Коварные божества

— Не то, чтобы я не ценил твое стремление совать нос куда не следует, но твои детские игры окончены, Сигюн. Я отбываю в столицу. Немедленно, — строго молвил Локи и целенаправленно двинулся к выходу. Но дверь перед носом громко захлопнулась, позади него возникла недовольная ванахеймка, а ее сердитое лицо трикстер чувствовал даже спиной. Она не собиралась заканчивать разговор на этой ноте. Локи являлся непостижимой загадкой, натурой своенравной и конфликтной, такой, которой была и она. — Расскажи все, что знаешь, и взамен я поведаю, как мне удалось открыть дверь. Локи забавляла ее вспыльчивость и нетерпеливость. Обычно такие барышни падают в крайности, и трикстер знал, что Сигюн не исключение. — Но этого мало, твоя цена ничтожна. — Чего же ты желаешь? — настороженно спросила она, хотя уже знала, что ничего хорошего сей разговор не сулит. — Тебя, — просто ответил царевич и тем самым поверг девушку в шок. Он сказал это без излюбленной ухмылки и без доли сарказма. Локи был вполне серьезен в своем требовании. — Должно быть, шутишь. Я не рабыня и телом не торгую, — возмутилась Сигюн и нахмурилась. Его условие разило настоящей похотью и дикостью, а потому было неприемлемым. Кем он себя возомнил? Но расслабленное тело царевича говорило за него — он был вполне серьезен и не собирался отступать. — Всего одна ночь. Взамен я поведаю все, что знаю, обещаю. Только подумай, разве это цена тем ценным сведениям, которыми я поделюсь? Возможно, мои слова заставят тебя посмотреть на все с другой стороны, и даже проникнуться любовью к асгардцам, или, быть может, ты лишь сильнее возненавидишь их, — коварно нашептывал маг, сверкая в кромешной темноте зелеными глазами. Его слова заинтриговали ее, но его довольное лицо вызывало лишь отвращение. До чего же гадкое положение: правду сказать мог лишь Локи, Фрейр ни за какие богатства не станет откровенничать с ней, а больше обратиться не к кому. Сигюн ненавидела и Локи, и себя за то, что собиралась поддаться его уловке. — Проси что-нибудь другое. Наконец Локи хищно оскалился, и она узнала в той ухмылке природу настоящего трикстера. — Больше ты ничего мне не можешь предложить, — он развел руками и поджал губы. — Не советую испытывать мое терпение, Локи. — А иначе что? Не откроешь дверь, и мы останемся здесь навсегда? До чего же нелепо. И чего ты этим добьешься? Ты проделала этот путь не для того, чтобы остаться ни с чем, Сигюн. Неужели бросишь все на полпути, когда ответы так близко? Но решать только тебе. Как сильно ты хочешь узнать правду? Сигюн одарила его ненавистным взглядом, хотя ненависть испытывала лишь к себе. Только что ее сопротивления изменят? Заставят в один миг исправить дурную натуру трикстера? Локи знал, что ради ответов она пойдет на многое и опустится так низко, а потому он был вполне спокоен и безразличен, он был уверен в ее отчаянии. — До чего же ты мерзкое и похотливое животное, Локи. Как же это отвратительно, — сквозь зубы выцедила ванахеймка с плохо скрываемым презрением. — Одна ночь. Не больше, — от отвращения сводило скулы. Тонкие губы неспешно растянулись в довольной улыбке, царевич не скрывал своей радости, и сейчас безумно напоминал напыщенного чибиса. Почему она так предсказуема? Глупая, глупая Сигюн, нет смысла сопротивляться. — Значит, Ниорд, — задумчиво протянул Локи. — Что могу сказать, старику в столице не сиделось, своим угрюмым видом он доводил царицу и придворных дам до истерики. Почти ни с кем не разговаривал, замкнутым он был, врать не стану. Как бы там ни было, возраст взял свое. Ниорд почти не покидал свои комнаты, ему трудно было даже передвигаться, потому он упросил Всеотца провести свои последние дни в месте уютном и тихом, подальше от роскошных палат и высоких до небес дворцов. И Фрейр любезно согласился его принять. Когда промелькнуло имя дяди, у нее внутри что-то оборвалось, Сигюн не ожидала, что ее раздор с Фрейром так глубоко ранит. — Безопасность за отъезд Ниорда пала на мои плечи с доброй воли Всеотца. И все поначалу было хорошо, старик все также молчал и лишь томно вздыхал в пути, но когда мы добрались в эту глушь, его как будто подменили. Он твердил несуразные вещи, его взгляд был отстраненным и холодным, но то, что он говорил… Его слова были не более чем просто бред одинокого обезумевшего старика. Рассказ трикстера не казался ей правдивым, не зря ведь он бог лжи и обмана, но его пламенная речь была такой твердой и уверенной, что Сигюн пришлось задуматься над своими ранними выводами. — Так что же он тебе поведал? — Когда мы прибыли, этих книг не было, — он повернул голову к стеллажам. — И покои не напоминали темницу. Тогда Ниорд твердил, что пробудет в заточении пока не найдет секрет вечной жизни, он пообещал, что придет час и он возродится в новом лике, и что станет лишь могущественнее. Он вырвался сюда, дабы укрыться от зоркого глаза Хеймдалла и правосудия Одина, это я могу сказать точно. Ниорд желал уединения и одиночества, дабы творить гнусные вещи. Сигюн не верила услышанным речам, она считала, что бог обмана мог придумать ложь красивее и изящнее. То, что рассказал Локи, казалось настоящим абсурдом. — Так это и есть та невероятная правда, которую