Коварные божества

— Это не может быть правдой, миледи. Точно вам говорю, случилась какая-то ошибка. — И все же это правда, моя дорогая. Мне очень жаль. Глаза опухли от слез, щеки покрылись отвратительной соленой коркой, от которой больно щипало кожу, а ее душу словно вывернули наружу и растоптали в пыль. Хотелось кричать до потери сознания, но слова застряли в горле, хотелось закрыть глаза и наконец проснуться, но перед ней были все те же знакомые пейзажи. Да, Сигюн, пора бы уже запомнить. Жизнь отнюдь не сладкое видение. В покои ее пригласила добродушная царица. Воздух здесь был чище и прохладнее, но Сигюн всё равно задыхалась. Правая рука рефлекторно легла на грудь, но сердце все никак не утихало. Оно отбивало бешеный ритм и стремилось вырваться из грудной клетки. Реальность была слишком жестокой. Кое-как собравшись с силами, она смогла выдавить из себя хоть какие-то слова. Дрожал не только ее голос, но и ее тело. — Я… я могу?... Нет, — она запнулась. — Я хочу увидеть его тело. Ее разум дремал, и Сигюн даже не понимала, что говорит. Они были лишь обручены, но она имела полное право увидеть его, оплакивать и скорбеть по нему. Как поэтично, последняя ванахеймская княжна стала вдовой раньше времени. Теплая ладонь царицы мягко опустилась на ее плечо, и от неожиданности ванийка вздрогнула. Для Фригги было невыносимо наблюдать за горькими слезами своей подопечной, и она полностью разделяла ее горе. Даже вечно сияющая царица Асгарда этим днем была опечалена и мрачна. Ванийка впервые видела миледи в таком подавленном состоянии, но старалась не смотреть ей в глаза. Добрая Фригга всегда видела ее насквозь и в данный момент Сигюн меньше всего нуждалась в лишних утешениях, от которых могла разрыдаться еще сильнее. Она нервно скинула руку асиньи с плеча и посмотрела на утреннее солнце, в лучах которого таял последний снег. Завтра была бы их свадьба… — Путь слишком длинный и сложный, погребальные костры соорудили в Альфхейме. Уцелевшие мужи возвратятся в Асгард вечером. Сигюн почувствовала неладное еще с самого утра, когда Ингрид с тревогой ворвалась в покои и попросила ее подняться к царице. Бестолковая помощница никогда не умела скрывать свои эмоции, наверное, как и все остальные в этом дворце. За всё то время, что ванийка провела в Асгарде, ей удалось выучить повадки асов, а потому сразу поняла, что вести будут плохими. Но Сигюн и думать не могла, что это вновь будет чья-то смерть, и уж тем более смерть ее нареченного. Как только она ступила на асгардскую землю, с ней приключаются лишь неприятности. За всю свою жизнь княжна не пролила столько слез, не скорбела и не горевала столько, как здесь. Но здесь же с ней случилось и много незабываемого: Сигюн повстречала самого угрюмого из всех царевичей, обвенчалась с самым замечательным мужчиной, нашла утеху в объятиях понимающей Фригги, обнаружила новые способности… — Прошу прощения, миледи. Думаю, мне стоит вернуться обратно в покои. У самой царицы на душе была рана, она ведь тоже горевала, но не имела права подавать вид — статус не позволял. Ее некогда добрые и ласковые глаза утратили свой свет, но Фригга хорошо держалась. — Конечно, дитя. Тебе необходимо отдохнуть. Она не стала заводить разговор о тех странностях, которые происходили в покоях Сигюн за закрытой дверью. Время теперь неподходящее. Скорее всего, после случившегося Один усилит охрану княжны и прикажет тщательнее за ней присматривать. Фригга как никто другой желала Сигюн лишь благополучия и счастья, но девушку словно по пятам преследовали горе и беды. И после очередной потери, царица начала волноваться о ее душевном состоянии. В груди у нее полыхал всеядный огонь, но он был лишь крохотной искрой по сравнению с тем диким племенем, который медленно пожирал Сигюн. Ванахеймская княжна оказалась в плену у какого-то дурманящего угара, она не помнила, как добралась до своих покоев, не помнила, как упала оземь, не помнила, как разбилось что-то хрустальное рядом с ней. В своем безумии ванахеймка даже не понимала, что горечь потери познал весь Асгард, а не только она; что за Ястребами горюет всё царство, но больше всего их внезапная погибель огорчила величественного царя. Только Сигюн об этом не думала, всё то хорошее, что она старалась делать, больше не имело значения. Снова начало. Перед глазами все плыло, пелена из обжигающих слез мешала ей ориентироваться среди знакомых и почти родных стен. Горло сдавило отчаяние и горе, но, наверное, весь дворец слышал ее душераздирающие крики и всхлипы. Сигюн не находила себе места, она чувствовала себя замкнутой в ловушке. Всё шло к чертям, и не было способа это остановить. В памяти застыло лицо Теорика, который отдал свою душу и отправился к предкам. Если таинственным смертям своих родных можно было найти объяснение, то смерть аса и его собратьев оставалась загадкой. Официальная версия происшествия утверждала, что