Вакцина от прошлого

      Бесподобно овладев навыком абстрагироваться от работы в нерабочие часы, в ресторане Роберт не касался медицинской темы даже вскользь. Мы заглянули в небольшое уютное заведение с итальянской кухней, заняли круглый столик у широкого окна, за которым согнанные в стадо грозовые тучи наконец решили напитать лужайки, исчерченные велодорожками, живительной влагой. К покрытому красно-белой клетчатой скатертью столу подошел улыбчивый усатый официант среднего возраста (один из многочисленных родственников владельца ресторана), мастерски без меню вторговал нам тортеллини и цыпленка Парминьяна, после чего удалился на кухню, а мы остались наедине друг с другом и сверкнувшей за стеклом молнией. Ресторан был практически пуст: лишь в дальнем конце сидел пожилой мужчина с газетой и чашкой крепкого кофе, божественный аромат которого дотягивался и до наших носов. Свет в зале был полностью выключен, так что широчайшие окна до пола превращались в подобие киноэкранов. Люди пробегали мимо, накрывая головы журналами, дипломатами, что уж было под рукой, будто дождь мог растворить их одежду, заставить волосы выпасть. Ни разу в реальной жизни я не видел человека, стоящего под ливнем и с закрытыми глазами, искренне, с глубоким одухотворенным блаженством улыбающегося грозовому небу. Или гуляющего по траве босиком, игнорируя заасфальтированную речушку под боком.       — А сам ты так делал? — спросил Роберт, когда я, пропитавшись насквозь атмосферой, поделился с ним мыслями вслух.       — Признаться, не доводилось…       — Тогда немного лицемерно с твоей стороны быть недовольным отсутствием такого романтизма у окружающих.       В его словах я узрел рациональное зерно и, кратко обдумывая, взял из стоящей перед нами корзинки спиральные хлебные палочки, усеянные мелким конфетти прованских трав.       — А давайте так: если до конца нашего обеда дождь не закончится, я погуляю под ним босиком.       — Чтобы оправдать критику в адрес других? — ухмыльнулся Роберт.       — Чтобы оправдаться в Ваших глазах — и в собственных, что важнее.       — Погода в этих местах быстро портится, — задумчиво произнес он, обняв себя за локти и опустив их на скатерть. Его взгляд был прикован к виду за окном, но не останавливался на столь жалком расстоянии — преодолевал милю за милей.       — Вы не отсюда? Где родились?       Кухонная дверь распахнулась, в зал вернулся наш солнечный официант и, улыбаясь нам как близкой родне, переставил с подноса тарелки на стол. Надо же, за разговорами ни о чем с Робертом минул не один десяток минут, я совсем потерял счет времени. Он же, с откровенным облегчением ухватившись за новую тему, попросил официанта порекомендовать нам вино к заказанным блюдам, и тот, обновив воду в стаканах, не поскупился на слова. Мы слушали, с каким упоением наш сомелье описывает виноградники, кои в жизни не видывал, обменивались друг с другом изумленным улыбками и, очарованные магией слов, произнесенных с итальянским акцентом, согласились с официантом. Бокалы белого вина приземлились перед нами; влюбленный в свою далекую родину, как и во все, что с ней связано, мужчина еще не успел скрыться за кухонной дверью, а мы уже с разыгравшимся не на шутку аппетитом приступили к долгожданной трапезе.       В неглубокой миске Роберта теплое растопленное сливочное масло смешалось с измельченным чесноком, и в этой золотистой жидкости испускали пар тонкие квадратные тортеллини. Нож разделил крайнюю пельмешку с красивыми резными краями пополам, масло тотчас пропитало начинку — мягкий сыр, лук и шпинат. Повременив разделываться с куриной грудкой, я любовался тем, как Роберт подносит к губам вилку — как тортеллини в сиянии нежного масла касается его языка — как уста смыкаются и медленно двигаются челюсти… Не так восхищает изысканное блюдо, как человек, способный так возвышенно и сексуально его поглощать…       — Что-то не так? — поднял брови Роберт. — Ты так смотришь…       — Простите. Все так.       — О, ты хочешь попробовать, — кивнул он, наколол тортеллини, аккуратно стряхнул капли масла в миску и протянул вилку к моим губам. — Не стесняйся, это так же вкусно, как и красиво.       Успешно перешагнув через чувство неловкости, я склонился над столом, снял масляный тортеллини с вилки зубами и откинулся обратно на резную спинку деревянного стула.       — Ну как? — довольно улыбаясь, узнал Роберт.       — Неожиданно нежный вкус при приятной жесткой структуре. Я полагал, врач окажется более… озабоченным темой обмена микробами. Это далекий от реальности стереотип?       Прежде чем ответить, он закинул в рот еще тортеллини и запил белым вином.       — Я не брезгую пользоваться одними столовыми приборами или пить из общего бокала с людьми, которых мог бы целовать.       — О как, — ухмыльнулся я, застигнутый врасплох его словами и медовой полуулыбкой при прикованности лукавого взгляда к дальней стене ресторана. — Прямо-таки «могли бы»!       — А что, есть что-то, что может мне помешать? Твое блюдо остывает, — добавил он в снова поднесенный к губам бокал.       Цыпленок Парминьяна представлял собой кулинарное произведение искусства, услаждающее не только обоняние, но и зрение эстетическим совершенством. На «простыне» — белоснежной тарелке, на подушке из переплетенных спагетти, покрытых насыщенно-рыжим соусом, точь-в-точь жидким огнем, отдыхала запеченная в томатном соусе куриная грудка. Ее аппетитную румяную корочку из панировочных сухарей и Пармезана сверху прикрывал бледный соус, тонкий аромат которого отдавал луком, чесноком и острым перцем. Сверху плод волшебства, не иначе, был посыпан базиликом, и раз уделив этому блюду пристальное внимание, оторваться от него уже не представлялось возможным.       Вкус первого положенного на язык кусочка взорвался в рецепторах праздничным салютом; под соусом оказался слой расплавленного сыра Моцарелла, тягучего, идеально дополняющего всю композицию.       — О, мой Бог… — просмаковал я. — Вы должны это попробовать! Ничего вкуснее я в своей жизни не ел! — не в обиду Вашим тортеллини.       Я отделил для Роберта приличного размера кусок, замер с занесенной над столом вилкой, подставив ладонь под нее, чтобы не отплатить случайно прекрасному кулинару, владельцу ресторана, пятном на скатерти. Я видел, как Роберт подался было вперед, но вдруг отшатнулся, аж стул чуть отъехал, заскрипев.       — Лучше не стоит, — выдал врач натянутую улыбку, — а то так мне точно не хватит места в животе для моего заказа.       Чтобы не делать ситуацию еще более неловкой, я, облитый с ног до головы отказом, кратко рассмеялся и сунул кусок курицы за щеку.       — Ну как знаете! Но Вы очень многое теряете, уверяю!       Как можно скорее я переключился на другую тему, чему откровенно обрадовался и Роберт, и пока легкие, мало что значащие слова покидали мой рот, а место их занимали спагетти, в мозгу кипела напряженная работа. Почему он отказался? Не любит курицу — или дело во мне, я что-то сделал не так?..       Посуда опустела быстро, особенно бокалы с вином, и давно уже заработавший внушительные чаевые официант принес нам по небольшому кусочку тирамису в качестве комплемента от шеф-повара.       — Осторожнее, — улыбаясь, подмигнул усач, — в десерте ром!       