ты обещал? Старик потерял рассудок и бредил? — с недоверием спросила княжна и лишь сильнее разгневалась. — Твои сказки не стоят и гроша. Локи нахмурился так, что на лбу появились складки, а в глазах появился опасный огонь. — Не веришь мне? — зловеще усмехнулся Локи. Ну конечно, ему никто не верит. Зачем же тогда спрашивать? — Чему тогда поверишь, Сигюн? Что нужно сказать, чтобы ты поверила? Давай же, поведай мне, а я буду убеждать тебя. Локи не был удивлен ее реакции, но зачем же тогда она попросила рассказать правду, если не хочет в нее верить? — Я прошу лишь правду. Какой бы горькой она ни была, — умоляла ванахеймка. У старика Ниорда никого не было в Ванахейме, а в Асгард его сослали уже в преклонном возрасте. Он родился в царской семье, но не был женат и был бездетным. Он любил море и мог смотреть на него вечно, и был одинок. Но в ее венах текла та же кровь, что и у него, а потому она чувствовала ответственность и долг перед ним. Злобный взгляд царевича спустил ее на землю. — Тогда тебе стоило внимательнее слушать меня, Сигюн. Потому как всё, что ты услышала, было чистой правдой. Ниорд сам заточил себя здесь, вдали от всего мира, вдали от Асгарда. Его разум помутился, старик уморил себя голодом, а его тело было обезвожено. Оглянись вокруг, посмотри, что он вытворял. Ниорд прибегал к черной магии, он был клятым чернокнижником! Это кощунство, это святотатство, это надругательство! — он сорвался на крик. — И после всего этого, Один Всеотец, мой отец, устроил его погребение с почестями, достойное самых царей, а не отступников и изменников. Так что говорю тебе в последний раз, оглянись и послушай, — с устрашающей отстраненностью сказал он. — Потому что так закончишь и ты, сумасшедшая, одинокая и несчастная, если не прекратишь разыскивать несуществующие заговоры и продолжишь вешать все несчастья ванов на асов. Открой наконец глаза, Сигюн. Быть может от этого все твои беды и горести, оттого что ты слепа? Оттого, что не замечаешь очевидное? Ванахеймка устала от извечных нравоучений и бесцеремонных проповедей обманщика в свою сторону. Ее отчитывали все кому не лень, и это уже казалось абсурдным. Но Локи — самый лживый из богов, как ему верить? Обман и ложь были не просто его стихиями, они были его сущностью. — А сейчас прошу простить, меня уже ожидают во дворце. Здесь воняет хуже, чем на конюшне, — с отвращением сказал Локи и направился к открытой входной двери. Царевича начало тошнить от лицезрения этого мрачного места, а от тухлого запаха делалось нехорошо. Внезапно он остановился и нахмурился, перед ним была лишь громоздкая дверь. Он по старой привычке улыбнулся, разгадав и эту загадку. — Ну надо же! И всего-то нужна была ванахеймская кровь, — он с интересом рассматривал массивную дверь. — Тебя так легко сломать, Сигюн. Где же твоя хваленая непоколебимость и вера в собственные убеждения? У княжны закололо в груди, а во рту почувствовалась горечь. Он вновь выгадал очередную пакость. — О чем ты? — с какой-то досадой спросила она и подошла к нему. — О цене, на которую ты согласилась, — Локи неспешно наклонился и коснулся кончиком носа ее уха, а его дыхание обожгло молочную кожу. — Было занимательно видеть твое падение, твой дух сломлен, а убеждения отброшены, вот как сильно отчаялась. Я поглумился над тобой, а ты только и была рада мне подыграть. Как ты можешь допустить саму мысль, что мне так нужна эта ночь с тобой, пустая идиотка? Если я захочу, то возьму тебя силой, не сомневайся, — пылко шепнул он и отстранился. Такими простыми словами он вот так вот просто, без лишних усилий, втоптал ее в грязь, унизил и уничтожил. Как же так случилось, что всем по душе ее страдания? На тонких бледных губах уже красовался привычный зловещий оскал. — Не задерживайся в гостях, царица будет волноваться. Дверь за ним громко захлопнулась, но Сигюн не чувствовала облегчения, обида и досада по-прежнему сдавливали горло. Мужчина, которого она любила, приходил в восторг от ее унижения, ему нравилось мучить и глумиться над ней. Локи стремительно покинул поместье Фрейра и довольно быстро добрался до столицы. И лишь по приезду он понял то, что чувствовала Сигюн, когда освободилась из лап варваров. Когда он вернулся во дворец, то понял, что никто его и не искал вовсе. За весь день никто так и не заметил отсутствие младшего наследника Всеотца, и Локи как никогда почувствовал себя здесь лишним и ненужным. Он был наследником древнего могущественного царства, но чувствовал себя лишь нежеланным гостем на пышном торжестве старшего брата. У него не было почитания народа, не было родительской благосклонности, которыми был одарен старший брат. А потому в тот вечер Локи сознательно опоил Тора крепким пряным вином и с наслаждением наблюдал, как тот разбойничал и дрался с царскими стражниками, а утром расшаркивался и оправдывался перед царем. Неспокойно было Сигюн, целый день в покоях старого Ниорда не увенчался успехом. Она не отважилась прикоснуться к чему-либо, ведь все там было проклято. Но княжна чувствовала, что ей нужно было быть в тех мрачных комнатах, ведь здесь последние дни провела ее кровь, ее семья. Слова Локи все еще казались дурманом, настоящим обманом, только