Часть 5
6 января 2021 г., 19:05
После нашего весьма неловкого расставания Роберт не выходил на связь три дня. В общем-то, и не должен был, ведь мы договаривались встречаться на уроках по оказанию первой помощи по выходным, однако весь мой внутренний мир, словно яркую оригинальную памятную коробку из-под конфет, эти дни телефонного молчания подгрызали мыши. Стоило отвлечься от работы на секунду, как в голове проносилась мысль, подобная грохочущему товарному поезду, который никак не проигнорировать: «Что же я сделал не так?..» Это было не дело принципа, не вопрос ужаленной гордости; мне действительно понравился Роберт, рядом с ним чувствовал себя так, точно мы знакомы уже целую вечность и в любой момент можем начать говорить по душам. Никогда прежде подобных людей не встречал… Мне всегда было легко заводить беседу о чем угодно — да хоть с незнакомцами, кои тотчас становились друзьями, — но последняя пережитая встреча с этим врачом стала чем-то из ряда вон, особенно близ своего окончания: несмотря на весь стресс, заставлявший мои пальцы дрожать, — в его обществе было так тепло, так уютно… «Спокойная гавань», не иначе…
Потому, уставший от отсутствия ответа на одно SMS, но не находящий в себе силы написать еще, тем более после завуалированного отказа Роберта, в один из идентичных друг другу дней я встал пораньше, чтобы приготовить двойную порцию обеда — и какого! — не с обычными сэндвичами же ехать во время перерыва в детскую клинику, надо чем-то удивить. Данное врачу обещание — лучший повод для встречи, в которой я незаметно для себя вдруг стал нуждаться.
Мастер домашней кухни, господин холодильника, повелитель ножа и сковороды, я раскладывал толстые кружки Моцареллы и свежих томатов поверх кусочков белого хлеба, обильно смазанных пикантным нежно-островатым белым соусом. Получившуюся рождественскую палитру я укрыл ветчиной, источающей манящий аромат. Недолго — до хрустящей золотистой корочки — панини грели оба хлебных бока на сковороде: ветчина румянилась, Моцарелла плавилась, вязко затапливала мясо, помидоры и пшеничный хлеб; по вине божественного результата слияния и по отдельности весьма аппетитных запахов я сглатывал слюну чаще, чем дышал! Сегодняшнее урезание сна оправдало себя с лихвой! Упакованные в фольгу панини (для меня и для Роберта) отправились в рюкзак, где переждали необычайно длинные в этот раз часы до большого обеденного перерыва.
Едва стрелки указали на желанный час, я пулей вылетел из офиса, в пути ненавидел лифт за медлительность; взобрался на спортбайк — и верный конь умчал меня к детской клинике! Где, увы, меня ждал разговор совсем не с тем человеком.
— Он сегодня не вышел на работу, — обеспокоенно поделилась медсестра, что при самой первой моей встрече с Робертом принесла для меня в кабинет леденец. — Опять…
— «Опять»? С ним часто такое бывает?
С тяжелым вздохом она потупила взор, разомкнула губы раз, второй, но лишь на третий убедила себя оставить конфиденциальную информацию о пациентах в покое и озвучила лишь туманный намек:
— От больных зависит…
— Ясно… — угрюмо соврал я, развернулся туда, откуда пришел, когда неожиданно медсестра ухватила меня за рукав пиджака, потрепанного при езде ветром.
— Вы к нему заедете?
— Планирую. После работы.
