Вакцина от прошлого

      — Да ты шутишь… — не поверил я своим ушам.       Зажатый в руке бургер истекал малопривлекательной на вид смесью кетчупа и горчицы, с остринкой; соусы рисовали полосу по моей руке и уже практически капали на квадратный столик ретро-забегаловки. Из скрытых динамиков, висящих под потолком вытянутого, как вагон, зала, доносилась музыка, знакомая еще моему деду. У длинной барной стойки был занят всего один высокий мягкий табурет: студентка с книгой у носа попивала клубничный молочный коктейль. Самое крепкое, что здесь подают, это кофе; еда хороша, по-домашнему вкусная, а от переплетения аппетитных ароматов картошки, бургеров, супов, яичницы с беконом, блинчиков и вафель на соседних столиках можно сойти с ума, особенно если твой заказ еще не принесли. Но мы уже получили еду и даже наполовину умяли свои бургеры — вполне обычные: булка, салатный лист, огурчики, котлета, соусы и тонкие кружки помидора. Перебывав с Робертом в самых разных ресторанах, я захотел чего-то традиционного разнообразия ради. Он был только за.       — Нет, я абсолютно серьезно, — мотнул головой Роберт, вернув на подставку початый лимонад. — Смертельно опасно надевать презерватив на член партнера ртом. Это никому не нужный сексуальный пафос, от которого лучше полностью отказаться, потому что в случае ошибки тебя практически со стопроцентной вероятностью ждет смерть. При попадании презерватива в горло, он — из-за того, что является пленкой, — прилегает намертво к стенкам, с легкостью перекрывает доступ кислорода в легкие, а подцепить его самостоятельно, без моментальной помощи специалиста с инструментом, практически невозможно. Выдуть наружу сильным выдохом тоже вряд ли получится. Когда я работал в скорой, нас довольно часто вызывали парни мертвых девушек с забитыми латексом дыхательными путями, но это уже работа для коронера, а не для врача… Вот уж точно дурацкая смерть… Шок у родителей, психологическая травма на всю жизнь у бойфрендов…       Лишь когда Роберт закончил рассказ, я снова вгрызся в бургер. Конечно, от осознания хрупкости человеческой жизни стало совсем уж не по себе; вдобавок, выходит, я несколько раз серьезно рисковал двинуть кони — пугающе… И все же занимательного в этой беседе было куда больше, чем трагичного. В любой из тысячи наших бесед. Уроки первой помощи незаметно отошли на второй план, если не на последний, а совместные походы за вкусной едой заняли все наше свободное от изнуряющей работы время.       — Мне нравится думать, что это свидание, — произнес я, прожевав последний кусочек бургера. На мгновение я представил, как Роберта смутят мои слова, но, серьезно, я что, какой он человек, не знаю…       — Значит, ты склонен быть ближе к реальности, чем к иллюзиям, — со сдержанной улыбкой ответил врач.       Слово «иллюзия» в его ответе сперва выбило меня из колеи, но когда смысл сказанного все-таки выстроился в ровную прямую, где-то у сердца к заглянувшему в витринное окно солнцу повернулся полностью распустившийся цветок.       Время обеда подошло к концу. Расплатившись, мы вышли на парковку, где меня ждал спортбайк, а также начинался пеший путь Роберта до детской клиники.       — Я могу тебя подвезти, — в сотый раз «намекнул» я, и Роберт взглянул на меня с осуждающей иронией. — Когда-нибудь я уговорю тебя прокатиться со мной!       — Да, и, видимо, это будет мой последний день на земле. Будь осторожен, — бросил он на прощание.       — Как и всегда.       Присев на мотоцикл, я провожал его удаляющуюся спину теплой улыбкой, природу которой немногочисленные прохожие никак не могли понять. Да и я сам, в общем-то, тоже: дело не в том, что я до последней клеточки тела наполнен пылкой влюбленностью в этого человека; любое его слово, любой жест, любой взгляд ощущаются на удивление близкими мне, родными, естественными! Как будто средь бессчетных миллиардов людей я нашел того единственного, кто способен стать мне лучшим другом, слышащим, понимающим и принимающим, и данное не имеет никакого отношения к любви и страсти, которые тоже, разумеется, есть. Никогда прежде я не чувствовал другого человека как продолжение себя самого. И это, бесспорно, пугало, но пути назад уже не было.       Вставляя в ухо один наушник (ведь я должен слышать, что происходит вокруг, посему даже в этой одинокой черной капле делаю звук едва различимым), я ненароком вспомнил все прошлые романтические отношения и ту единственную и оттого, вероятно, такую болезненную безответную влюбленность, что испытывал еще недавно. Когда в последний раз я думал о Кэмероне?.. А мы ведь вместе работаем. Я полагал, будни рядом с тем, кто отверг меня, да еще так жестоко, превратятся в сущий Ад, но… все мои мысли были заняты Робертом. И сердце не кровоточило так давно…       Задевающий струны сознания мужской голос, уподобляясь срывающейся на крик электрогитаре, напел из наушника:

«You can't always get what you want! You can't always get what you want! You can't always get what you want, But if you try sometimes you just might find You get what you need!»

      И я от всей души порадовался последним, надеюсь, пророческим словам.

***

      Выдох нависшей над нами ночи колыхал траву на газонах, что раскинулись с обеих сторон от нас, неспешно ступающих по узорчатой каменной парковой тропе. Среди деревьев затерялись фонарные столбы; искусственный свет окрашивал мой белый реглан в персиковый. Прогулка «для улучшения пищеварения», предложенная Робертом, изрядно затянулась — буквально на пару часов. Самым сложным в наших встречах была необходимость из раза в раз прощаться. Ежедневно я боролся с неукротимым желанием заключить Роберта в объятия, проявить свойственную мне настойчивость, отчасти наглость, — при помощи языка прямолинейного тела подтолкнуть наше общение выше на ступень!.. Но все те разы, когда я получал в той или иной форме отказ с его стороны, выдрессировали меня держать себя в руках. Я бился лбом о стену, которая, да, стала тоньше после случая с обреченной маленькой пациенткой, но все ж по-прежнему была непрошибаема. Увы. Возможно, и в этот раз я снова останусь ни с чем… Видать, вслед за серией любовных побед началась череда глубоких сердечных трещин… Потому я наслаждался тем, что имел: звуками его шагов, дыхания, голоса, редкого смеха, — уже немало!       — …Конечно, «Без лица» — абсолютная фантастика, — со снисходительной улыбкой вещал Роберт, ступая со мною в ногу и глядя на неухоженную живую изгородь. — Врачи сказали, что подключат мышцы и нервы после трансплантации лица, но все, что сделали, так это приложили лицо и при помощи сверхтехнологичного лазера «припаяли» его по периметру. Заживление под самой кожей занимает чертовски много времени, а появление чувствительности может в лучшем случае потребовать годы, в худшем же — не появиться вовсе. У тебя рука немела хоть раз полностью? Неприятно, да? А теперь представь, что онемело лицо, и ты не чувствуешь вообще ничего: ни прикосновений, ни боли, ни холода с теплом. Как толстенный слой пластилина, покрывающий лицевые мышцы! А уж про мимику и способность губами шевелить во время речи я вообще молчу… Но подобную нереалистичность с легкостью прощаешь! — ведь это, пожалуй, единственное кино, где главные актеры сыграли две роли по очереди. И как сыграли! Хотя ничего, кроме блистательности, от Уиллиса и Траволты не стоило ожидать двадцать лет назад…       Роберт шел дальше как ни в чем не бывало, я же встал как вкопанный, и только через пять шагов мой спутник заметил, что продолжает прогулку один.       — «Уиллис»? — повторил я с полуулыбкой вежливости.       — Ну да, Брюс Уиллис.       — Да ты шутишь, он не снимался в «Без лица». С Траволтой играл Кейдж.       — Хах, ну да, — с совсем иной интонацией повторил Роберт.       — Нет, я серьезно: Николас Кейдж. Траволта и Кейдж.       — Ларри, ты путаешь.       — Нет, это ты путаешь! И не надо на меня смотреть как на дурачка, который ест желтый снег, — задорно всплеснул я руками. — Спорим, что Кейдж?       — Я не буду спорить: я знаю, что я прав…       — На желание. Спорим?       — Ларри…       — Любое желание, — с напускной таинственностью проговорил я, подступив к Роберту вплотную. Тени друг друга скрыли наши лица от вездесущих фонарей, лишь глаза блестели в кофейной полутьме.       — Мне от тебя ничего не нужно… — практически шепотом произнес Роберт, глянувший ненароком на мои губы. Он так старался не отводить взгляд от глаз, ослабил силу воли всего на миг, но этого было достаточно для того, чтобы я прочел его мысли… Пылкие желания, плененные за непробиваемой стеклянной стеной.       — Зато я буду только рад, если ты не сможешь отказаться от выполнения моей просьбы… Ну что, по рукам?       Некоторое время он раздумывал, хотя явно доверял мне настолько, что готов был подписать любой контракт, не читая. Или это, или святая уверенность взяла свое, и он, отойдя на широкий шаг, достал из кармана брюк смартфон. Пальцы забегали по экрану, строка поиска заполнилась влет, и мобильный послушно высветил список актеров и постер, на котором, разумеется, красовались Джон Траволта и Николас Кейдж. Мои губы двинулись в по-кошачьи довольной ухмылке; Роберт нахмурился, скис, но не сдался.       — Да не может быть… — оспорил он ответ техники и полез на следующий сайт, который ответил ему ровно то же. Внутренне я торжествовал! Парадным блеском поздравлял меня спортбайк, терпеливо ожидающий возвращения любимого хозяина на небольшой стоянке справа. — …Я, наверное, другой фильм вспомнил с Траволтой и Уиллисом…       — В «Криминальном чтиве» они снимались вместе, — влет припомнил я. — В «Смотрите, кто заговорил!» Брюс озвучивал ребенка, но не появлялся в кадре. Возможно, еще какая-то кинокартина была; спутать легко.       