все в комнатах словно кричало, что те речи были правдой. Все эти книги и писания были проклятыми, и Сигюн все никак не могла уяснить, как они здесь оказались, в закрытых покоях Ниорда. Голос трикстера не покидал мысли, Локи будто пробрался в голову и продолжал глумиться над ней. Тот самый Локи, природой которого были лишь ложь и обман, Локи, который так грубо приструнил ее, кажется, был прав. А что, если и она закончит свою жизнь подобно ее родственнику? Что, если и ее охватит безумие, и в итоге она останется одиноким и жалким отголоском Сигюн? Следующим вечером она угодила в покои Фрейра, который ее и не приглашал вовсе. Дядя сидел за своим столом с важным видом и разбирался со своей корреспонденцией, пока его племянница с удовольствием попивала вино на удобной софе. Он в своей излюбленной манере не обращал на нее никакого внимания, в то время как Сигюн с интересом наблюдала за ним. Сегодня она чувствовала себя необыкновенно гадко и паршиво, но рядом с молчаливым дядей княжна постепенно расслаблялась, приходила в себя и отвлекалась от дурных мыслей. Фрейр резко поднял голову и посмотрел на нее с неодобрением и немой угрозой, так что Сигюн пришлось убрать ноги с софы. Он сделал тяжелый вздох, и она поняла, что дядя чем-то недоволен. — Думаю, достаточно вина на сегодня, — потеряв всякое терпение, раздраженно сказал ас. — Отличный тост, — улыбнулась Сигюн и отсалютовала ему бокалом. Он даже слушал ее без любого интереса, Фрейр уставился в свои бумаги и успешно игнорировал ее существование. Каким-то образом Сигюн ощущала то ложное тепло рядом с родным дядей, она чувствовала себя в безопасности, хотя более равнодушного человека в своей жизни не знала. Все было просто, она просто не хотела оставаться в своих пустых покоях. — Ты выглядишь занятым, дядя, — она оборвала тишину. — Кому сочиняются все эти письма? — Сигюн, дорогая, как долго ты будешь радовать старика своим присутствием? — он резко сменил тему. Она не сдержалась и обреченно хмыкнула. Своей отстраненностью, хладнокровием и даже одеяниями дядя напоминал ей асгардского царя. — Как так, неужели я наскучила тебе, дядя? Ведь я прибыла лишь вчера. Сигюн с интересом наблюдала за каждым движением дяди, но он всячески игнорировал ее присутствие. Наверное, если бы она упала здесь замертво, он бы даже не заметил. — Говорю так лишь по той причине, что здесь ты не обретешь желанного, дорогая племянница. Коль ты не знала, то изволь просветить тебя, — Фрейр вальяжно запечатал конверт горячим воском и наконец поднял голову. — Багровые Ястреба не Эйнхерии, меч в руках не держат, а потому защищать тебя не станут. — Хоть бы постарался притвориться, что не гонишь меня прочь, – нагло перебила она, а ее тонкий голос сочился горечью. — Тебе нужна защита и прибежище, так ты ошиблась с палатами. Лишь Всеотцу с его войском под силу уберечь тебя от надвигающейся беды, от той силы, что подкосила твою родню, разве не понятно? Те слова насторожили ее и чем-то заинтересовали. — Неужели ты видишь что-то, дядя? — спросила Сигюн и сразу же затаила дыхание. Фрейр недоверчиво уставился на нее, так что ванахеймке хотелось провалиться сквозь землю. Возможно, ей всего лишь показалось, но на его лице появилось искреннее удивление. — А разве ты не видишь, дорогая племянница? Быть может, ты ослепла? Странно, он уже второй, кто ей это говорит. Локи определенно обманывал ее, она лишь не знала, в чем скрывался его обман, но с дядей было еще сложнее. Сигюн сделала очередной глоток вина, размышляя о той просьбе, что она собиралась ему озвучить. — Пожалуйста, расскажи о матери, ведь ты знал ее как никто другой. Прошу, это мое право как дочери, — взмолилась она. Он коротко покачал головой, будто споря сам с собой, а затем поднялся с места. Фрейр молниеносно оказался рядом с ней, вырвал бокал из ее рук и сам сделал глоток. Он не знал, как начать разговор и все сомневался в своем решении. — Думаю, тебе ведомо, что Фрейя обладала острым умом, вспыльчивым нравом и невероятно добрым сердцем, к ее же несчастью. Ее называли второй красавицей Асгарда, но все знали, что это Фригга уступала ей по красоте. Мы с сестрой были близки, и я всегда ее любил, но хорошо помню тот час, когда я возненавидел ее больше всех, когда не желал видеть и не мог простить, — он нахмурился, а его голос охрип. — Когда она изъявила желание отправиться в Ванахейм. Ас внезапно умолк, и Сигюн поняла, что необходимо спасать ситуацию. — Гносс и Герсеми были близнецами, не такими неразлучными, как ты с матушкой, конечно, — Сигюн неосознанно улыбнулась, вспомнив о брате и сестре. — Гносс родилась первой, была настоящей леди, она грезила пиршествами и дорогими убранствами, а Герсеми был воином и грезил лишь войной. Они были настоящими противоположностями, как огонь и вода, как земля и воздух. Пока сестра пировала на юге, брат воевал на севере. — Мне жаль, что такое случилось, — искренне посочувствовал Фрейр. — Но они мертвы, пора принять это. Он одним глотком осушил бокал с пряным вином и вновь уселся за стол. Сигюн осознала, что каким-то образом ее дядя что-то видел, но твёрдо решил молчать об этом. Странно, ведь Фригга тоже видела что-то, и дядя видел, но ничего ей