— Тогда, если не сложно, передайте, пожалуйста, что мы все здесь очень волнуемся за него. Медсестры, — пояснила она и значительно тише добавила: — Знаете, зачастую врачи высокомерно ведут себя, с высоты дипломов смотрят на нас пренебрежительно, но Роберт не такой. С ним одно удовольствие работать, а уж поболтать во время перерыва или пообедать всем вместе — тем более! Не хотелось бы… чтобы он ушел… Если уволится, многим здесь тяжелее станет работать…
— Понимаю… — Я правда понимал. Утрачу возможность беседовать с ним — и рутинные будни потеряют и без того редкий солнечный лоск…
***
Скользя на мотоцикле по заасфальтированной ленте под светляками рыжих фонарей, я полагал, что мне придется долго угрожать двери кулаком, чтобы переступить порог заветной квартиры, однако Роберт слишком уважительно относился даже к незнакомцам, чтобы заставлять кого-то впустую колотиться в дверь. Он открыл ее практически сразу; узнав меня, испытал противоречивый вихрь: вроде «Хорошо, что это именно ты…», но «Ну вот зачем ты пришел?..» Запихав вежливость подальше, я выпалил по-боевому: — Позволите войти? — и ему ничего не осталось, кроме как распахнуть предо мною дверь еще шире. В такой же молчаливой гостиной, что и прежде, изменился лишь столик: он практически не был виден под цветастыми тканями да вырезками различных форм из плотной бумаги. На краю стояла большая невысокая коробка, от стенки до стенки заполненная катушками разноцветных ниток; рядом лежала миниатюрная подушечка, истыканная иголками самых разных размеров. А из центра этого швейного хаоса на меня синими пуговицами глядела одинокая медвежья голова. Одна ее половина была белой в розовый горошек, вторая — нежно-лиловой с лимонными волнами, уши тоже были сшиты из обрезков различных материалов, что лишь добавляло обаяния этому премилому чудовищу моего доктора Франкенштейна. — Не знал, что Вы шьете игрушки с нуля, — подумал я вслух. — Очень редко, — чрезвычайно тихо ответил поникший Роберт и бесшумно закрыл за мной дверь. Приветствовал он меня не таким убитым тоном, потому сердце с бока начал подтачивать червь, словно я заявил нечто совершенно грубое и жестокое, вовсе не касающееся — всего-то — плюшевого медведя. — Не сочти за попытку скорее выставить тебя, но… зачем ты пришел? — В больнице все за Вас волновались, — скинул я рюкзак с плеча и прочувствовал в полной мере, как выстроил вокруг себя надежную стену этой фразой, только бы трусливо защититься самому. — …Я за Вас переживал. В первую очередь — я. Не похоже, что у Вас есть время на готовку; я привез панини — разогрею, если Вы не против, а Вы шейте дальше. Я хотел добавить: «Хорошо?..», но вовремя осекся, ведь если бы Роберт вежливо прогнал меня взашей, я почувствовал б себя еще более никчемным и бесполезным, чем не имеющая тела медвежья голова. Иногда требуется щепотка наглости — чтобы иметь силы помочь тому, кто нуждается в поддержке. Потому я без спроса прошел на кухоньку, бросил рюкзак на стул и осмотрелся. — Ты будешь есть со мной? — с дивана подал голос Роберт. — Нет, свою порцию я уже съел в обед. Но не отказался бы от кофе! — который сам сделаю, чтобы Вы не отвлекались. — Тогда мне тоже кружку. Покрепче… Разворачивая остывшие панини, я между делом выглянул из-за косяка. Роберт сидел, склонившись над столом, длинными тонкими пальцами правой руки сжимал иголку, а левой — медвежью головешку, периодически запихивая снизу вечно вылезающую наружу набивку, похожую на теплый пышный снег. Фольга перестала шуршать, и в непривычной тишине Роберт поднял лицо — уперся уставшим, болезненно напряженным взором в меня, пойманного с поличным. — Понимаю, — вздохнул он, продолжив работу, — крайне необычно, что взрослый мужчина, имеющий совершенно иную профессию, так «зациклен» на создании плюшевых игрушек… Но то, что я мужчина, не мешает мне умиляться при виде подобных зверюшек и миниатюрных нарядов для них. Мне нравятся большеглазые животные с пронзительными взглядами, пробирающимися с фотографий в самую середку души и отыскивающими