девять Ястребов погибли в бунте, но это казалось ей полнейшей чушью. Жизнь научила княжну распознавать такие обманы. Сигюн не думала о собственном будущем, она размышляла лишь о той страшной цене, которую заплатили молодые асы. Было ли дело в золоте, богатствах или в простой ненависти, но она не могла найти разумное объяснение гибели воинов, которые прибыли в Альфхейм с миротворческой миссией. Пальцы рефлекторно легли на серебряное кольцо, которое Теорик подарил ей в последнюю их встречу. Именно тогда она согласилась стать его женой и смиренно ждать с каждой миссии. Его скромный подарок едва ли можно было принять за помолвочное кольцо — это была крохотная серебряная стрела, согнутая в маленькое колечко, которое в Ванахейме носили на средней фаланге. Такой незначительный подарок так сильно напоминал ей о родине, и за это Сигюн была безгранично благодарна ему. Жизнь под опекой старшего брата научила ее многому, а особенно — не дышать. Когда слезы лились ручьем, а перед глазами появился серый туман — колдунья не задыхалась, ей просто был отвратный сам воздух Асгарда. Кулаки колотили до боли по полу, а она слышала, как разбивались о драгоценное золото ее измученные слезы. Но больше всего в ее теле собралось ненависти и отвращения, которые она испытывала к самой себе. При всех достоинствах Теорика, Сигюн не видела в нем мужа, а лишь путь из дворца Асгарда. В этой горе злата она уже задыхалась и надеялась, что брак освободит ее из этой клетки. И снова она виновна, обрекла беднягу на верную смерть. И не только его… Хотела бы она быть такой же беззаботной и беспечной, как Его Высочество цесаревич Тор. Казалось, будто бы ему совсем неведомы горе и потеря. Но в Асгарде весь день властвовали гром и молнии, и это наводило на странные мысли. Стражники, которых к ней приставил Один Всеотец, не были такими безнадегами, как прежние, а оказались смышлёными ребятами. Они слышали ее гнев и ярость, но не стали врываться в покои. От вечно кивающих лиц прислуги ее воротило, даже в Ванахейме они не такие дотошные. В голове творилась неразбериха, а в опочивальню и мысли ворвался хаос, и за всем этим бардаком она не заметила самого главного — что в покоях был кто-то еще. На фоне сапфировых простыней ее постели ярко алел кусок бархатной ткани. Сигюн не сразу поняла, что это было, и не знала, как оно здесь оказалось. Некая безумная мысль подсказывала, что это мог быть плащ Тора, но зачем цесаревичу стало подниматься в ее покои? Такая маленькая деталь, но столько опасностей она в себе таила. Княжна намеревалась схватить алый лоскут и презрительно осмотреть его, как оказалось, что это не ткань вовсе — из кровавых глубин послышалось глубокое шипение. Княжна резко отпрянула и упала на зад, а к сердцу прокрался страх. Ее словно окатили ледяной водой и мгновенно отрезвили от болезненного горя. Неожиданно тем багровым полотном оказался Алый Палач — самая свирепая из всех известных гремучих гадюк, одной капли яда которой достаточно, чтобы погубить дюжину статных воинов. Как можно было не заметить гадюку в собственных покоях, Сигюн? Страшные ядовито-желтые глаза змеи смотрели на нее с опаской, ведь убийца чувствовал в девице явную угрозу. Княжна потревожила его покой и прогневила, отчего тварь сорвалась на угрожающее шипение. Бедная Сигюн изо всех сил старалась не делать резких и вызывающих движений, ведь ее главной целью было не спугнуть хищника еще сильнее. Лишь одно необдуманное движение — и Палач почувствует неладное и мгновенно нападет. Проклятье, как это чудовище очутилось в ее покоях? Как пробралось? Алый Палач — зверь необычайно красивый, но крайне редкий и смертоносный. Водится он лишь в палящих пустынях Альфхейма, сливаясь с его багровыми зыбучими песками, но известен тем, что может погубить не только простых смертных, но и самих богов. А что, если и Багровые Ястреба сгинули от этого яда? А что, если это послание, угроза или предупреждение? Она следующая? Нет, нет, нет. Сигюн ощущала на себе смертоносный взгляд хищника и отчаянно не верила в то, что падет этой смертью. Ведь это неправда, всего лишь вымысел, иллюзия... На уме была лишь одна змея, которая водилась в стенах царского дворца, и пользовалась необычайной защитой и опекой самого Одина Всеотца, ведь звалась его сыном. Проклятый трикстер! Если раньше его выходки были лишь пустыми шалостями, то теперь все казалось до смерти серьезно. Непрерывное шипение гремучей гадюки постоянно отвлекало ее от размышлений и напоминало о том, что ее жалкая жизнь висит на волоске. Такая тонкая грань между жизнью и смертью, Сигюн. Соберись! Даже ночная охота с Сином больше не пугала ее, лишь эта чертова змея! Она была всего в двух ярдах от ее лица, но колдунья чувствовала на себе это грязное, смертоносное дыхание рептилии. Чертова гадюка была длиной в пятнадцать футов и напоминала некое подобие чудовища, которое могло поглотить ее