не говорили. Неужели заговор? — Почему к Хеле явились валькирии, а не Ястреба? Разве не вы призваны решать конфликты мирным путем? — строго спросила княжна. Вино развязало ей язык, и ничем хорошим это не могло закончиться. Видимо услышанное задело Фрейра, ведь его нахмуренное лицо никак не могло выражать счастье. — Мы не будем обсуждать эту тему, — грозно и властно ответил он. — В Асгарде так много лжи, я уже и не знаю чему верить. Правда, что матушка владела прорицанием? — Правда, — просто ответил дядя. — Но она не любила подвергать это обсуждению, Фрейя предпочитала не распространяться об своих видениях. — Почему? — Разве ты не понимаешь? Она видела ужасные вещи, прорицание — дар коварный и опасный, можно узреть то, что видеть тебе не положено, то, что ты не готова видеть, — зловеще озвучил дядя, перебирая письма. Сигюн опустила глаза. Возможно, и она не была готова увидеть те ужасные вещи. — Думаешь, она видела свою погибель? — ее голос дрожал. Фрейр заметно напрягся, а его лицо помрачнело. — Почему ты спрашиваешь об этом? — Просто ответь мне, — потребовала Сигюн. Но мужчина не торопился отвечать, он всё сомневался. — Никто не может видеть собственное будущее, таков устрой. Это цена, которую платят все, и ты не исключение, — четко выговорил дядя. Она страдальчески улыбнулась, что не ускользнуло от ее дяди. Он устало потер подбородок. — Думаешь, что познала свое будущее, Сигюн? — он засмеялся. Ванахеймка почему-то искренне в это верила, несмотря на все отговорки царицы. Сигюн неспроста видела огонь еще с самого начала, она все еще помнила те сновидения, в которых сгорала заживо. — Была еще одна причина, по которой я покинула столицу. Мне пришлось сбежать от царицы. — И почему я не удивлен? — с неким раздражением вопросил ас, старательно выводя каждое слово в письме. — Стало невыносимо слушать ее, — выдала она с придыханием. — То, что она говорила, пугало меня. Я ей попросту не верю. — И что же такого тебе поведала царица? — уже с интересом спросил дядя и отложил перо. — Фригга сказала, что мой дар не утерян, что его можно вернуть. Кажется, она сказала, что это испытание. Царица верит, что все образуется. В ней говорило больше вино, чем она, но ей так хотелось поговорить с родным человеком. Даже если он родной лишь по крови. Дядя напоминал ей, что она не сирота и не одинока в этом мире. Он напоминал ей, что она откуда-то пришла, что у нее есть семья, и она к ней принадлежит. Сейчас ей как никогда нужно было это чувствовать. — Но ты не веришь, — вино говорило и в нем тоже. Она поднялась и подошла к окну, за которым играл волшебный закат. На ее памяти асгардское светило еще никогда не было таким ярким, а цвет таким насыщенным. Солнце было цвета крови и было нечто магическое в том. На черном бархате небосвода вечерняя заря выглядела настоящей картиной художника, и такого чуда она не видела даже в Ванахейме. — Не думаю, что все будет так, как было прежде. Все изменилось. И я изменилась, а все, что я знала прежде, кажется совсем ненастоящим. Поэтому я здесь. — Жаль, что в это трудное время семьи нет рядом с тобой, — спокойно произнес ас, и в его словах чувствовалась насмешка. Но ванахеймка лишь широко улыбнулась. Внезапно за окном Сигюн увидела знакомую фигуру, и на душе стало так тепло и приятно. Он стоял так близко, будто протянешь руку и коснешься его. — Но ты моя семья, — возразила она и обернулась к мужчине за столом. — Как тебе будет угодно, — абсолютно равнодушно согласился Фрейр. — Мне тоже жаль, дядя. Мне очень жаль, что напоминаю тебе покойную сестру, жаль, что во мне течет отвратная тебе кровь ванов, хотя это не моя вина. Но ты моя семья, а это значит, что я буду рядом, и даже не думай меня отвергать. Наверное, он услышал в ее словах нечто забавное, потому как его тихий смех Сигюн не могла ничем объяснить. Фрейр был непоколебим в своих убеждениях и все еще считал, что Сигюн не место в его владениях, и ничто не могло разубедить его в этом. — Доброй ночи, Сигюн, — обычное пожелание из его уст прозвучало строгим приказом. — Доброй ночи, дядя, — мягко попрощалась Сигюн и вышла из кабинета. Виной всему было крепкое вино, но спать ей не хотелось вовсе. Она чувствовала, что этой ночью может произойти немало бед, но охмелевший разум давно умолк и позволил ей творить несусветные глупости. Ванахеймка уже разрешила себе неуважительно пообщаться с родным дядей, так что могла позволить себе провернуть очередную выходку. В покои ее преданно сопроводили стражники, которых приставила царица. Она прекрасно понимала, что замысел ее крайне опасен и даже смертоносен, но Сигюн была не из тех, кто так просто отступает. Покои, которые ей выделил Фрейр, нравились ей куда больше покоев в столице, здесь все было так просто и незатейливо, что невольно нагрянули воспоминания о родном Ванахейме. Дядя даже не приставил к ней прислугу, что с его стороны было едва ли невербальным прощанием с племянницей. Но она не торопилась отбывать, раз уж дядя так радостно принял Ниорда, значит, потерпит и ее. В кровати она вертелась и все смотрела на огонь перед собой. Сигюн не сомневалась в задуманном, она сомневалась в собственных силах. Сумеет ли она пройти подобное