кверху ладони. — Пожалуйста, это без меня. — Мне хватает тех загадок, что я скрываю от всех остальных…        — Я совершенно уверен, что ответ на последнюю — «черепаха», Укжааль, — произносит Алистер.        — О, Serpens, ты снова прав, — с широкой улыбкой говорит Укжааль. — Воистину, ты очень умён.        — Не так уж это было и сложно, — отмахивается Алистер, но по нему видно, что похвала шамана ему чертовски приятна.        — Я отойду с Мари на пару секунд, — сообщает Зара, — не вздумайте без меня продолжать! — и она тащит меня в сторону.        — Что случилось? — спрашиваю на ходу, но она не останавливается. — Эй, Зара, серьёзно. Что происходит?        — Марикета! — она тормозит так резко, что я едва не впечатываюсь лбом в её затылок. — Я должна сказать, что эти штуки мне не нравятся. Даже — убью, если скажешь кому — пугают меня. Но я нашла одну из них и должна её тебе отдать. Потому что… просто забери у меня это дерьмо.       Она запускает руку в карман толстовки и извлекает на свет статуэтку. Девушка, изображённая на ней, сидит, поставив локти на колени и опираясь на ладони головой, её спину закрывают массивные крылья, а на лице — маска ворона. Зара смотрит на идол так, словно он сделан не из янтаря, а из мертвечины. Странно — остальных их статуэтки завораживали и восхищали, а Зара, кажется, единственная из всех разделяет моё отношение к этим мистическим предметам. Хотя, конечно, вряд ли по той же причине, что и я.       Протягиваю руку, не скрывая собственного отвращения и готовясь к очередной вспышке. И она ослепляет.       

◇

             Зара сидит в комнате в общежитии Хартфилда у компьютера. В одной её руке — бутылка пива, а другой она яростно печатает что-то на клавиатуре. Клавиши стучат, как драм-машина, с такой скоростью Зара что-то спешит кому-то написать. На её губах расцветает странная улыбка — лицо приобретает выражение какого-то ожесточённого самодовольства.       И в этот момент дверь в комнату открывается, вынуждая Зару подскочить, захлопывая ноутбук и едва не проливая на него содержимое бутылки.        — Чёрт, Z, если ты смотрела порнуху, могла бы не закрывать, ты же знаешь, что я нормально к этому отношусь, — с широкой улыбкой замечает Крэйг, вваливаясь в комнату.        — Ты научишься стучаться когда-нибудь? — со злостью спрашивает Зара.        — Ты ведь не серьёзно? С каких это пор я… Стоп. Ты… Ты постриглась?       Зара трясёт головой, открывая выбритый висок и откидывая на бок то, что осталось от её волос.        — Тебе нравится? — фраза, звучащая кокетливо от большинства девушек, из уст Зары звучит несколько угрожающе.        — Это… Твои волосы… Ты выглядишь… Иначе.        — Да, я в курсе, в этом весь прикол, — замечает Зара.        — Я просто… Ну… Неважно, в общем, — по лицу Крэйга читается всё, что он на самом деле думает о новой причёске Зары, но он переводит тему. — Так, мы идём сегодня на вечеринку? Должно быть по-настоящему круто.        — Крэйг, в десятый раз повторяю, — поджимает тонкие губы Зара, — я не собираюсь ходить на эти твои вечеринки от футбольной команды.        — Ну почему?        — Потому что они шумные, нелепые, и там нечего пить, кроме дешёвого пива. И всё каждый раз заканчивается тем, что ты напиваешься и флиртуешь с… любой случайной девчонкой.        — Это было только один раз! — протестует он. — И она сама ко мне полезла!        — Да-да, бла-бла-бла. Неважно. Я останусь здесь, и… у меня есть дела, которые я должна закончить.        — Зара, — осторожно произносит Крэйг, — я понимаю, что тебе не нравятся эти вечеринки, но… Моя команда важна для меня. Ты можешь хоть раз подумать о том, что для меня важно?        — Пожалуйста, избавь меня от этих нелепых попыток заставить меня чувствовать вину.       Крэйг разворачивается к двери и, взявшись за дверную ручку, бормочет себе под нос:        — Иногда я думаю, что ты не беспокоишься ни о ком, кроме себя.       