целиком, если только этого пожелает. Тварь возвышалась над ней как громовое облако, которое вот-вот ударит молнией оземь. Огромная красная голова размеренно качалась со стороны в сторону, а ядовитые глаза смотрели с опаской. В какой-то момент Сигюн потеряла связь с реальностью и оказалась в плену собственного страха, и именно в тот момент хищник даровал свой смертельный укус. Острые как кинжалы клыки впились в руку княжне, и ту боль она не могла передать словами. Яд попал в организм и с бешеной скоростью носилась по крови, хитро пробираясь к сердцу. Ванийка кричала от невыносимой боли и страха, сотрясая своими воплями весь дворец. Из покрасневших глаз вновь брызнули слезы, и Сигюн изо всех сил старалась не терять сознание. Злобная тварь и не думала отпускать свою жертву, ее клыки лишь сильнее сжались на руке колдуньи. Где чертова стража? Неужели они не слышат ее? Ей нужно было действовать и что-то предпринять, но все здравые мысли куда-то улетучились. Перед глазами в один миг промелькнула вся жизнь, и она не верила, что это конец. Во рту пересохло, а биение сердца постепенно утихало. Вот они — последние минуты жизни. Одна, без семьи и родных, словно сирота. Больше не было привычного отвращения к собственному бессилию, Сигюн позволила себе быть беспомощной и ничтожной. Дикая боль от укуса не покидала ее, гадюка прокусила плоть так сильно, что задела даже кость. Для княжны ее чешуйчатая морда показалась неестественно самодовольной и радостной, а потому Сигюн мгновенно охватила злость и непонятная ярость. Значит, она умрет, а эта паскуда будет дальше жить? И чего хуже, будет ползать по дворцу, пока не найдет очередную жертву? Собрав эту злость в кулак, колдунья потянулась свободной рукой к сапогу, откуда и достала знакомый кинжал, с которым не расставалась. Замахнувшись, лишь одним резким движением она отсекла голову Палачу и тот же час почувствовала сладкое облегчение. Тело змеи содрогнулось в предсмертных конвульсиях, пасть расслабилась и, разжав клыки, она упала замертво. Следом за павшим зверем звонко рухнул на пол и окровавленный кинжал, ловко выскользнув из рук его обладательницы. Из отсеченного тела хлестала мерзкая багровая кровь, так же обильно, как и из раны Сигюн. Именно это и показалось ей чудовищно неправильным. По левой руке стекали два тонких ручейка свежей ванахеймской крови, но ведь клыков всего четыре, следовательно, и проколов должно быть четыре... В груди подозрительно закололо, и она приняла это за предсмертную агонию. Змеиная кровь коварно подобралась к подолу ее платья и открасила небесно-голубой атлас в отвратительный черный цвет. Нездоровое любопытство дернуло княжну заглянуть в пасть хоть и мертвому, но опасному зверю. И она обнаружила то, что одновременно и успокоило ее, и повергло в еще больший ужас. Верхние клыки у гадюки были вырваны. Грубо, по-варварски и беспощадно. Некий ирод и живодер просто вырвал их — самые острые, огромные, и самое главное, ядовитые. Алый Палач выпрыскивал свой смертоносный яд только верхними зубами, а это значит, что эта змея для нее была безобидной. К горлу подошла тошнота и Сигюн почувствовала, что ее вот-вот вырвет. Животное всего лишь защищалось, ему сделали больно, изувечили его, и вполне естественно, что в колдунье оно почувствовало угрозу и опасность. Княжна вновь возвратилась к ненависти к самой себе. Помутневшие слезы тихо разбивались о пол и растворялись в остывающей алой жидкости, и этот звук напоминал ей самую грустную мелодию во Вселенной. Княжна опустила руки и громко зарыдала, глотая собственные крики. Она отвратительна самой себе, ее воротило от собственного поступка. — Прости меня… прошу, прости меня… — стонала Сигюн, рассматривая изувеченное тело рептилии. Колдунью обрекли на самый страшный грех вана — убийство невиновной жизни. Возможно, ее все же отравили, потому что внутри была лишь пустота. — Я не хотела, я не хотела… Дурманящая алая кровь окрасила ее бледные руки в тот цвет, который она помнила из своих кошмаров. Сигюн по локти погрязла в этой крови и не знала, как с этим жить. Дурной запах ударил в нос, и колдунья почувствовала, как тошнота рвется наружу. Она едва успела забежать в ванную комнату, как рвотные массы подошли к горлу, и ее вырвало просто в вычищенную добела купель. Сегодня Сигюн не завтракала и не обедала, ее рвало отвращением к самой себе. Она запачкала кровью белоснежный кафель, а в недавно чистой купели смешались кровь, ее слезы и рвота. Бренное тело устало плюхнулось на пол и наконец расслабилось. Больше ничего не имело значение, ее жизнь была подобно безжизненной пустыни, из которой не выбраться. Сигюн хотела уснуть, но кислый запах держал ее в этом царстве. Мыслями она была не здесь, княжна витала в каких-то облаках и не думала о земных заботах. Тело ослабло, а силы покинули ее, будто княжна без передышки корячилась на каменоломне сутками. Теперь Сигюн смело