испытание снова? Огонь озорно трещал в золотой чаше и вновь нашептывал ей что-то неразборчивое. Она сбежала сюда от царицы, как некогда сбежал сюда и Ниорд, она приехала с определенной целью, а потому не видела другого выхода. Сигюн сосредоточилась на огне и закрыла глаза, она знала, где ее ждут. Нужно лишь не оплошать и быть сильной. Пламя вдруг затихло, вместо него заговорил ветер. Такой холодный, пронизывающий до костей, мерзкий холод, который она знала с детства. Княжна стояла на родных северных землях, а ветер все норовил унести ее в другие края, подальше отсюда. Ее посетил страх, возле себя она учуяла опасность. — А ведь царица запретила тебе приходить сюда, — прозвучал совсем рядом теплый голос, от которого девица вздрогнула. Сигюн не сомневалась, что обладателем этого милого голоска была сестра, ведь именно ее она видела здесь в последний раз и именно ее желала видеть вновь. Княжна сделала первый шаг в сторону дремучего леса, который помнила лишь из собственных кошмаров. Она больше не была ребенком и не боялась ночного леса, но все же какое-то внутреннее чувство твердило ей остановиться. Темные Грезы позволяли проникнуть глубже в собственное сознание, здесь не было ничего, чтобы отвлекало, здесь можно было сосредоточиться и найти нужные ответы. Хоть заклятье царицы и было смертельно опасным, ванахеймка свято верила, что не заблудится в собственных потемках. Рядом послышался треск сухих веток и тихий смех, а впереди мелькнула хрупкая фигура с длинными белыми волосами. Почему сестра бегала от нее? Неприятная резкая боль проникла в голову и заставила Сигюн неистово закричать. Наверное, сама смерть была бы милосерднее, чем этот приступ, но боль исчезла также неожиданно, как и появилась. Собрав последние силы воедино, Сигюн ступила глубже в лес, но тревога не покидала ее. — И этот длинный путь проделан лишь для того, чтобы оказаться здесь, — голос сестры раздался эхом по бескрайнему лесу. Сигюн огляделась, но никого вокруг не было, собственное сознание играло с ней в эту опасную игру. С этим лесом Сигюн связывали лишь одни воспоминания, не самые светлые, которые могли быть у княжны знатного царства. Именно в этих лесах брат охотился на нее и изъявлял свою немилость к ней, а теперь и сестра затеяла нечто дурное. — Почему ты бегаешь от меня? — громко спросила Сигюн в пустоту. Но в ответ она услышала лишь звонкий смех сестры. В груди появилось какое-то внезапное чувство предательства, будто ее обманули, обвели вокруг пальца. Мрачный лес из самых страшных кошмаров, пугающая тишина, тотальное одиночество. Сигюн оказалась в хитрой ловушке собственного сознания, в той самой, о которой и предупреждала царица. Выход был только один — искать сестру, потому ванахеймка неуверенно шагала вперед. — Сигюн явилась, чтобы умереть, — спокойно пела сестра рядом, но Сигюн ее не видела. — Будет литься ванахеймская кровь. Теперь казалось, будто голос Гносс звучит не рядом с ней, а в голове. Как же она раньше не подумала? Вокруг только мертвая тишина, а голос сестры существует лишь в голове. Быть может, это и не сестра вовсе… — Явись мне! — громко потребовала княжна, понимая, что тратит драгоценное время. — Кем бы ты ни был! — спустя минуту добавила она. Почва под ногами напоминала кашу, стало быть, совсем рядом трясинное болото. То место было крайне опасным и ходить туда означало верную смерть. — Ты знаешь, кто я, Сигюн. И я не прячусь, просто ты меня не видишь, — сказал женский голос. Но он звучал точно не в голове, он был реальным. Справа она услышала подозрительный шум и треск. Гносс больше не пряталась, Сигюн видела ее фигуру четко и ясно. И все же некие опасения были, сестра стояла к ней спиной, и какие-то мелочи показались Сигюн странными. Распущенные белоснежные волосы твердили, что это она, но ванахеймку смущал рост сестры и ее наряд. Гносс ведь была выше и никогда не носила костюмы. — Гносс? — спросила колдунья с опаской и подошла ближе. Сестра не шевелилась и казалась такой ненастоящей, она была словно наваждение, утренний туман, который вот-вот развеется. Сигюн мягко коснулась ее плеча, и девушка резко обернулась. Внутри что-то оборвалось, а дыхание остановилось, когда ванахеймка увидела ее лицо. То было не лицо ее сестры. — Здравствуй, Сигюн, — с натянутой улыбкой сказала девушка. — Приятно видеть тебя снова. К огромному разочарованию, перед ней стояла не сестра, а существо дивное и наверняка опасное. Не зря Сигюн заподозрила что-то неладное с самого начала, ведь у того существа было ее лицо. В груди болело так, будто ее ударили с нечеловеческой силой, выбив весь дух, а по спине пробежали мерзкие мурашки. — Кто ты? Что ты такое? — она отпрянула и тут же почувствовала, что задыхается от собственного бессилия. Неведомое существо продолжало довольно улыбаться, и лишь тогда ванахеймка осознала, что угодила в ловушку. — Сигюн, — всего лишь и ответило оно. Тело перестало принадлежать ей, она не чувствовала почвы под ногами. Собственное подсознание играло и забавлялось так, что ее начало тошнить. — Нет, нет, этого не может быть. Это невозможно! — завопила ванахеймка. — Где Гносс? Покажи ее! Покажи мне сестру! Иллюзия лишь звонко рассмеялась на ее глупое