Однако мои утешения были мимо кассы. С громким раздражительным выдохом Роберт спрятал предавший его смартфон обратно в карман, морально приготовился к казни. Не понимаю его: пусть не подтвердив это словами, он все-таки согласился на мое дурацкое, выгодное лишь мне условие — напредставлял, вероятно, что я попрошу поцелуй или еще что из той же «корзины ванильных десертов». А сейчас снова выглядит так, словно нет бремени хуже, чем мой любовный интерес. Три шага вперед, два шага назад. Нескоро мы так придем хоть к чему-то. Требовать же что-то от него — не в моих правилах. Как вообще можно. Нет ценности в том, что берут по принуждению.       — Чего ты хочешь?.. — устало вздохнул Роберт, подняв наконец на меня взгляд.       — Идем.       Я взял его за руку прежде, чем понял, что делаю, и повел по ответвлению тропы направо, к парковке. Горячая сухая ладонь была в моих пальцах; сердце сбилось с ритма, оказалось на дне глубокого колодца: удары были гулкими, с эхом. Подумать только! Потерял покой из-за такой мелочи…       Парковка была практически пуста: лишь мой спортбайк да серое авто на противоположном конце разлинованной площадки. Мы подошли к мотоциклу, я вручил Роберту шлем, и брови его тут же поползли на лоб.       — Нет! — с искусственным смешком выпалил он. — Ты что, с ума сошел? Я перед кем распинался все это время? Это самый небезопасный транспорт: на втором месте после катания на велосипеде с работающими бензопилами в руках!       — Не надо трусить. Я — отличный водитель: каждый день на этом красавце разъезжаю, и, как видишь, руки-ноги целы, голова не демонстрирует мозги через окошко в черепе. Все будет в порядке, — вкрадчиво заявил я, самостоятельно напяливая на Роберта шлем. — Со мной ты в полной безопасности.       — Зачем тебе так надо мной изощряться?.. — упаднически спросил он, поглядывая на стоящий за моей спиной «Ducati» как на циркового коня, привыкшего делать на бегу сальто — эффектно выбрасывающего наездника из седла прямиком на больничную койку!       — Потому что… этот спортбайк — моя жизнь в некотором роде… — признался я. Взор упорно выискивал что-то меж нитей одежды Роберта, лишь бы игнорировать глаза, с неподдельным интересом глядящие прямо мне в душу. Я держался за его одежду, притворяясь, что поправляю воротник, на деле же не имел смелости поведать ему правду без смущения. — Глупо из-за такого переживать, ведь все мечтают о глупостях, а потом, повзрослев, меняют фантазии на более близкие к реальности планы. В детстве… только не смейся… — прошептал я. — …я хотел стать мотогонщиком… Не пропускал ни одни мотогонки по ТВ; отец поддерживал меня, а раз даже купил билеты на одну такую гонку. Счастью моему не было предела!.. А позже я узнал, что он потратил на эти билеты деньги, которые долго откладывал на ремонт. Мама, как узнала, с катушек слетела, чуть сковородой его не огрела, — сердечно усмехнулся я, — а он сказал: «Этот дом когда-нибудь все равно рухнет, а воспоминания о том дне останутся у Ларри навечно!»       — У тебя прекрасный отец, — глухо, в шлем, проговорил Роберт.       — Да… Когда пришла пора мне уезжать из дома после окончания школы, он продал свою машину, опустошил заначки, назанимал у кого только мог — и купил мне в качестве сюрприза этот спортбайк. Сказал: «Мелочь — траты! Вот станешь известным мотогонщиком, и все окупится с лихвой!» Но — позволь тебя удивить! — иронично приподнял я брови. Только сейчас убрал от Роберта руки и с тяжелым вздохом боком присел на спортбайк. — …гонщиком я, как видишь, не стал. Отцу пришлось выйти на пенсию из-за производственной травмы, мать много не зарабатывает, так что я взял на себя ответственность: устроился в офис по связям. Мне нравится думать, что когда-нибудь у меня появится время и возможность вернуться к мечте, но даже если нет, это, — погладил я ледяной черный глянец ладонью, — доказательство веры отца в меня и его неизменной поддержки. Это самое дорогое, что у меня есть, а поездки на нем наполняют мою жизнь, хоть и временно, смыслом, теми яркими эмоциями, что и отличают рутинное существование между домом и работой от жизни в полном смысле слова! И я хочу разделить это ощущение полета с тобой… Только с тобой…       Как мог он после такой исповеди отказаться. Но это не была хитрая манипуляция с моей стороны: я искренне хотел, чтобы Роберт понял меня, увидел ситуацию моими глазами — узнал настоящего меня, мечтателя-неудачника, коего я абы кому не показываю… Роберт опустил ладонь мне на плечо, сжал его неказисто, но действительно ободряюще.       — Только, Бога ради, не выпендривайся: езжай медленно, без трюков и прочих рискованных попыток меня впечатлить. Господи, что я творю… — выдохнул он под нос и опустил стекло шлема.       Я сел на спортбайк как надо, убрал подножку. Сзади неуверенно примостился Роберт, явно ощущающий себя не в своей тарелке, будто я заверил его, что сейчас мы вместе полетим на метле. Мотоцикл замурчал прирученной рысью — мой пассажир от неожиданности вздрогнул, крепко обхватил меня вокруг пояса, шлемом вжался мне в затылок и плечо. Неторопливо, чтобы дать Роберту привыкнуть к новым ощущениям, вороной «Ducati» двинулся поперек парковки — к манящей его дороге. Роберт напрягся всем телом; для него происходящее напоминало подъем вагончика на высоту по рельсам русских горок: кажется, что вот оно — самое страшное, но шум ветра и скорость ждут впереди, и ужас, и необъяснимое удовольствие в одном флаконе.       Под покровом ночи, разбавленной апельсиновым молочным коктейлем фонарей, мы покинули парковку и выехали на безлюдную улицу. Спортбайк перешел на рык, ветер всколыхнул мои волосы. Давненько я не позволял себе ездить без шлема. Что за потрясное чувство… Должно быть, оно знакомо всем птицам, способным летать. По бокам мелькали многоэтажные кирпичные жилые дома, сверкали оконные стекла, чернели переплетения черных пожарных лестниц. Мы развили приличную скорость; руки Роберта, сцепленные вокруг моего живота, превратились в гранит, но краем глаза я видел у себя за плечом тонированное стекло шлема: врач не прятал голову мне за спину, не пытался просто пережить это, дождавшись момента, когда моя прихоть подойдет к концу. Я чувствовал это: с живым интересом, который поглотил когда-то без остатка меня, он смотрел вперед, впитывал картину того, как чистая скорость искривляет пространство.       На лихом повороте он прижался ко мне теснее как мог. Промелькнув мимо торопящегося такси, мы нырнули в тьму улицы, укрытой от неба рельсами наземного метро. Справа и слева частили бетонные колонны, поддерживающие верхний этаж. Световые полосы рисовали светофоры, не поспевающие за нашим движением. Мы летели сквозь ночь, и впервые я ощущал готовность уехать куда глаза глядят, так далеко от извечно пустующего дома, как только возможно; увезти его прочь от ежедневного героизма, испытывающего на прочность шитое-перешитое человеческое сердце…       Приближающийся яркий молочный свет отразился в окнах верхних этажей. С грохотом, от которого сверху посыпалась пыль, принесенная ветром, по рельсам над нами — навстречу — помчался стального цвета поезд. Роберт сжал меня до боли, словно вновь испытывая на мне прием Геймлиха.       — СТОЙ! СТОЙ! — завопил он так громко, что и за свистом ветра, за грохотом колес поезда, сквозь закрытый шлем я отчетливо услышал его!..       …и испугался не на шутку. Роберта трясло: то была не мелкая дрожь от волнения или холода, а крупная настолько, что пальцы его переставали смыкаться, расцеплялся импровизированный ремень безопасности, единственное, что не позволяло ему оказаться на асфальте. Как можно скорее, но мягче я затормозил, съехал вбок, к тротуару. Поезд затих. Слезая со спортбайка, Роберт зацепился штаниной, чуть не повалился на землю, но вовремя ухватился за фонарный столб. Стащил с головы шлем и швырнул, точно тлеющий уголь, мне в руки, лишь бы самому не выжечь ладони до костей.       — Что случилось?.. — ошеломленно спросил я, поймав шлем. Только что ведь все было в порядке. Я не увеличивал скорость, не петлял, ехал ровно: какого черта, когда и почему все пошло опять наперекосяк?!       Роберт тяжело дышал, как загнанная лошадь. Лицо было бледным, на лбу выступил пот. Ноги держали его плохо, но опираться и дальше на столб он не мог — решил бежать, будто в полночь под устрашающий бой часов замка.       — Роберт!.. — выкрикнул я ему в спину. Он не замедлился, не обернулся. Бежал как от стаи голодных волков, и догонять его я не имел права: если б хотел, чтобы я составил ему компанию, он бы остался.       Я вернулся домой в растрепанных чувствах. То же недоумение впиталось и в спортбайк, который ощущался подо мною сбитой с толку кобылой. Я подступаю к Роберту ближе на шаг — он выгоняет меня из квартиры; я подхожу вплотную, заключаю его в объятия — он бежит от меня через пустынный квартал. Если б это был первый человек, меня избегающий, отрицающий, отвергающий, я бы списал его поведение на индивидуальные странности, но Кэмерон ведь тоже меня сторонился. Стало быть, дело во мне?..