можно было называть вдовой, а ведь замужество даже не свершилось. Наверняка многие останутся в восторге от смерти Теорика, особенно те, кто не одобрял этот мезальянс и находил его отвратительным и даже оскорбительным. В Асгарде разве что прислуга не считала необходимым указывать ей что делать и как жить. В Ванахейме у нее было больше свободы и власти, а подданные там предпочитали бояться и почитать царскую семью. Девица резко подорвалась и долго выравнивала дыхание. А что, если сюда кто-нибудь ворвется и застанет ее в таком виде? Ингрид! Действовала Сигюн решительно: она тщательно вымыла купель от остатков рвоты и крови, сняла испачканное платье и отмыла полы. По углам расставила душистые масла и соль, чтобы искоренить дурной запах, но самая большая проблема оставалась в опочивальне — рассечённая рептилия никуда не делась. Решение оказалось довольно простым, но эффективным — Сигюн развела огонь, куда и бросила остатки своего некогда небесного наряда. В комнатах она расхаживала голышом, а потому и была уверенна, что за ней не наблюдают. Змеиная плоть горела слишком хорошо, а легкое потрескивание огня казались ей задорным смехом. Чешуйчатая кожа румянилась и зажаривалась, легкие отблески пламени согревали заледеневшее тело ванахеймки. Ей нужно было очиститься… Горячая вода смывала грехи и очищала тело. Сигюн окунулась в молочную купель и ощутила некое облегчение. Но не все раны можно исцелить, это она поняла уже давно. На плечи упала вина, которую она испытывала за смерть Теорика и других Ястребов. Княжна даже не запомнила имена всех погибших, ведь когда царица назвала имя ее нареченного, весь мир перестал существовать. Если бы не внезапный подарок в ее опочивальне, Сигюн бы не была так уверенна в намеренном убийстве своего жениха. А ей стоило чувствовать вину, ведь она была виновна в их смерти. Но больше всего она ненавидела того, кто стоял за этим темным делом. Из раны кровь больше не лилась, но никакого облегчения или радости колдунья не испытывала. В молочной ароматной воде было ее спокойствие и утеха, но она также помнила о незавершенном деле. Его Мрачное Высочество никогда не нужно было искать — он неизменно почивал в царской библиотеке. Особенно ему приходилось по нраву полная тишина и отсутствие вокруг любопытных глаз. Возможно, именно поэтому младшего царевича народ простой и недолюбливал и даже боялся. А некоторые поговаривали, что он с темными силами водиться. Правда это или нет, никто не знал, но разговоры ходили по всему дворцу. Давно надо было отрубать голову этой гадюке. Но добраться до библиотеки без осложнений Сигюн не судилось — под покоями ее поджидал незваный гость. Леди Сиф караулила комнаты не хуже храбрых стражников, а по ее хитрой ухмылке княжна догадалась, что она явилась не милые беседы разводить. Черноволосая воительница этим днем была свежа и прекрасна, на ее щеках играл здоровый румянец, а в глазах сиял азарт. Все попытки княжны проскользнуть сквозь грозную фигуру потерпели крах. Куда бы она ни ступала, перед ней тот же час возникало лицо благородной асиньи. В конце концов, терпение иссякло, и Сигюн натянула фальшивую улыбку и презрительно посмотрела на нее. — Леди Сиф. Темные глаза Воительницы бегали по худой фигуре, ее полный интереса взгляд напрягал Сигюн. — Выглядишь слишком хорошо, — буквально пропела асинья. Ее саркастический тон уловили даже строгие стражники, которые тихо переглядывались между собой. Безответно влюбленная душа леди Сиф отчаянно требовала найти душу, которой еще хуже, чтобы почувствовать себя не так дурно и паршиво. И леди Сигюн как никто другой подходила для этой роли. — И всё же лучше некоторых, — колдунья ласково поправила черную прядь ее безвкусно уложенных волос. От яда в голосе ванахеймки Сиф вмиг помрачнела и хищно оскалилась. Быть может, Сигюн и была приодета куда изящнее ее и благоухала ванахеймскими маслами, но грозная леди нутром чуяла внутри нее боль и душевные терзания. Но бледное и заплаканное лицо княжна не могла скрыть за румяными и душистыми благовониями. — Темная ты личность, Сигюн, и дела твои темные, — не стала жадничать на оскорбления леди Сиф. — Не знаю, а вдруг к парню повернулась удача? Быстрая смерть вдалеке отсюда… Брак с тобой был бы для него пыткой куда хуже. Давно ей на глаза не попадалась Воительница, без сомнений она днями изводила себя на тренировочном поле, а по ночам рыдала в подушку. И поскольку в последнее время Сигюн перестала брать в руки меч и появляться на тренировках, а в искусстве утешения разбитых сердец была безуспешна, их встречи прекратились. Если раньше их перепалки забавляли ее, то сейчас было не до этого. — Каждому свое время, Сиф. Всех нас ждет погибель однажды. И даже меня, и тебя… — загадочно улыбнулась она. — К слову, разве царица не запретила тебе приближаться ко мне? Пухлые губы асиньи плотно сжались от злости, а в глазах летали искры и