требование. Проклятье, это нечто выглядело так реалистично, словно это и есть Сигюн. Это как в зеркало глядеться. — Ты больше никогда не увидишь ее, — ядовито отозвалась поддельная княжна и сделала шаг вперед. Нагнанный страх вернул ее к реальности, она вновь почувствовала свое тело, почувствовала холод, дрожь и предательство. Кое-как она сделала шаг назад, когда существо начало наступать на нее. Темной ночью в густом лесу Сигюн видела лишь своего мучителя и ничего больше. — Это все обман, — княжна испуганно обвела глазами дремучий лес. — И ты обман. Что ты такое? Покажи мою сестру, я хочу видеть ее! — Ты больше никогда не увидишь сестру, тупица! — вторил голос Сигюн. — Еще не поняла? Ты не заслуживаешь видеть ее! Собравшись с силами, ванахеймка бросилась бежать по давно выученной тропе, она мчалась в березовую рощу. Только там было безопасно. Сухие ветки нещадно били по лицу и рукам, но это не остановило ее. — Ну как можно быть такой наивной, Сигюн? — в голове вновь прозвучал собственный голос. — Нет там никакой рощи, мы ведь не в Ванахейме, глупая. Все вокруг тебя лишь иллюзия, вымысел. Просто сон. Те слова и тот голос были ядом, что отравляли ее тело, но им пришлось поверить, когда Сигюн увидела перед собой пустое поле. Ноги погрязли в размякшей почве, и она чувствовала, что тонет в ней. — Ты совсем размякла, дорогая, — послышался довольный голос позади. Будто ниоткуда появилось то существо и с дьявольской улыбкой наблюдало за недоумением ванахеймки. Сигюн попятилась, но ноги застряли в тягучей почве, и она упала. В холодной почве погрязли и руки. — Жалкое зрелище, смотреть отвратно. Неудивительно, что тебя так потрепало. Когда ты в последний раз держала в руке меч, Сигюн? — иллюзия возвысилась над ней подобно хищнику. Она еще ничего не успела сообразить, как уже стояла посреди того самого холма, где была в последний раз. Вместо грязного платья на ней был привычный костюм, а в руке — ее катана. Собственная беспомощность была ей отвратительна. Другая Сигюн стояла прямо перед ней с таким же мечем, и напоминала ее точную копию. — Не стоило тебе сюда являться. Иногда лучше послушать старших. Послышался тонкий визг, над головой с немыслимой скоростью несся меч, легко рассекая воздух. Но сработали первобытные инстинкты, и княжна ловко увернулась от острого лезвия, пронёсшегося возле лица. — Но ты же знаешь, я никого не слушаю, — прозвучал сбитый голос Сигюн. И как только в мыслях промелькнула идея сделать выпад, меча в руке уже не было. Не было и другой Сигюн, ванахеймка стояла посреди холма одна, а луна вступила в свои владения. Мертвая тишина вокруг настолько пугала, что ванахеймка даже подумала, что оглохла. На руках она увидела теплую липкую кровь, но так и не поняла, чья она была. — Ничего так и не уяснила, — голос прозвучал где-то далеко. Раньше она не вслушивалась в собственный голос, но благодаря заклятью княжна осознала какой он язвительный и печальный одновременно. — Это грезы, Сигюн, темные грезы. Это не явь, а лишь сон, — существо стояло у подножия невысокого холма и медленно приближалось к ней. — Почему ты делаешь это? — ее голос дрожал. Кровь на руках исчезла и тогда ванахеймка вспомнила о том, что раньше услышала. Ванахеймская кровь. Другая Сигюн продолжала надвигаться. — Спроси у себя. — Но ты и есть я, – неожиданно выпалила она, на что существо довольно улыбнулось. Ту краткую улыбку ей доводилось уже видеть. На губах бога обмана. — Довольно просто, не так ли? Простая истина, Сигюн. Ты сама творишь это с собой. Кто знает… — сущность нахмурилась и остановилась на приличном расстоянии от нее. — Быть может, я и есть настоящая Сигюн, а ты лишь вымысел, иллюзия. Ее собственное подсознание пыталось играть с ней в опасные игры и пошатнуть ее убеждения, но Сигюн обладала незаурядным умом, а потому не позволила себе угораздить в ту западню. — Хитрая тварь, ты не станешь забавляться моим разумом. Я пришла сюда не по глупой прихоти. В ответ послышался звонкий и раздражающий смех. — Именно поэтому первым же требованием было узреть сестру? Тебе так будет проще? Резкий порыв холодного ветра пронзил дрожью до костей. Серебряные в лунном свете волосы растрепались, и неведомое чувство заставило сердце сжаться. — Я отыскала то, что упускала, не достает лишь ответа. Почему так случилось? Хитрое существо сверкало озорными глазами, в которых плясали бесята. Собственное бессилие утомляло ее, а точная копия напротив нагоняла страх. — Но ведь тебе известно. —Ты это уже говорила. — Тогда ты не уяснила, — другая Сигюн сделала шаг, ее голос сочился отвращением. — Дорогая, ты виновата, помнишь? Все тебе только это и твердят, а ты не слушаешь. Тебе внушала царица, толковал это и грозный Страж. Тебе говорил и дождь, и огонь, а ты как будто глухая. Виновна! Виновна! Да, виновна! Сигюн виновна! Лишь эти слова она слышала в шуме дождя и треске огня, и существо перед ней ворошило те воспоминания. Сигюн могла винить себя во многом, но она так и не поняла, о чем шептались между собой дождь и огонь. — Дождь подвластен Тору, а огонь — Локи, — с трудом выговорила ванахеймка. — Так что? Царевичи теперь обсуждают лишь тебя? Старшему царевичу не под силу даже имя