Неописуемо нежное сахарно-кофейное блаженство затапливало рот, затмевало другие послевкусия, погружало язык в чистое кремовое наслаждение! На время поедания тирамису в возвышенном молчании мы отдавались потрясающему вкусу в каждой следующей чайной ложке, а дождь за окном все шел и шел — целый ливень. Совершенно опустевший тротуар превратился в черное зеркало, проезжая часть плевалась холодной белой пеной из-под моющихся шин. Я растягивал не только удовольствие — целенаправленно тянул также и время, о чем Роберт прекрасно знал. Он не собирался вслух напоминать мне о данном ранее обещании, не желал «выгонять» на дождь, всего лишь смотрел на меня, в зрачках сжимая, компактно утрамбовывая абзацы верных мыслей, и я, конечно же, не выдержал:       — Ладно, да, за язык меня никто не тянул, — оставив под пустым бокалом деньги за обед, с улыбкой недовольно проговорил я и скинул обувь с ног.       Кафельный пол морозил стопы. Куртку я хотел повесить на спинку стула, но Роберт тоже встал из-за стола, первым протянул руку, так что и куртка, и кроссовки оказались в итоге у него.       — Ты не обязан это делать.       — Да, но в таком случае останусь кряхтящим на прохожих лицемером.       — Да, — пружинисто кивнул он, и мы вместе прошли к выходу.       Звякнула колокольчиком открытая мною стеклянная дверь, и тотчас свежий прохладный воздух ворвался в зал, оживил края газетных страниц старика-посетителя. Я сделал широкий осторожный шаг через порог — стопой ощутил холодный грубый асфальт, забрызганный принесенными ветром каплями, от которых не сумел спасти больше декоративный, чем функциональный навес. Краем глаза я видел, как Роберт, держащий в одной руке мою куртку, а в другой — кроссовки, за задники, непрестанно смотрит на меня с удовлетворенной призрачной улыбкой — так, словно впервые за долгое время нашел взглядом, наконец, настоящего, живого человека. По крайней мере, я на это надеялся. Уже на порядок смелее, я вышел из-под навеса спиной вперед, отвечая спутнику тем же обольстительным вниманием. Мои волосы быстро промокли, потемнели, прибились ко лбу, и я откинул челку на макушку выверенным движением фотомодели, стоящей перед открытым объективом. Дождевые капли массировали кожу легчайшими ударами; шаги, колкие, мокрые, бодрящие, делать становилось все проще. Через полминуты я уже спокойно шлепал по лужам, разве что ноги поднимал выше обычного, дабы не забыться и не сбить об асфальт пальцы. Всем своим естеством я впитывал пресную воду — и радовался неповторимому вкусу отсутствия лицемерия!

***

      Из-за выпитого вина и съеденного ромового тирамису возвращаться к мотоциклу для меня резона не было. Мокрый насквозь, ехать в такси я также не мог, иначе — привет, воспаление легких! Так что, надев кроссовки да накрыв плечи курткой, я принял предложение Роберта, и вместе мы пробежали несколько кварталов, чтобы скрыться от нескончаемого ливня под крышей невзрачной старенькой многоэтажки. Мы поднялись на пятый этаж по лестнице, так как лифт строителями не был предусмотрен; Роберт открыл дверь, первым впустил меня в квартиру — практически втолкнул в темноту, зато теплую, лишенную опасных сквозняков.       Загоревшиеся через секунду настенные светильники слабой рыжиной озарили уютную маленькую гостиную, в коей помещались лишь окруженный узкими ковровыми дорожками диван, журнальный столик, книжные полки да телевизор, довольно старый, опаздывающий от современности больше, чем на десяток лет. Бездверный проход в дальней стене темно-бежевой комнаты вел на тесную кухню, пара дверей слева — видимо, в спальню и ванную. Грозное пасмурное небо заглядывало на кухоньку через одно окно, в гостиную — через два, по бокам от которых, узких, разделенных рамой на шесть мелких клеток, возвышались ломящиеся от томов книжные шкафы. На полках не было приключенческих романов, детективов, научной фантастики — только медицинские справочники, толстенные научные журналы с подробными исследовательскими статьями, потрепанные тетради и скрепленные скобами распечатки.       — Пойдем, — позвал меня Роберт, придержав дверь в спальню открытой, — нужно переодеться, чтобы не простыть.       Пригласи меня в комнату с кроватью кто-нибудь другой, в его словах я бы обязательно усмотрел пошловатый подтекст, но только не в случае Роберта — застольная беседа показала: если он захочет флиртовать, он сделает это прямо, без ухищрений и притворства. Я бы в любом случае зашел…       — Раздевайся, — скомандовал хозяин квартиры, пройдя мимо меня к старинному вместительному комоду и громко выдвинув тяжелый средний ящик. — Если белье тоже промокло, снимай и его.       Не оглядываясь, Роберт, мокрый, как и я, кидал на край широкой одноместной кровати выбранную для меня одежду. Я же в это время скидывал напитавшиеся водой тряпки на пол, раздевался догола, тлея от любопытства, что же произойдет, когда Роберт вынужден будет обернуться… Разбросавший по постели приготовленные для меня вещи, он каким-то деревянным, ломанным движением пригладил мокрые волосы назад, вот только они не послушались и спутанными тончайшими волнами устремились вверх. Чтоб задвинуть ящик, Роберт налег на него плечом и по стенке, лицом к ней, молча вышел из спальни. Дверь тихонько закрылась, а я еще какое-то время стоял перед закиданной одеждой постелью, в которой, в общем-то, я и не стремился оказаться сегодня, но… Что «но», Ларри? Что «но»?..       Я без проблем дотянулся до черных брифов-хипсов; до спортивных штанов, для Роберта свободных, а для меня — облегающих, даже чуть жмущих в бедрах; до пары белых носков; до футболки. А вот спортивную куртку Роберт зашвырнул аж к подушкам, потому, чтобы достать до нее, мне пришлось подойти к изголовью кровати. Блеск включенных бра отразился на прозрачном стекле — и я опустил взгляд к прикроватной тумбочке. На ней стоял крупный стеклянный пузырек с черной резиновой пробкой, с краев защищенной металлом, а рядом лежала вещь совершенно необычная, о существовании которой я до этого момента не знал. То был миниатюрный даже для женской руки пластиковый пистолет, лишенный затвора: его как будто срезали — располовинили все дуло горизонтально. На этикетке пузырька значилось трудно проговариваемое название препарата; обернувшись на дверь, точно преступник, задумавший привычное для себя темное дело, я взял препарат, поднес к глазам и на длинной этикетке нашел показания к применению. Мелким-мелким шрифтом упоминались тревожность, бессонница и ночные кошмары, помимо внушительного списка прочих. Поставив пузырек на место, я рассмотрел поближе чудной пистолет, раз уж имеется такая возможность. Он весил как игрушка, не только выглядел таковым. Сбоку вместо предохранителя торчал небольшой рычажок, как выяснилось, передергивающий оставшуюся нижнюю половину затвора — отодвигающий назад всю верхнюю часть устройства с таинственным назначением. Чтобы ничего не сломать под гнетом детского любопытства, я вернул пистолет на тумбочку — героически сдержал желание нажать на спусковой крючок; накинул спортивку и вышел в гостиную. Роберт уже переоделся в домашнее и, в однотонной рубашке и темных штанах, практически пижамных, ждал меня на диване.       — Рад, что все-таки подошло, — сказал он, бросив взор на меня. — Одежды свободнее нет.       — Спасибо. Ох, черт, я только сейчас понял, что оставил мокрую одежду на полу, — ветер совсем мозги выдул. Мне что с ней сделать?       — Не волнуйся, я сам. — Он встал с дивана, зашел в спальню и оттуда уже крикнул: — Я постираю, высушу и отдам тебе при встрече.       — Как и я данную мне в аренду одежду.       — По рукам. — Со стопкой сырого, аккуратно сложенного тряпья Роберт вышел из спальни и свернул в ванную, к корзине для белья. — Можно вопрос?       — Конечно.       — Ты всегда носишь джоки? Или принарядился на встречу со мной?       — Хотел бы Вас порадовать, — усмехнулся я распахнутой двери в ванную комнату, — но мне, всего-то, удобнее в них на мотоцикле. Однако я практически каждый день катаюсь, так что и к джокам тоже привык, не только к спортбайку: преодолевать большие расстояния без него довольно сиротливо… Можно тогда и я задам Вам вопрос?..       — Вперед.       — Что делает устройство, лежащее у кровати на тумбочке?       На долгие секунды в квартире повисла тишина. Я был бы рад верить в то, что Роберт просто погрузился в запихивание моей одежды в бельевую корзину, но похоже было больше на ступор…       Он вышел молча в гостиную…       — Простите, что не в свое дело влез, — поторопился я взять слова назад.       Роберт не выглядел разозленным или расстроенным. Показав мне указательный палец и тем самым требуя минуту тишины, он зашел в спальню вновь, а вышел уже с упомянутым пистолетом. Явно медицинскую штуку Роберт положил на журнальный столик, удалился на кухню и вернулся с аптечкой.       — Присядь. Видимо, сегодня у тебя будет пара уроков, а не один.       Я послушно плюхнулся на диван справа от него, поднявшего крышку белого ящичка. Он не рассердился и не расстроился — какое облегчение… На журнальный стол из аптечки переместились шприц и дополнительная игла в запечатанных упаковках, три маленьких спиртовых салфетки, пара ватных дисков, и, под конец, как гильза в каком-нибудь бандитском кино, о стеклянную столешницу стукнула небольшая остроносая ампула с малиновой жидкостью, из-за расцветки которой, точь-в-точь сироп, ее так и хотелось выпить.       — Это, — указал Роберт на стекляшку, — ампула с лекарством для инъекций. Может быть в пластиковом виде — в зависимости от препарата. В конкретно этой — цианокобаламин, который ты, вероятно, знаешь под названием «Витамин В12», безвредная и даже очень полезная штука, которая отлично подойдет заместо плацебо для нашего урока… Перво-наперво вскрой шприц и выложи на стол.       Кивнув, я надорвал упаковку, вызволил из нее крупный двусоставный шприц на пять кубиков, разместил его перед собой максимально ровно, как если бы от одного этого зависела моя оценка на экзамене.       — А зачем еще одна игла?       — Если ситуация не требует максимально быстрого реагирования, я бы порекомендовал менять иглу после наполнения шприца: когда ее конец упирается в дно ампулы, игла гнется, вдобавок с нее стирается смазка, облегчающая проникновение; что уж говорить о необходимости воткнуть шприц в пробку для наполнения. Сейчас мы разыгрываем вариант без спешки: времени у тебя вагон, так что следуй всем правилам безопасности. — После этих слов Роберт подобрал ближайшую спиртовую салфетку, вскрыл упаковку и так, в открытом виде, самой салфетки не касаясь, протянул ее мне. — Продезинфицируй руки. Хорошенько: со всех сторон, каждый палец в отдельности.       Он пристально наблюдал за каждым моим движением, а я, возомнив, что отсутствие эмоций на его лице — безмолвная критика, протирал руки салфеткой все старательнее и кропотливее.       — Остановись, у тебя так кожи не останется, — улыбнулся Роберт. Как камень с сердца… — Теперь ампула. Пока у тебя опыта нет, лучше используй обычные салфетки или ватные диски, чтобы не порезаться. Пальцами одной руки зажимаешь низ ампулы, пальцами другой — верх, причем так, чтобы белая метка на стекле была повернута к тебе. И отламываешь носик ампулы в противоположную сторону.       Полный решимости сделать все правильно и с первого раза, я обхватил ватными дисками неудобно крохотную ампулу, мышцы приготовились сделать точный рывок, как вдруг Роберт вновь заговорил, и я чуть не выронил стекляшку на колени.       — Сейчас с этим проблемы нет, но частенько в носике собирается содержимое ампулы: чтобы оно стекло вниз, надо легонько постучать по стенке ногтем.        — Понял. Но Вы меня сбиваете…       — Это же просто ампула, — удивился Роберт.       — Первая в моей жизни ампула — не принижайте ее значение.       Под четко рассчитанным давлением моих рук стекло хрустнуло, и слегка подрагивающими от напряжения пальцами я отделил носик ампулы.       — «Мазаль тов», — с доброй насмешкой произнес Роберт. Ладно, возможно, я и правда придал этому слишком большое значение…       Под бдительным контролем наставника я опустошил вскрытую ампулу, сменил иглу и спустил из шприца лишний воздух — в течение минуты сосредоточенно отбивал себе ноготь, стараясь заставить подняться упрямый пузырик, затаившийся у самого поршня. Наконец, заполненный на одну пятую шприц был готов! К чему — я не задумывался, пока Роберт, как ни в чем не бывало продолжая лекцию, не поднялся с дивана и не начал развязывать шнурок на своих штанах…       — Существуют инъекции подкожные, внутривенные и внутримышечные. Первые самые простые и распространенные, вторые делаются для максимально быстрого поступления препарата в кровь… — Пальцы справились с узлом на шнурках. Передо мной, совершенно опешившим, Роберт спустил штаны до колен и в черных боксерах плюхнулся обратно на диванную подушку. — …но некоторые препараты не предназначены для внутривенного введения, например, маслянистые растворы, которые из-за своей консистенции, элементарно, убьют пациента, попав в сосуды и сердце. Их вводят внутримышечно. В мышцах препарат «рассасывается» быстрее, чем под кожей, и чем больше мышца, тем скорее это произойдет. Самыми крупными мышцами в человеческом теле считаются ягодичная и мышца бедра.       Его слова бесконечными титрами скользили по экрану моих мыслей, улетали в звездную даль, в то время как все усилия уходили на то, чтобы не пялиться на проступающий сквозь ткань трусов член да стройные оголенные бедра, бледная кожа которых оттенялась мягкими черными волосами…       — Вы… Вы зачем штаны сняли?..       — А ты хотел, чтобы я снял еще и трусы? Я рассудил, что в бедренную мышцу делать инъекцию будет уместнее.       — Что?! Я не буду Вас колоть!..       — Конечно, не будешь, ведь именно для избавления тебя от этой «тяжкой доли» и существует этот пистолет, — спокойно прервал Роберт мой случайно вырвавшийся крик. Ловким движением он вставил шприц вместо затвора, снял с иглы колпачок и отвел рычаг пистолета.       — Это лучше, что ли?! Стрелять в Вас!..       — Ты думаешь, нужно прицелиться на расстоянии, «спустить курок» — и шприц попадет в нужное место, как дротик? — беспардонно хохотнул Роберт. — Это не так работает!       — Мне плевать, как это работает! Я не буду в Вас — Вам…!       — Будешь, — дернув бровями, возразил он, вскрыл обе оставшихся спиртовых салфетки: одну оставил лежать на разодранной упаковке, а второй тщательно протер середину бедра. — Дезинфицировать место для инъекции нужно строго в одном направлении, чтобы не наносить грязь на уже протертое место. Рекомендую по направлению роста волос, — добавил Роберт, кинул на стол скомканную использованную салфетку и протянул мне пистолет. Потерявший дар речи, я попытался отказаться жестами, но упрямец вложил опасное устройство мне в правую руку. — Это легко: всего лишь нажмешь на спусковой крючок. Давай. А то — если не способен справиться с такой легкой вещью! — наши занятия под вопросом!       — Это шантаж? — упаднически осведомился я, слабо сжимая заряженный пистолет, однако все-таки держа пальцы подальше от спускового крючка.       — Каждое «Если … — то…» — шантаж, и в этом нет ничего плохого, потому что в любом случае люди выбирают наиболее желательные последствия собственных действий.       — Так можно случайно оправдать терроризм…       — Я оправдываю только себя, — отверг Роберт мое неказистую попытку столкнуть его в болото серой морали и таким образом отвлечь. Подсев ближе, он двумя пальцами выделил на бедре участок продезинфицированной кожи. — Инъекции лучше всего делать в среднюю часть бедра: мышца здесь толще, меньше шанс ткнуть иглой в кость. Твоя задача: не попасть в сосуд или нерв.       — И-и как я пойму, где что?.. — Руки начинали заметно дрожать; казалось, кровь пульсирует в венах сама, без участия сердца, и ее бурление отдается тремором во все конечности, а губы заставляет неметь.       — Никак. Удачи.       — Вы садист…       — Мазохист тогда уж, раз позволяю тебе себя мучить, но ты не отвлекайся. Приставь пистолет так, как должен входить в ногу шприц при обычных внутримышечных уколах: строго перпендикулярно коже. Руками не дергай, ни при «выстреле», ни после.       — То есть Вы признаете, что все же это — выстрел?       — «Выстрел», — повторил Роберт, на этот раз добавив воздушные кавычки. — Как нажмешь на спусковой крючок, замри, не суетись; я скажу, что делать дальше.       — Вы очень-ОЧЕНЬ плохой человек… — вымолвил я, практически не слышащий собственные мысли за сердечной пулеметной очередью.       Роберт сидел абсолютно спокойно, откинувшись на спинку дивана; он наслаждался моим легким ужасом, который был заметен невооруженным взглядом. Меня же с каждым выдохом трясло все сильнее… Колотило так, что приставленный к чужому бедру пистолет качался из стороны в сторону. Роберт придержал его с боков, видать, осознав, что варево из неуверенности, волнения и полнейшего отсутствия опыта может конкретно ошпарить его. Я глубоко вдыхал, всякий раз собираясь нажать на чертов спусковой крючок, вот только сигнал от мозга словно бы не доходил до указательного пальца: ощутимый кусок льда, застрявший где-то посередке пути импульса, превращал приказанное сжатие пальца в легкое подергивание. Опять. Опять! Еще и еще!.. Секунды перетекали десятками, все мое задеревеневшее тело ныло. Да что ж такое! Я ведь даже не боюсь крови! И игла воткнется не в меня! Но — вдруг в кость?! — вдруг в вену или артерию?! — вдруг в нерв?! — что бы это ни значило в результате! Все перечисленное звучало ужасно!.. Чтобы суметь хоть как-то справиться с дичайшим мандражом, подобный которому я ранее в жизни не испытывал, я зажмурился, точно ребенок, и, наконец, сумел вдавить как следует спусковой крючок!       Раздался громкий щелчок. Руки Роберта, поддерживающие пистолет, сдавили его и мои пальцы настолько крепко, что вырваться бы не удалось! Тишину, последовавшую за щелчком сработавшего механизма, прорезал крик, содрогнувший мою душу!..       — ЧТО?! ЧТО МНЕ СДЕЛАТЬ?! — подняв веки, заорал побледневший от ужаса я.       Умолкнувший в тот же миг Роберт безэмоционально поджал губы.       — Извини, не удержался.       — ДА КТО Ж ТАК ШУТИТ-ТО?! — едва не плача, воскликнул я и отдернул руки от проклятого пистолета, что на две третьих ввел здоровенную иглу Роберту в бедро.       — Так шутят заскучавшие врачи, — раздражающе расслабленно ответил он. — Ты решался на это неприлично долго…       — Ну Вы и гад… — сокрушенно выдохнул я в прижатые к лицу ладони.       — …но это было мило.       — Вы так и будете сидеть с иглой в ноге?..       — Нет, если ты поможешь.       — Опять это «если»… — Мой тяжкий вздох стал громоотводом, и, немного пришедший в себя, я снова склонился над придерживаемым Робертом пистолетом. — Что мне делать?..       — Осторожно потяни поршень на себя.       Я выполнил указание не без труда, и в шприц протиснулся крупный прозрачный пузырь.       — Воздух?..       — Нет, ему там неоткуда взяться. Это — ничто, по сути. Значит, ты попал в мышцу. Если бы в шприц набралась кровь, это означало бы попадание в сосуд, как и необходимость повторить все после замены иглы.       — Хорошо, что не придется…       — Медленно вдавливай поршень.       — Но там пузырь…       — Это не воздух. Да и что было взято из мышцы, ей же не повредит в любом случае. Давай.       Кивнув, я положил подушечку большого пальца на поршень, остальными вцепившись в пистолет. Силы оказалось с излишком — малиновый раствор за мгновение уменьшился в шприце на четверть, и Роберт застонал в потолок.       — Опять издеваетесь?       — Нет. Я же сказал: медленно. Очень медленно. Это довольно болезненно; бывает по-разному, зависит от того, что в шприце.       — И к чему этот насильственный урок? — процедил я, сосредоточенно вводя витамин до конца. — Попаду в ситуацию, где потребуется сделать укол, — такого пистолета под рукой не будет.       — Да, но все остальное неизменно. Просто тебе придется самому воткнуть иглу — так же, на две третьих.       — Чтобы в кость не попасть?       — Да, но еще и потому, что иглы порой обламываются, если некачественные и мышца непроизвольно сократилась, а так снаружи останется кончик, за который ее можно будет извлечь. Вынимай, — указал он кивком на бедро.       Плавным движением строго вверх я отнял пистолет от кожи, из которой, натянув ее слегка, выскользнула и игла. Роберт сам приложил к месту инъекции третью приготовленную спиртовую салфетку: сложенная раза в три, она за пару секунд пропиталась яркой кровью, однако пугающе крупное алое пятно, к счастью, перестало разрастаться.       — Вот и все, — тихо проговорил Роберт, глядя мне в глаза. Одной рукой он прижимал к коже салфетку, вторая слабо стиснулась в кулак, как если бы боролась с велением протянуться ко мне… — Ты отлично справился. Для не-медика.       — Это была пытка. И весьма жестокая.       Стараясь держаться подальше от отдыхающего на журнальном столике пистолета с агрессивно выставленной вперед иглой, украшенной бусинами крови, я откинулся на мягкую спинку — и оказался так близко к глядящему на меня Роберту, что смог различить переплетение волокон в его неподвижных радужках.       — В стрессовых ситуациях, — разомкнул он губы, неосознанно облизнув, — люди могут начать испытывать глубокую симпатию к тем, кто находились рядом с ними…       — Мы встречались… четыре раза, кажется, — и три из них были до предела насыщены стрессом…       — И?       Я не видел смысла в словах. Он их, вроде бы, и не ждал. Как и полагается — как и хотелось… — я опустил взгляд к его губам, придвинулся ближе, отлепившись от спинки дивана…       — Тебе пора, — достиг моего слуха шепот… и несколько дюймов, разделявшие наши лица, превратились в стекло, кое рассекло гостиную надвое, как и этот диван.       — Да, — сглотнул я досаду, проигнорировал вставшую комом в горле неловкость и бойко поднялся на ноги, потирая ладони. — День сегодня был сверхпознавательный! Извините, что засиделся: пора и честь знать! О, и дождь закончился! Вот уж точно надо… мотоцикл… да…       Спиной я двигался к двери — и лучше б повернулся, чтобы не давать Роберту возможность считывать с лица всю эту несуразную ложь, напускную детскую веселость.       — Ларри…       — Да? Что?       Он попытался что-то сказать, но выдал в итоге лишь шумный выдох.       — Ну, значит, потом скажете, раз забыли, ничего! До следующего… какого бы то ни было дня!       Я закрыл за собой дверь, беззвучно уперся в нее лбом, чувствуя себя полнейшим идиотом. Даже больше, чем что это, черт побери, было сейчас в моем исполнении, меня волновал ответ на короткий и острый, как перочинный нож, вопрос:

«Почему?..»