Зара открывает рот, чтобы что-то ответить, но тут же качает головой, очевидно, прикидываясь, что не услышала бормотания Крэйга.       Водоворот перемещения закручивает, и я вдруг обнаруживаю себя в кабинете Рурка в «Небожителе». Зара сидит за столом, прокручивая ручку в одной руке и пальцами другой смахивая что-то на голографических мониторах вокруг неё. Щурится, кусает губы, постукивает ручкой по столу — не то озабочена какой-то задачей, не то — сложно поверить — нервничает.       Дверь отъезжает в сторону, и в офис заходит Эверетт Рурк.        — Намаци, — бросает он.        — Да, сэр? — она поднимает на него глаза на мгновение, но тут же возвращается к мониторам.        — Как у нас дела?        — Все секторы защищены, под наблюдением и функционируют, — рапортует Зара, её пальцы танцуют над клавиатурой, вызывая смену изображений на самом большом мониторе. Одна картинка показывает шахтёрскую установку над знакомой пещерой с сияющими кристаллами, другая — сожжённое дерево Элистель, третья демонстрирует охраняемый людьми в масках вход в «Небожитель». А четвёртая — Зара останавливается на ней… Четвёртая изображает тюремную камеру, в которой — у меня пересыхает горло — расхаживает из угла в угол Джейк. С сильно отросшими волосами и щетиной, превратившейся в короткую бороду.        — Эй, Тони-блядь-Старк! — пилот вскидывает голову и смотрит прямо в камеру. — Включил мой персональный канал? Что, полегчало, урод? — выражение лица у него такое разъярённое, каким не было даже при атаке ваанти — да и вообще никогда на моей памяти. Он выставляет средний палец в сторону камеры. — Я не собираюсь плясать тут для тебя, сукин ты сын, и не буду одним из твоих прислужников, понял? Но если хочешь поразвлечься, как насчёт встретиться один на один, без пушек, и пообщаться, как настоящие мужики? Это будет настоящее шоу для твоих лакеев, ты, кусок…       Зара выключает звук.        — Замечательно, — слегка улыбается Рурк. — Этот человек пробыл в заточении… сколько… четыре года?        — Пять, — коротко поправляет Зара.        — И он всё ещё сопротивляется, — Рурк качает головой. — Выдержка, достойная восхищения. Он мог бы много добиться, если бы не это упрямство. Его таланты можно было бы использовать во благо нашего нового мира. Ему стоило бы поучиться у тебя, Намаци.        — Да, сэр, стоило бы, — легко соглашается Зара.        — Есть ли что-то ещё, о чём я должен знать? — спрашивает Рурк.        — Нет, сэр. Можете идти отдыхать. Всё в порядке.        — Да, пожалуй, пойду. С таким руководителем службы безопасности, как ты… Действительно, можно отдыхать спокойно.       Рурк возвращается к двери, но она не открывается при его приближении.        — Странно, — он оборачивается к Заре, стоящей рядом со столом. Она смотрит на него не с тем же вежливым почтением, что мгновение назад — а с жестокой улыбкой, больше похожей на оскал, обнажающий под губами ряд мелких, острых зубов.        — Всё же есть одна вещь, которую вы должны знать, — спокойно сообщает Зара, выуживая из-под стола короткоствольный револьвер и направляя его прямиком на уровень груди Рурка. — Ты, сука, труп.        — Становится любопытно, — неуместно веселится Рурк.        — Ты ещё ничего не видел, блядь.       И она нажимает какую-то кнопку на клавиатуре.        — Я заберу у тебя всё, — она почти шепчет, но этот шёпот звучит громче раздающихся внизу сирен; свет в комнате сменяется на мигающий красный, и Зара, худая, как скелет, выглядит в этом освещении действительно жутко. К звуку сирен примешиваются крики.        — Ты что сейчас сделала? — шокировано спрашивает Рурк, забывая, видимо, о том, что дуло револьвера направлено в его грудь.        — Активировала одну программку, над которой работала… Довольно давно, — охотно делится Зара. Я назвала её «Месть королевы мертвецов». Достаточно пафосно? Так вот, я открыла двери всех камер. И уничтожила каждую — до единой — запись о сделанных тобой исследованиях. Саботировала работу всех твоих производств. Обезоружила и отрезала от тебя службу безопасности. А, и выпустила на свободу тигра в твоём музее — думаю, он наведёт шума.        — Ты лжёшь, — дрожащим голосом произносит Рурк, — ты… лжёшь.       Лицо у него белое, как его рубашка.        — Не-ет, — протягивает Зара, и оскал на её лице становится ещё более ожесточённым. — Я потратила пять лет на то, чтобы добраться до всех твоих систем. Пять, сука, лет пресмыкания и унижения. Пять лет притворства, что работаю на тебя. Пять лет. И теперь… я уничтожила тебя. И сейчас ты сдохнешь. В одиночестве.        — Нет, не в одиночестве, — возражает Рурк, выкидывая внезапно вперёд руку, бросая через комнату тонкий, длинный кинжал, вонзающийся в живот Зары.       Она вскрикивает, в изумлении глядя на вытекающую из раны кровь, и тут же нажимает на курок. Один раз, другой, третий — Рурк сползает по стене, в его груди — три кроваво-чёрных отверстия. Расплываются тёмными цветами по белоснежной рубашке.        — Подстрелила меня, — хрипит Рурк. — Психованная сучка, подстрелила меня…        — По крайней мере увижу, как ты сдохнешь, — Зара говорит с трудом, опустившись на колени. — Этого достаточно.        — Почему ты это сделала? — слабо спрашивает Рурк. — Я дал тебе всё… Деньги, влияние, мощь… Почему ты отказалась от этого?       У Зары кровь течёт из раны так интенсивно, что кажется, её уже и вовсе не осталось — но нет, тонкая струйка переливается через узкие губы, когда она отвечает Рурку. И голос её звучит неожиданно твёрдо, несмотря на то, что это последнее, что она говорит.        — Сукин ты сын. За Крэйга.       Зеленовато-карие глаза стекленеют.       

◇

             Возвращаюсь в реальность и чувствую себя так, словно это я сейчас истекала кровью на полу кабинета Рурка.        — Мари? — никогда не думала, что увижу на лице Зары такое обеспокоенное выражение. — Ты чего?       Качаю головой, натягиваю слабую улыбку.        — Всё в порядке.       НИЧЕГО НЕ В ПОРЯДКЕ        — Бледная ты какая-то, — Зара пожимает плечами. — Ладно, фигня все эти идолы, да? Надо заняться более важными вещами.        — Какими? — с отвращением бросаю статуэтку в рюкзак.        — Найти выпивку, конечно! — округляет глаза Зара.       И, резко развернувшись, она удаляется в сторону ведущих к пляжу тропинок в зарослях; остаюсь одна, обдумывая видение. Зара… Помню строчку из её досье, которая тогда напрягла. «Способности и отсутствие близких контактов с остальными…» Разве можно сказать сейчас, что эти близкие контакты отсутствуют? Определённо, ситуация изменилась.       И куда это может привести Зару?..       В одну из одиннадцати чёртовых могил, блядь.       Резко качаю головой, стряхивая с себя эти мысли, словно Снежок — воду с шерсти.       Не приведёт. Не позволю.       Решительным шагом возвращаюсь на пляж.       В воде установлены столбы, выглядящие очень неустойчивыми. Они возвышаются над поверхностью моря на каких-то пару футов, но по всему видно, что Крэйгу, Мишель и Диего, балансирующим на трёх из них, не очень-то улыбается перспективка грохнуться с них. На четвёртом с кошачьей грацией удерживается Вэйрин. Они с Диего стоят напротив Крэйга с Мишель, и в руках у всех четверых — длинные деревянные копья. Быть семи пядей во лбу не нужно, чтобы понять, что цель их игры — сбросить противника со столбов в море. Здравый смысл подсказывает ставить на Вэйрина с Диего (потому что Вэйрин тут, кажется, единственный, кто имеет опыт в таких играх), но я выкрикиваю:        — Мишель, Крэйг! Надерите им задницы!       Мишель слегка поворачивает ко мне голову и подмигивает. И в ту же минуту мастерски блокирует удар Вэйрина.       Надо почаще напоминать себе не переходить ей дорогу.       