твое запомнить. Нет, Сигюн, просто дождь и огонь увидели то, что тебе не удалось. Просто ты виновна, вот и все. Они шепчутся и смеются над тобой, ты посмешище для всего Асгарда. Внутри все похолодело. Кажется, она знала следующие слова той Сигюн, ведь это было так очевидно и так просто. — Все вокруг только и говорят, но ты не слушаешь. Ведь тебе был подвластен величайший из даров — прорицание, возможность видеть то, что скрыто от других. Тебе было суждено познать все тайны этого мира, и все же… каким-то образом ты не сумела узреть то, что происходит у тебя под носом. А теперь в тебе лишь отвращение к самой себе. Все и впрямь как сказала царица, это твое испытание. Дар исчез, потому что ты позволила себе самый тяжкий из грехов, ты позволила себе быть слепой. И Хранитель сказал правду, твой взор затуманен. Когда ты прозреешь, когда рассеется туман, возвратиться и дар. — Нет, нет, это не правда, — отчаянно отрицала княжна. Утешение лежало в отрицании, ее истерзанная душа всегда находила в нем уют. Сон начал развеиваться, а Ванахейм позади нее растворялся в темноте. Ложная Сигюн сгинула в той черноте, но ее голос все еще существовал в голове. — Не жалей себя. Дядя прав, ты этого недостойна, — прозвучал собственный язвительный голос. Те слова оказались последним, что ей судилось запомнить. Она проснулась ранним утром в новых покоях, в тихом поместье дяди. Испарина на лбу и дрожащее тело остались единственным напоминанием о страшном сне. Последние слова все вновь и вновь звучали в голове набатом, прогоняя любые мысли прочь. В замкнутых комнатах ей стало душно и жарко, тело потребовало чистого утреннего воздуха. В сей раз повезло больше, тошноты и недомогания не было, но она все равно чувствовала себя паршиво. Ловко избавившись от царских стражников, Сигюн помчала на тренировочное поле, ведь знала, что нужный ей человек именно там. Именно это утро стало необычайно морозным, именно в этот день она поняла, что осень отступила, вместо нее явилась лютая зима. Густой иней разукрасил некогда цветущий сад дяди белыми красками и покрыл землю серебристым налетом. Абсолютная тишина и покой поместья Фрейра так напоминали ей о родном Ванахейме. Достаточно было лишь одного краткого взгляда, и Сигюн чувствовала себя дома. С каждым вдохом морозного воздуха она будто очищалась от дурного сновидения. На пустом поле пускал стрелы по мешкам тот, с кем она так и не встретилась вчера. Скорее всего, он слышал ее неуклюжие шаги, но решил дать ей преимущество. Пока все поместье спало, им было не до сна. — Кажется, ты говорил, что гостям здесь всегда рады! — крикнула Сигюн стоящему вдали мужчине. Требовательный голос нежданной гостьи застиг его врасплох, выпущенная стрела не достигла своей цели и упала оземь. Теорик обернулся и пристально присмотрелся к громогласной девице. На губах появилась теплая улыбка, которая могла растопить все вокруг в один миг. Он оставил свое дело и подошел ближе к ней. — Так и есть, — ответил он и отложил лук и стрелы. — Получила холодный прием? Оружие в его руках пробуждало далеко не самые приятные воспоминания с детства. Даже невзирая на то, что Сигюн свыклась и приняла свое прошлое, какое-то маленькое «но» мешало жить дальше. Она не удержалась, и устало покачала головой. — Просто дядя не семейный человек, — Сигюн попыталась оправдать деяния Фрейра. Мужчина перед ней смущался, и Сигюн поняла, что она тому причина. Предчувствие подсказывало, что Теорик был безумно рад их встрече. Была рада встрече и Сигюн. — Приятно видеть тебя снова. Как я и говорил, царица все же расположена к тебе, — быстро выдал он. Она коротко кивнула. Фригга позволяла ей действительно много, и за то княжна была ей благодарна. — Оказывается, ты ранняя птица, Теорик. — Предпочитаю тишину и уединение, — оправдался мужчина, но быстро опомнился. — Но я рад, что ты здесь. Вокруг царила такая красота, что Сигюн невольно залюбовалась. — Я тоже рада, — тихо ответила она. Ас сразу же заметил ее восхищение. — Полагаю, тебя заинтересует ранняя прогулка по окрестностям? — спросил он с надеждой. Рядом с Теориком она чувствовала себя в безопасности, рядом с ним было уютно. Сигюн с радостью согласилась на его предложение. Находиться рядом с оружием и насилием ей было отвратительно. Теорик указал путь в сторону подножия ближайшей горы, и ванахеймка без сомнения последовала за ним. — Мне повезло называть это великолепное место своим домом. Здесь я ощущаю мир и покой, — мечтательно произнес мужчина. Сигюн мечтательно осматривалась и все больше проникалась душой к северным землям Асгарда. — Сегодня пойдет первый снег, — внезапно сказала она. — Иней исчезнет еще к середине дня, леди, — как можно мягче возразил Теорик. Первые заморозки были обычным явлением, и ас знал, что зима еще не наступила, и снега ждать пока рано. — Как жаль, что ты неправ, — Сигюн тихо рассмеялась и опустила голову. Почва под ногами была твердой, а из-за утреннего инея еще и примерзла. Ванахеймка вспомнила трясинное болото из ночного кошмара и заметно занервничала. Но величественная фигура Теорика была ее щитом от любой опасности. Рядом с Локи она не чувствовала той уверенности и защищенности, наоборот, рядом с ним