молнии. Ничья. Леди Сиф расслабилась и облегченно выдохнула, она ощущала на себе любопытные глаза стражи и презирала победную улыбку Сигюн. — У ванов слабая кровь, дохнете как мухи. Так что будь аккуратнее, — будто предупредила ее Сиф и, резко развернувшись, направилась к лестнице. А если это она стояла за этим делом? Что, если леди Сиф подбросила гадюку в ее покои? Снаружи она была свирепой и неприступной, а в ее груди билось сердце настоящего воина, но душа ее была чистой и наивной. В ее светлую голову не вселился бы такой коварный и изящный план. — Именно так я и сделаю. Ночью воздух здесь был чище. Когда вечером все покидали библиотеку, по закату сюда пробирался свежий воздух, который царевич так любил. Прохлада была его исцелением, а тишина — спасением от назойливых глаз. Вот уже несколько ночей подряд он изучал увесистый том о самых страшных ядах Девяти миров, и надо сказать, в этом деле трикстер преуспевал — случай с сыпью Сигюн был тому подтверждением. Ему повезло пробраться в кабинет старого библиотекаря, куда никому не было позволено входить. Занавески он плотно задвинул, дверь закрыл, так что единственным источником света в комнате стала одна грубая свечка. Расплавленный воск капал на отполированный стол, этот звук безумно раздражал царевича, о который не мог сосредоточиться на писании. Он тревожился из-за своего замысла, а разум не мог угомониться. Хоть Локи и любил тишину, она иногда пугала его. Из библиотеки послышались какие-то странные звуки, похожие на шлепки, которые и привлекли его внимание. Трикстер был в полном непонимании, кому понадобилось сюда заглядывать в такое время? Библиотекарь давно ушел, а возвращаться по мелочам не было его привычкой. Вначале маг подумал, что ему показалось, и списал это на усталость и недомогание, но в библиотеке вновь послышались странные звуки. Назвать Локи трусом было бы нелепо. Трусость в Асгарде часто плутали с аккуратностью и здравым смыслом, а потому всякие умники кидались в него этим оскорблением. Двигался он бесшумно и плавно и даже чем-то напоминал змею на охоте. Под его твердой рукой даже дверь открылась бесшумно, а сапоги мягко касались скользкого пола. Свечку он взял с собой и ею освещал кромешную тьму. Тот самый шум прозвучал где-то из глубин мидгардских писаний, так что Локи решительно направился туда. Все это напоминало ему какую-то детскую игру, правил которой он, к сожалению, не знал. Ночью здесь ничего не видно, но привлекать внимание своей магией он не хотел. Кажется, слух не подвел его — в секции мидгардской литературы недоставало одной книги. Полки здесь были забиты до потолка, но просто на уровне его глаз зияла огромная пустота — отсюда что-то забрали. Царевич почувствовал, как споткнулся обо что-то, и этим неизвестным оказался недостающий фолиант. В кромешной тьме увидеть название ему не судилось, поэтому Локи поднял увесистую книгу с белоснежными листами и наконец прочитал название. «Граф Монте-Кристо»… На секунду он задумался, но быстро стряхнул с себя чарующее наваждение. Что-то такое знакомое… Назойливое шуршание вновь повторилось, но уже где-то вдалеке. Он тихо поставил книгу на место и последовал за источником шума, который привел его в другую секцию, из которой Локи в последнее время не выходил. Как и предполагалось, на полу лежала книга. Тело бросило в холодный пот. Книга о ядах Девяти миров, которую он читал в кабинете библиотекаря. Под нос щедро сыпались всевозможные проклятья и сквернословия, а ноги сами несли его в нужном направлении. Казалось, что от напряжения в его крови можно было осветить все царство богов. Крохотная искра зажженной свечи непозволительно близко приблизилась к его лицу и оставила по себе легкое покраснение, а сквозь плотно сомкнутые губы вырвалось недовольное шипение. Трикстер не шагал — он летел к крохотной двери в самом конце огромного здания, куда никто еще не доходил. Сердце не вырывалось из груди, он всегда был отстраненно спокоен, когда злился. Кто-то решил подшутить над самим богом озорства и коварства? И это ничтожество смеет потешаться? Ты веришь в ад, Локи? Ему показалось, что этот невзрачный вопрос мелькнул среди тысячи других в разгоряченных мыслях, но быстро понял, что эти слова прозвучали вслух. Как страшный раскат грома, как смертоносный удар. — Ты веришь в ад, Локи? — теперь он слышал четко. Елейный голос звучал совсем рядом возле островатого лица. Добрая часть свечи уже расплавилась, и время медленно убегало. На его месте сидела мрачная как сама ночь княжна Ванахейма и злобно таращилась на Локи. Этот взгляд царевич лицезрел с самого первого дня Сигюн в Асгарде, в ее глазах рождалась и крепла нагая ненависть. Та опасная мощь шла с глубин отважного сердца и ее не могли остановить ни гром, ни молнии. — Его просто не существует. Он не был обескуражен, ведь знал, что любой встречи с ним может искать лишь одна душа. И она не вызывала