Крэйг неожиданным выпадом копья сталкивает в воду Диего.       Ободряюще улыбаюсь Диего, отплёвывающему воду. Что ж, конечно, очень интересно, сможет ли Вэйрин выстоять против Мишель с Крэйгом… А может, и нет. Не очень.       Настроение после видения никак не хочет повышаться. А может, дело не в видении, а вообще во всём происходящем? Потому что, если быть честной с собой, я так сильно устала от… всего.       Протискиваюсь сквозь небольшую толпу ваанти, с упоением наблюдающих за боем, вглубь пляжа и бреду себе, пока не дохожу до маленькой бухты, окружённой живописными скалами. Бросив на песок рюкзак, скидываю ботинки и захожу в воду по колено. Подумав с минуту, снимаю и шмотки ваанти и погружаюсь в тёплые, как парное молоко, волны.       Море покрывает кожу солёными поцелуями, даруя если не гармонию с собой, то хотя бы какое-то успокоение. После всего, что произошло на Ла-Уэрте, кажется, я должна бы бояться морских глубин — но только дальше и дальше заныриваю, и постепенно страх, как и все остальные негативные эмоции, отступает на задний план.       Потому что, на самом деле, есть ли хоть какой-то смысл сейчас волноваться о грядущем? Всё, что я могу — собирать информацию, не так ли? Не имею понятия о том, что привело к фатальным результатам из видений… Но наверняка сумею понять, когда дело запахнет жареным, да?..       Странно, что сейчас подобные мысли действительно успокаивают.       Когда я выбираюсь из воды, обнаруживаю возле своей одежды Джейка, сидящего по-турецки в одних плавках.        — Долго ты, — замечает он, когда я опускаюсь к нему на колени и утыкаюсь лицом в его шею. Он целует мою щёку, гладит волосы; моментально ощущаю ещё больший душевный подъём. — Солёная.        — Ты тоже, — касаюсь губами и языком его кожи. — Где пропадал?        — Надрали с Кэпом и Рипли задницы Женщине-Халку с её ребятками. Что-то типа водного волейбола… Только фрисби вместо мяча. Было забавно.        — Женщине-Халку?        — Ну этой. Как её. Военачальнице.       Улыбаюсь, поднимая глаза на Джейка. Его привычка давать прозвища всем подряд изначально так бесила, а сейчас я нахожу это довольно милым… Наверное, я просто влюблённая идиотка. Хотя в данную минуту не вижу в этом ничего плохого.       Особенно когда он смотрит на меня вот так. Словно любуется. Словно кроме нас, никого на целом свете не существует. Его потрясающие синие глаза улыбаются, и от этого сердце пропускает удар, а после пускается в бешеную скачку. Джейк склоняется к моим губам, и это — самый откровенный из всех наших поцелуев, я чувствую. Потому что этим пытаюсь сказать ему всё то, чего не могу произнести вслух. И в этом общении без слов знаю, что он отвечает теми же невысказанными фразами.        — Принцесса, — отстраняясь на полдюйма, бормочет Джейк мне в губы, и от хрипотцы в его полушёпоте всё внутри скручивается в тугой узел.        — Да, Арагорн, — прислоняюсь кончиком своего носа к его, утыкаюсь лбом в его лоб.        — Я не могу держаться на расстоянии от тебя.        — А должен?        — Наверное.       Слегка качаю головой, возвращая поцелуи. Мои лодыжки скрещены за поясницей Джейка, его руки обнимают мою спину так крепко, что пальцы почти впиваются в кожу. От возбуждения покрываюсь испариной, и становится душно от соли Карибского моря…        — Нет, ну ёб же ж вашу мать, — раздаётся голос Крэйга. — Извините, ребята… — Одёргиваю голову назад и осуждающе смотрю на него. — Я правда не хотел вас прерывать, — виновато произносит он. — Просто… Все возвращаются в деревню, и мы не могли вас найти…       Нехотя поднимаюсь с колен Джейка, и Крэйг старательно отводит взгляд. Совсем забыла, что я в одном белье.        — Спасибо, — ледяным голосом произносит Джейк. — Мы сейчас подойдём. — Как только Крэйг разворачивается и уходит, Джейк недовольно хмурится. — Ты могла бы не светить прелестями на всю округу, Принцесса?        — Ага, — легко соглашаюсь, натягивая наряд ваанти, — и что? Так лучше?       Мы оба знаем, что традиционные шмотки ваанти больше показывают, чем скрывают, так что Джейк только пожимает плечами.       Мы возвращаемся к друзьям, и я благодарю всех богов, что это не Зара нашла нас с Джейком, а то от её язвительных комментариев у меня скоро начнётся изжога. Крэйг, однако, избегает смотреть на нас, и это действительно забавно.       Вернувшись в Элистель, мы с ребятами, перебрасываясь шутками и впечатлениями, устраиваемся на полянке чуть поодаль от деревни — в месте, откуда на древнее дерево открывается восхитительный вид.        — Давайте договоримся повторить это, — произносит Радж, откидываясь на траву. — Буквально лучший день на острове. Правда.        — Да, — соглашается Диего, — мы могли бы устроить нечто подобное дома, как думаете?        — Мы могли бы пригласить ваанти! — восторженно подхватывает Грейс. — О, это было бы немного сложно, но могли бы ведь, правда?        — Уж я бы провела им экскурсию по цивилизации, — улыбается Мишель.        — А вот я, — задумчиво произносит Куинн, — хотела бы знать, как бы они оценили наше с мамой традиционное рождественское печенье. Да и вы тоже. Пожалуй, когда вернёмся в Хартфилд, я приглашу вас всех к себе в Колорадо, как думаете, сможете приехать?        — Рождественское печенье? — переспрашивает Эстелла. — Что ещё за ерунда?        — Э-э… Традиции, Эстелла? — неуверенно отвечает Куинни. — У тебя дома таких нет? — Эстелла едва заметно хмурится, а потом качает головой. — Ну, значит, будут! — восхищённо восклицает Куинн. — Уж я позабочусь…        — Подожди, я тоже приглашена? — недоверчиво спрашивает Эстелла.        — Боже, ну конечно, — закатывает глаза Куинн.        — О, — Эстелла выглядит смущённой, — ну… спасибо.       Шон хлопает Джейка по плечу и усмехается:        — Из нас вышла неплохая команда, а? Жаль, что ты староват для студента, уж я бы натаскал тебя в футболе. Зато смогу достать для тебя билеты на лучшие места на стадионе. Как ты на это смотришь? — Джейк хмурится, и Шон ошарашенно осекается. — Что? Я что-то не так сказал?        — Ты чего, бро? — влезает Крэйг. — Только не говори, что не хочешь смотреть наши игры.        — Я знаю, что ты типа слишком крутой для этих ребят, — подмигивает Джейку Зара, — но я как бы тоже и всё ещё планирую с ними тусоваться.       И тут происходит историческое событие. Джейк Маккензи, мать его, не знает, что сказать. Собираюсь уже опустить шутку по этому поводу, как вдруг — от сквозящей в его взгляде тоски — до меня доходит. Закусив губу, подхожу к нему вплотную и обвиваю вокруг него руки, словно пытаясь успокоить. Он обнимает одной рукой мои плечи, но как-то отрешённо, словно не вполне понимает, что происходит.        — Я… Я не могу, — жёстко произносит Джейк, отстраняя меня от себя и отворачиваясь от онемевших свидетелей этой сцены. — Не могу отправиться с вами, ясно? — Он стоит к нам спиной, скрестив на груди руки и опустив голову. Сердце сжимается, но я не нахожу правильных слов, которые могла бы произнести прямо сейчас, чтобы разрядить обстановку. — Я не могу вернуться. Не могу вернуться домой, — он говорит очень тихо, но, держу пари, все его слышат. И тут он признаётся в том, что я уже и так знаю: — Я в розыске. Мне грозит пожизненное. За мою голову назначена награда, и если кто-то из вас видел моё блядское досье, составленное этим сучонком Рурком, у вас наверняка должны были возникнуть вопросы.        — Ты, должно быть, шутишь, — замечает Алистер.        — А что ты натворил? — изумляется Крэйг.        — Эй! — одёргивает его Мишель.        — Что такого я спросил? — ворчит он. — Мы же тут типа доверяем друг другу?        — Крэйг прав, — пожимает плечами Джейк, всё ещё не разворачиваясь к нам. — Я должен рассказать вам правду. — И он действительно это делает. Слышу историю о Майке и Лундгрене во второй раз… Но сейчас мне так же больно за Джейка, как и несколько ночей назад. Не сумев сдержать порыв, обнимаю его со спины, и его ладони перехватывают мои пальцы, словно он ищет поддержки. — Поэтому я не могу вернуться, — заканчивает рассказ Джейк, — не могу даже связаться со своей сестрой, не могу сказать родителям Майка, что их сын не был чёртовым предателем.        — Джейк, мне ужасно жаль, — шепчет Мишель, и, даже не видя её, могу определить, что её глаза наполнены слезами.        — Мы не имели ни малейшего понятия, — вздыхает Шон.        — Мне не нужна ваша жалость, — прерывает их Джейк, — я просто пытаюсь объяснить, почему не могу присоединиться к вашей компашке.        — Ну, если ты не можешь присоединиться к нам, — громко говорит Крэйг, заставляя меня вздрогнуть, — то тогда мы навестим тебя в Коста-Рике, как тебе идея?        — Блеск, — ухмыляется Джейк, перехватывая мои руки и разворачиваясь к ребятам. — Идея просто…       Его прерывает шелест кустов, из которых внезапно выскакивает Снежок. Лисёнок подбегает ко мне и трётся, как кошка, об ноги, прежде чем с призывным мурчанием сделать шаг в сторону зарослей.        — Мари, твоя ручная лисица опять куда-то тебя зовёт, — замечает Шон. Обречённо вздыхаю и следую за Снежком, скрывающимся в джунглях.       Ребята идут следом, и это чертовски своевременно в спускающихся на лес сумерках. Пробираться сквозь листву неудобно, но мы упорно придерживаемся курса, выбранного лисёнком, прежде чем оказываемся на широкой поляне с возвышающимся на ней строением. Это что-то типа бункера, виденного нами во второй день пребывания на острове, только выглядит ещё более заброшенным, чем то здание.       Снежок выныривает из густой травы и мурчит, призывая идти за ним. Мы с друзьями переглядываемся.        — Не самая хорошая идея, — бормочет Грейс.        — Да брось, — возражает Эстелла, — вроде бы пока что зверёныш ни разу нас не подставил, да?        — Идём, — тихо говорю я, и никто, к счастью, не спорит. Тяжёлая металлическая дверь в это подобие бункера распахнута, в его стенах — прорехи и дырки, похожие на отверстия от пуль, и это заставляет поёжиться. Когда мы все оказываемся внутри, раздаётся до боли знакомый звук, и перед нами материализуется Ирис. Отшатываюсь, чуть не рухнув на пол.        — Не бойтесь, — мелодично произносит голограмма, а я просчитываю варианты: если она с Рурком, то… Где этот ублюдок?        — Ты! — восклицает Алистер. — Предательница!        — Подождите! — Ирис поднимает полупрозрачные руки в примирительном жесте. — Послушайте меня, пожалуйста. Есть кое-что, что я должна вам сказать…        — Почему мы должны тебя слушать? — спокойно интересуется Зара. — Ты ведь ушла с Рурком, разве нет?        — Я понимаю, что у вас нет поводов мне доверять, — голограмма… вздыхает?.. — Но я клянусь, что говорю правду. Я знаю, как вам попасть домой. Я могу сделать так, что все вы сможете покинуть остров.        — Почему она звучит как-то иначе, чем раньше? — бормочет Зара; качаю головой, больше сконцентрированная на том, что именно говорит Ирис. Но её слова достигают цели — понимаю, что голос Ирис кажется более живым, человечным.        — Почему мы должны верить тебе? — интересуется Алистер.        — Алистер, пожалуйста, — Ирис подлетает чуть ближе, — постарайся поверить.        — Назови хоть одну причину, — огрызается он.        — Ты знаешь причину, дорогой, — нараспев произносит голограмма, и Алистер, явно собиравшийся сказать что-то ещё, осекается. — Я понимаю, что ты был слишком маленьким, но… разве какая-то часть тебя не помнит меня? — Алистер беззвучно хватает ртом воздух, отступая назад и едва не падая.        — Нет, ты мертва, — обескровленными губами шепчет он.        — Да, я мертва, — соглашается Ирис. — Но я по-прежнему твоя мать, дорогой.