в нас человечность. Я люблю детей: их непоседливость и неловкость очаровательны. Обожаю всякие мелкие безделушки, а если они еще и переливаются на солнце, то я вообще застыну, как ворона, и буду любоваться бликами… У всех своя личная тяга к прекрасному… — Я знаю! Вы правы! — спохватился я. — И дело не в том, что это Вам не подходит! Наоборот: есть в этом что-то… непередаваемо нежное — в том, как хрупкие, милые, совершенно безобидные игрушки смотрятся в Ваших руках. Это как… увидеть малюсенький ботиночек для новорожденного на мужской ладони. От когнитивного диссонанса в груди гремит салют. — Едва я произнес то, что было на сердце, Роберт осветил стол легкой, как искра в громадной темной пещере, улыбкой, но ее было достаточно с лихвой, чтобы вся квартира наполнилась для меня теплом и светом. — Панини и кофе скоро будут готовы. …Я не надеялся, что Роберт будет есть панини за обе щеки, между сглатываниями молясь на меня, «великого кулинара», однако та безэмоциональность, словно после долгой болезни, с которой он ел, все же подкосила меня. Даже слова благодарности его прозвучали серо, как ногтями по пластику, хотя, я знал, он был искренен. Просто энергия в нем практически иссякла. А раз так, стоит попытаться воспользоваться этим: на защиту угнетающей его правды заряда, наверное, тоже не хватит… — Что случилось? — спросил я в лоб, сидя спиной к подлокотнику — протянув согнутые в коленях ноги к врачу. Он горбился над столиком, на этот раз с кружкой горячего кофе, пар коего грел его бледное, будто обледеневшее, лицо. — Мне… нужно как можно скорее дошить этого медведя… Поэтому у меня пока нет времени ходить на работу… Выбор следующего вопроса был столь бесконечно сложен, что если б не голубой плюшевый дружок, ожидающий меня в квартире, я бы растерялся и не смог отыскать внутри собственных мыслей жемчужину: — Для кого этот мишка? Роберт медленно поставил кружку на стол, подальше от драгоценных тканей, — на коробку с нитками. Пальцы его заключили лицо в птичью клетку, спрятали от меня говорящие столь о многом глаза. — Для одной пациентки… Ее зовут Шарлотт, и ей три года… Мать пришла с ней на первый прием из-за жалоб на онемение, плохой аппетит, слабость, забитость носа без прочих симптомов простуды… Девочка не сразу доверилась мне, очень боялась, но в итоге из-за частых приемов привязалась, как и к одной медсестре… Мне пришлось передать ее другому врачу… как отказался… — судорожно выдохнул он, откинувшись на спинку. — А… Эм… Почему пришлось передать?.. — ступил я на хрустнувший лед. — Слишком сильно привязалась?.. — Нет, это вообще не проблема. Но результаты многочисленных анализов сложились в такую… неприглядную картину, что мне пришлось направить ее к другому специалисту. Я не смогу ей помочь… Как, видимо, и он… В давящей на нас тишине неспешно, но гулко бились сердца. Сам не знаю зачем, я все же спросил, как если бы ответ смог прояснить для меня все: — А что у нее?.. Болезненными покалываниями в кончиках похолодевших пальцев я ощутил, как Роберта разрывает надвое — профессиональная этика, всеми силами защищающая конфиденциальность, и неподъемный валун, душащий его, простого человека. Немощно он уронил затылок на спинку дивана, вгрызся чернотой зрачков в покрытый тончайшими трещинами потолок… — Нейробластома и рабдомиосаркома… — устрашающе, точно гром над самым теменем, прозвучали слова, не значащие для меня ничего. — И то, и другое — рак… — О Господи… — обронил я, остолбенев. — …Какой прогноз — ты сам вполне можешь представить… лишенный радужных перспектив… — подытожил он каменным голосом. Пар вился над кружкой и, несмотря на большое расстояние, заполнял все мои мысли, подменял их ничем. Только чувства оставались нетронутыми — и сжимали горло так, как, вероятно, пытали и Роберта все это время… — Ей всего три года, понимаешь?.. — внезапно повернулся он, и свет настенных светильников отразился малюсенькими лунами в его повлажневших глазах. — Всего три… И она вытянула дважды этот проклятый «золотой билет»… Это… просто несправедливо, черт возьми!.. Не я один почувствовал, как последние силы его иссякают; стремясь скорее сбежать от этой всепоглощающей слабости, Роберт вновь вцепился в иголку и голову медвежонка, с первым же стежком ненароком всадил иглу в указательный палец, зашипел сквозь сжатые зубы, но не отдернул руку. Замер с металлом, воткнувшимся в плоть. — Мне очень жаль, Роберт… — нелепо выдавил я очевидность. — Да… Мне тоже… чертовски жаль…***