у него ужас. На столе Локи заметил очередное массивное издание, с которым он слишком хорошо был знаком. В его памяти хорошо отпечатались эти грубые страницы и мелкие буквы. — И все же многие верят, что он есть, — храбро возразила Сигюн, вскинув бровью. — Тогда их убеждения неверны, — строго молвил он. — Главное, я знаю, во что веришь ты. У Сигюн в душе царствовал ураган, но он лишь крепчал при виде самодовольного лица царевича, который словно был окрылен. С легкой подачи трикстера, ванийка буквально взрывалась от его наглости и безнаказанности. Страницы «Божественной комедии» со свистом захлопнулись — княжна потребовала к себе внимания. — Опять! Пустые слова. Есть в Асгарде хоть одна душа, которая может тебя слушать? Локи поставил свечу на стол и стряхнул капельки застывшего воска с длинных пальцев. Тонкие губы растянулись в хищной полуулыбке, а мягкие руки сомкнулись за спиной. — Много кто жизнь готов отдать лишь за крупицу моего внимания, — довольно произнес Локи. Было неловко, Сигюн не могла вспомнить их последнюю встречу, ей казалось, что его черты начали стираться в ее памяти. И сейчас перед ней стоял как будто совсем другой человек — таинственный и мрачный незнакомец. — Странно, что ты еще не облачилась в черное. Какая утрата, надо же, — без капли сожаления молвил он. — Иногда мне кажется, что я уже в аду, Локи, — ее голос приобрел ледяной тон и подошел к опасной черте. — Быть может, так и есть, — согласился он. — Видишь ли, лично я ничего не имею против милой полуночной беседы, но на этот вечер у меня другие планы. Так что, будь лапочкой, приступай к сути столь позднего визита. — А ты не меняешься, — с долей отвращения выпалила Сигюн. Абсолютно каждому ее шагу, движению и слову можно было найти логическое объяснение. И для Локи не было секретом, что девица обнаружила очередное его послание и норовила поквитаться с ним. Но единственное, что интересовало трикстера — каким образом она собиралась это сделать. — Хотела повидаться. В этом как раз ничего удивительного. — … и? — спросил Локи. — Мне нужны ответы. — Ответы? — изумленно спросил царевич и хитро усмехнулся. — В последнее время только за ними и являешься. Другой бы на твоем месте не стал верить мне, но только не ты, милая. Он был во всей красе: плотоядная улыбка, хищный взгляд, расслабленное тело и гордо вздернутый подбородок — настоящий трикстер. Еще тогда, в Тронном зале золотого дворца, подле трона Всеотца, он стоял точно также как и сейчас, и Сигюн увидела в нем свою самую безумную, нелепую и неотвратимую ошибку. И оказалась права. — Больше мне некуда идти. — Что же… справедливо, — задумавшись, ответил Локи. Княжна медленно поднялась, напоминая разгневанную гадюку, но все равно была намного ниже гордого царевича. Нервы все еще были взвинчены до предела. — Только на этот раз я тебе поверю. Всему, что ты скажешь. Эти слова заинтересовали его и в некоторой части даже удивили. Она готова спокойно проглотить его ложь и даже в нее поверить? Просто так? И эта затея ему не понравилась. — Хорошо. Спрашивай, — спокойно произнес он. Предчувствие подсказывало, что их встреча ничем хорошим не закончится, и с каждой секундой тревога все ближе подбиралась к груди. И Сигюн выглядела довольно спокойной, даже умиротворенной. Ему казалось, что после всех его козней в совместимости с ее вспыльчивым характером должен был произойти эмоциональный взрыв, но, кажется, он ошибся. — Это ты убил Теорика? — прямо спросила она. Он ответил без замедления. — Нет. Умный и хитрый — опасное сочетание. — Ты причастен к его смерти? — Нет. Черт! Сигюн в любом случае не собиралась верить его словам, но все же не могла понять, он говорил правду или как обычно лгал. Она ловко обошла громоздкий стол в крохотной комнате и стала напротив трикстера. — Наш мир так странно обустроен, не правда ли? — спросила Сигюн, с интересом рассматривая его бледное лицо. Он как всегда безупречен, а она истощенная. Благодаря их близости и маленькому помещении Локи мог рассмотреть ее измученное лицо и заплаканные глаза. На ее руке появилась повязка, а правая рука немного опухла, и царевич знал, что это произошло по его милости, но он не чувствовал вину. — Возможно, вам просто не суждено было быть вместе, — смело предположил трикстер. Тусклый желтый свет мерцал подобно крыльям умирающего мотылька, восковая свеча уже догорала, а значит у них заканчивалось время. — Разве не иронично, Локи? Снова все пути ведут к тебе. — Значит, так должно быть. Она поджала губы и устало покачала головой, словно услышанное рассмешило ее. Брошенный как бы невзначай робкий взгляд сбил дыхание. Между ними вновь возникло давно известное напряжение, которое постепенно перерастало в желание. Можно сколько угодно отрицать очевидное, но стоит признать — вместе они были чем-то неимоверным и неизведанным. Они были той силой, что могла уничтожать миры и исцелять обреченные