надо всегда быть настороже, ведь неизвестно, что трикстеру может забрести в голову. — Кажется, ты легко одета, — встревожился Теорик, осмотрев ее легкую накидку. Он же был замотан в теплый меховой плащ, а потому и не чувствовал холода. Но для Сигюн его замечание выдалось настоящей чепухой, она ведь зимнее дитя. Княжна родилась в самый холодный день зимы, в тех местах, где лютые зимы царят вечно, а потому морозов никогда не боялась. Подозрительный шум привлек ее внимание, и именно к нему они целеустремленно приближались. — Что ты собираешься мне показать? — настороженно спросила она. Почти весь их путь Сигюн смотрела то под ноги, то на аса, но так и не додумалась посмотреть вперед. На губах Теорика появилась непривычная хитрая улыбка. — Сохранить интригу вряд ли получится, — с досадой сказал собеседник и поджал губы. Сигюн посмотрела вверх и едва не обомлела. Тем приглушенным шумом была падающая вода, а гора, которую она увидела издалека, оказалась невысокой скалой, с которой струился небольшой водопад. В столице Асгарда водопадов было уйма, и они поражали и устрашали своей высотой, но этот был другим. Этот водопад не вселял страх, он был неприметным, но все же было в нем нечто особенное. Шум воды не оглушал, а приятно разбавлял ту всепоглощающую тишину, а потому и выдавался чем-то глубоким и уповающим. Такое необыкновенное и спокойное место стало для нее настоящей сказкой. — Здесь так красиво, — бессвязно прошептала княжна, полностью увлекшись творением природы. — Нет, это ты красивая, — внезапно выпалил Теорик и нисколько не пожалел о сказанном. Для нее те слова оказались неожиданными, ее щеки покрылись стыдливым румянцем. Ее красоту упоминали не часто, обычно боготворили красоту Фрейи, которая досталась Сигюн. Но Теорик смотрел не на копию красавицы-богини, он смотрел на Сигюн. Ас был другим, он был надежным и понимающим, таким, которых встретишь не часто. Но, несмотря на все его достоинства, он не был мужчиной, которого она любила. — Значит, царица была права? Ты всегда знаешь правильные слова, Теорик? — загадочно прошептала Сигюн, когда ас приблизился к ней. Широкие голубые глаза смотрели на нее с обожанием, от которого ей стало немного приятно, Теорик смотрел на нее таким глубоким и полным обожания взглядом, что ванахеймке казалось все происходящее безумием и чем-то ненастоящим. — Если рядом правильный человек, то и слова будут правильные, — с придыханием сказал он. Между ними возникло молчание, но им не было неловко. Она чувствовала себя уютно и безопасно. Он был так непозволительно близко, но это не казалось чем-то неправильным. — Так много слов, дорогой Теорик… Ее хриплый голос звучал так ласково в утреннем безмолвии, что его губы невольно растянулись в глупой улыбке. Тот поцелуй был настолько неожиданным, что у Сигюн перехватило дыхание и на мгновение остановилось сердце. Теплые губы Теорика оказались ласковыми и нежными, он не был настойчивым или властным. Внезапность этого момента окатила как ледяная вода, она стояла подобно изваянию и не могла пошевелиться. Это легкое прикосновение создало невидимую связь между ними, и той связи Сигюн не могла сопротивляться, поцелуй казался таким правильным и таким необходимым, но чересчур слащавым. Внезапный холод и влага, что она почувствовала на лице, принудили ее отстраниться. То был первый снег, который густо падал с неба и напоминал белоснежные перья дивных птиц. Теорик смотрел на нее одурманенным взглядом и искренне улыбался. — Надо же, — хрипло начала Сигюн, немного отстранившись от него. — Оказывается, я была права. Впервые за долгое время она была искренне счастлива. Сейчас ничто не было важно, ни семейные невзгоды, ни проблемы с Локи, она лишь радовалась первому снегу, который падал тяжелыми хлопьями на лицо и запутывался в белых волосах. Сигюн чувствовала разливающееся по всему телу тепло, хотя снаружи царила настоящая зима. — Настоящее чудо, — с восторгом сказал Теорик, рассматривая огромные снежные хлопья на руке. Да, Сигюн была права, сегодня пошел первый снег, такая маленькая, но все же победа. Она отошла от мужчины и посмотрела на тихий водопад впереди и почему-то обрадовалась. Как же она раньше не замечала то, что так очевидно? — Возможно, ты не знал, Теорик, но сегодня царство богов пополнилось еще одним обитателем. Ее чудные слова привлекли его внимание. На лице аса застыло непонимание. — Кем же? Девица выглядела безумно счастливой, а на ресницах таял первый снег. Она была больше чем просто дочь Ивальди, больше чем просто Сигюн из Ванахейма. Она была в нужном месте и принадлежала ему. — Сигюн из Асгарда, — сказала она гордо и посмотрела на величественное поместье дяди. Северные владения Фрейра уже прятались под первым снегом. Заснеженное царство богов этим утром выглядело поистине великолепным, и северные земли медленно просыпались от глубокого сна. Здесь она чувствовала ту тонкую связь между человеком и домом. В этом месте родилась и выросла мать Сигюн, эти земли Фрейя называла своим домом и эти земли были домом ее дочери. Больше Сигюн не станет отрицать очевидную истину, она будет честна сама с собой. — Добро пожаловать домой, Сигюн, — сказала она сама себе и улыбнулась.