После работы я приезжал к нему домой каждый день. Готовил. Составлял компанию за ужином — чаще в тишине, нарушаемой позвякиванием столовых приборов. Оставлял еду на завтра в холодильнике, сообщал об этом всякий раз одними и теми же словами, словно попугай, и уезжал домой: чтобы прокручивать минувший вечер в голове снова и снова, проминая подушку да глядя в выдыхающий концентрированную ночь потолок… Несмотря на топь вполне обоснованной грусти, каждое следующее «сегодня» приносило облегчение, ведь чем бóльшим количеством лап обзаводился медвежонок для Шарлотт, тем невесомее, разбавленнее становилась и тишина за кухонным столом Роберта, а наше молчание — не таким траурным. Вчера, покидая полюбившуюся квартирку, я точно знал, что увижу Роберта в клинике, и, пожелав спокойной ночи ему и сидящему на столике законченному медведю, покинул дом, сел на спортбайк и помчался навстречу ветру по пустеющим улицам. Эта игрушка — прощание с маленькой пациенткой: Роберт подвел черту, поставил точку, и как только расстанется с медвежонком, передав его хозяйке, для него, как и для нас, все вернется на круги своя. Я искренне так полагал. Приехал в детскую клинику действительно воодушевленным! Сквозь ткань рюкзака спину грела пара контейнеров со свежей лазаньей. Знакомая медсестра, выйдя из кабинета Роберта, попросила меня подождать, и пока я сидел, барабаня пальцами по покоящемуся на коленях рюкзаку, из-за закрытой двери доносились веселые голоса: детский, женский и самого Роберта. «Хороший знак!» — подумал я и улыбнулся собственным рукам. Дверь открылась скоро. Я поднялся в тот же миг; в коридор вышла молодая мамочка со стрижкой «гарсон», держа на руках маленькую златовласую дочку. Знакомые все лица! Заявившись к Роберту за рецептом на снотворное, я встретил ведь именно их! И у девочки в тот раз тоже был медвежонок! Роберт так разорится — раздаривая больше, чем по игрушке в одни руки! В тот раз ведь медведь был, кажется, желтый, а этот… Рюкзак шумно зашуршал, брякнул молниями, когда ослабевшие руки мои опустились, пусть пальцы и не выпустили лямку. Ребенок лучезарно улыбался проводившему их до порога врачу, а из-под ее солнечных кудрей меня приветствовал блеском синих глаз цветастый плюшевый медведь — тот, которого, как я считал, больше никогда не увижу — и был этому рад… Женщина отходила от кабинета спиной вперед, все извиняясь, что они явились без предупреждения — просто чтоб отдать рисунок Шарлотт; над макушкой ее дочери — я не видел, но чувствовал — безумно быстро сменяли друг друга цифры… Время утекало — каждую минуту, каждую секунду!.. — ничто не могло это предотвратить, однако, очевидно, Шарлотт и ее мама об этом пока еще не знали… Прежде чем дверь защелкнулась бы перед моим носом, я схватился за ручку — в последний момент — и влетел в кабинет. Роберт отходил к столу, я видел лишь его спину. Пока до рабочего места оставались шаги, у него была причина не оборачиваться, не показывать мне лицо, кое последние десять минут мучительно стягивала улыбчивая маска. — Я… Пожалев, что вообще открыл рот, я прошел вслед за ним, по пути оставил рюкзак на кушетке. Роберт тяжело занял кресло, сутулый, глазами прикованный к полу. Он не сопротивлялся, когда я, встав у правого подлокотника, обхватил его вокруг плеч, прижал его безвольную голову к своей груди, к макушке приник щекой. Он не издал ни звука. Только вздрагивал слегка в моих объятиях, а я из бесконечного уважения не пытался посмотреть на его лицо. Знал, что увижу… — Я рядом, все хорошо… — наконец произнес я в его волосы. — Я рядом с тобой…