души. Ему нравились их маленькие секреты, с ней было… интересно. А ей нравились их хитрые игры, в которых лавры победителя постоянно переходили от одного к другому. — Значит, так должно быть, — медленно протянула его слова княжна ему в губы. И в сладкой пытке измученный ванахеймскими чарами мужчина накрыл ее губы в нагом желании. Она не сопротивлялась, наоборот, прильнула к нему со всей юношеской страстью и силой. Рядом с ней он чувствовал спокойствие, рядом с ней наступало умиротворение. Локи упивался ею, испивал до последней капли и словно оживал, пробуждался от мертвого сна. Под его напором великая княжна прибегла к вынужденному отступлению и повиновению, ее разгоряченное тело громко упало на тяжелый стол, а руки растворились в смоляных волосах царевича. Ее сладкие и томные стоны лишь подзадоривали его и кипятили в венах кровь. Неужели скорбь и траур покинул ее так быстро? Разве она не должна облачиться в черное и оплакивать до конца своих дней нареченного, который так и не стал ее супругом? Локи всем сердцем и душой был рад скоропостижной кончине Теорика, хоть и знал, что это чувство грешно. Но его счастье сияло подобно яркой звезде в ночном небе, ведь лучшего способа расторгнуть помолвку не придумать. Словно сами норны стали на его сторону и убрали неугодного мальчишку с его пути. Здравомыслие всегда улетучивалось, когда Сигюн была рядом. Да, Локи был не из романтиков и уж тем более он не отличался своими благими намерениями, но к ней он питал особые чувства. Царевич никогда не верил словам, ведь знал, как легко ими манипулировать, но он всегда верил реакциям тела. И сейчас тело Сигюн вопило о том, что его чувства взаимны. Локи обожал издеваться над другими, любовь к озорству была у него в крови, но, к сожалению, семья эту любовь не разделяла. Его левая рука мягко легла на ее сильную спину, а правая умело раздвинула девичьи ноги. Для нее все казалось сладкой дрёмой, мысли спутались воедино, а тело коснулось гладкого дерева, и лишь тогда все случилось. Лишь немногие знали, что осмотрительный царевич носил короткий кинжал на поясе, и великая княжна была в их числе, ведь не раз делила с ним постель. В этом была его беда — она знала слишком много. В какой-то момент царевич почувствовал слабость и какие-то одинокие вспышки спазмов в ноге, откуда медленно, но уверенно боль поглощала все его тело. И словно сладкий дурман рассеялся, словно наваждение сошло, и его с головой окатила отрезвляющая реальность. Их поцелуй прервался также быстро, как и начался, и с его губ сорвался тихий стон. Локи медленно отстранился от предательницы и узрел в левом бедре свое острое лезвие, рукоять которого крепко сжимала в руке Сигюн. Он никогда не видел ее такой. Сильной, хладнокровной и уверенной. От нее разило могуществом и ненавистью, той смесью, которую Локи любил больше всего. В ее глазах не было ни капли сожаления, лишь гордость и удовлетворение, она была тверда в своем решении. Но он… трикстер оказался в ловушке, заперт в собственной игре. Сквозь злость и гнев он даже не ощущал острую боль в бедре и теплую кровь на своем теле. — Тварь! — с трудом прохрипел царевич и понял, что теряет силы. Но Сигюн оказалась проворнее и ловчее его, так что Локи и не успел ухватиться за рваную рану и хоть как-то облегчить боль. — Сегодня я отсекла голову одной гадюке и подрезала хвост другой. Вот как должно быть, — гордо произнесла ванахеймка, всадив лезвие глубже в его теплую плоть. За подобный поступок любую другую деву обезглавили, но для Асгарда ее жизнь была слишком ценна, а маг не станет доносить на нее. И она этим воспользовалась — Сигюн больше нечего терять, а за свою жизнь она никогда особо не цеплялась. Но ей пришлись по душе гортанные стоны и крики, которые царевич больше был не в силах сдерживать. Она спрыгнула со стола и с неким отвращением отстранилась от него и одарила презрительным взглядом — Сигюн по-прежнему ненавидела его, но после смерти Теорика ее буквально охватило отчаяние и злость. Трудно было поверить, что Локи не причастен к его смерти, и она таки не верила. Больше не хотелось быть беспомощной куклой в его руках, которой он умело помыкал, княжна хотела быть выше этого. Никто не видел, каким слабым он был перед ней, и эта слабость оказалась его роковой ошибкой. С протяжным хрипом Локи вытащил кинжал из бедра, и из раны хлестнула теплая кровь, заливая багровой жидкостью его богатые доспехи. — Если ты думаешь, что это сойдет тебе с рук, значит ты еще глупее, чем я думал, — злостно выпалил он, сжимая рукой изувеченное бедро. Но Сигюн его слова показались пустым звуком и она презрительно хмыкнула. — Разве не горько? Разочароваться в собственных убеждениях? — усмехнулась она. — Даже и не думай, что я хоть на минуту поверила твоим словам. Твое самодовольное лицо значит лишь одно — что я была права с самого начала. Как ты сам не понимаешь, что твои поступки низкие и никчемные? Как ты мог опуститься до убийства? Белоснежное лицо в один миг потускнело и перекосилось от боли. Только Локи слушал ее с удивлением и каким-то недоверием. Казалось, что Сигюн потеряла связь с реальностью. На ее губах все еще чувствовался вкус последнего алчного поцелуя, а волосы живописно растрепались после его грубой ласки. — Совсем сдурела что ли? — шикнул он. — Сдался мне твой Теорик, связался же с тобой на свою голову. Ненормальная! Злость ее разъедала изнутри и носилась по венам, ванийка сжала зубы до тихого скрипа и отвела взгляд. Ей было противно смотреть на него, к горлу сразу подступала горечь. — Ты отнял у меня последний шанс, Локи. В моих глазах ты падаешь все ниже и ниже. Он устал слушать этот приторный голос и видеть это рассерженное лицо. Кровь сочилась сквозь пальцы и медленно засыхала на кожаных брюках, и ас был не в силах больше терпеть. — Ты сумасшедшая. И без любых объяснений августейший наследник Всеотца двинулся к двери, громко ступая в гробовой тишине. От его наглости у ванийки округлились глаза, и та быстро побежала за ним. Даже раненый он двигался быстрее ее. — Разговор еще не окончен. Не смей уходить! — крикнула княжна, но ее вопли не остановили его. Из-за раны Локи немного прихрамывал, но шел твердо и уверенно к выходу. — Окончен. А мне необходимо промыть и зашить рану, ты ведь со своей уже справилась, — он указал на повязку на ее руке и довольно ухмыльнулся. — Тебе понравился мой подарок? Почему-то его голос всегда напоминал ей шипение змеи, и после сегодняшнего утра она была более чем уверена, что нечто такое в нем есть. Сигюн не поспевала за ним, так что пришлось цепляться за напряженную руку царевича. — Как ты спишь по ночам? Кошмары не мучают? — не унималась девица. — Прочь с дороги, — он грубо оттолкнул ее и продолжил путь к выходу, ведь бедро не прекращало кровоточить. — Скорее небеса падут на землю, нежели я признаюсь в злодеяниях, которые не совершал. — А самоуверенности тебе не занимать! Не сравниться ей с божественной скоростью великолепного наследника, Сигюн давно отстала от него, а потому пришлось кричать на всю библиотеку. И все же были в Локи царские черты, то величие и могучие передалось ему от отца, а сила и острый ум от матери, потому-то княжна и не была ему ровней. — Именно поэтому ты вновь пришла ко мне! — искренне рассмеялся асгардец, окинув ее охальным взглядом. От тех слов она застыла на месте, словно ее прибили к полу и вырезали из белого ванахеймского мрамора. Величественная фигура царевича исчезла с ее взора и Сигюн вновь осталась одна. Внутри все переворачивалось и клокотало, ею медленно овладевала усталость и грусть. От безысходности хотелось выть не своим голосом, но понимала, что это ничем не поможет. Она бессильна, она вновь проиграла. Тело вновь поразила адская боль, которая поразила больше всего голову. Из закоулков подсознания княжна узнала те мучения — они были из прошлого. Эту боль ей с наслаждением доставлял брат, когда бил ее кулаками по голове. Сигюн была разбита, только в этот раз другим палачом. Как и в случае с родным братом, к этому мужчине она тоже когда-то испытывала теплые, светлые чувства. Кожу на руках неприятно стягивало, и она вспомнила, что замарала руки царской кровью. Не будь ванахеймка девой царских кровей, ей бы отсекли голову по приказу самого Одина Всеотца за такие деяния, но Локи не станет требовать суда, нет. Слишком просто. Он дождется нужного момента и использует это против нее, дабы заставить страдать еще больше. А она… Она должна быть готова к этому. Мысленно колдунья проклинала тот день, когда позволила себе мимолетную слабость и глупое увлечение младшим наследником престола. И как она только не понимала, что сама перечеркивает себе жизнь. Что же, зато ей удалось пустить его дурной крови. — Во что же ты влипла, Сигюн… — с ужасом прошептала она самой себе и ужаснулась. На руках подсыхала кровь царевича, а на глазах подсыхали слезы царевны. Во рту чувствовалась горечь рвоты, а на руках — тяжесть царской крови. Страх Да… Сигюн боялась. Асгард до сих пор пугал ее. Кажется, она приняла новый дом, но вот он категорически отвергал княжну. Ни минуты покоя, ни капли счастья. Ей пришлось убрать тот бардак, что они устроили в тесном кабинете библиотекаря. Кровь царевича отмывалась с трудом, она засохла даже на его кинжале. Слабость, ее одолевала слабость. Его кровь была даже на ее белоснежных волосах, на ее изувеченных руках. Страшная цена. Собрав все мужество воедино, Сигюн решилась прийти к Радужному мосту и посмотреть в глаза уцелевшим. Она стояла на краю моста с гордо поднятой головой и полной уверенностью в своем решении. В кучевых облаках княжна видела их изувеченные тела и тихо рыдала, ведь знала, что это ее долг. Но все ее старания оказались безрезультатными и напрасными, а тело и разум слабыми, когда во всей этой толпе она увидела лицо Теорика.