***

      На все мои сообщения Роберт отвечал одним и тем же шаблоном:

«Много работы. Поговорим потом.»

      Эти точки в конце коротких предложений походили на гвозди, кои он методично вбивал в крышку моего гроба… Но я ждал. Ждал неделю, опасаясь навязываться и настойчивостью разрушить тот слабенький мосток, что удалось выстроить к Роберту. Я вновь потерял сон, и даже не знаю, было ли это лучше кошмаров: тогда я хоть сколько-то спал, давал мозгу разгрузиться, отдохнуть. Близ выходных коллеги косились на меня уже с нескрываемым беспокойством. От тревожной дремоты, заместившей полноценный сон, моя кожа побледнела, под глазами залегли глубокие черно-фиолетовые тени; извечная путаница с документами и заметное снижение работоспособности напрягали начальство, пока — с настороженностью — спускающее мне это с рук. Но стоит чужой жалости исчезнуть, меня точно уволят: я не смогу отправлять деньги родителям, платить за жилье, заправлять спортбайк — вся моя жизнь расползется по швам. Только по этой причине в понедельник в обеденный перерыв я без предупреждения заявился в детскую клинику. Эгоистично? Да, не спорю. Однако мне жизненно необходимо было разобраться в происходящем, и если это конец… смириться… и двигаться дальше…       Едва завидев меня в дверях, знакомая молодая медсестра оставила пост, чтобы, как мне сперва показалось, поприветствовать меня лицом к лицу. Вот только после «Добрый день!» последовало это:       — Он… очень занят, много пациентов… так что не сможет Вас сегодня принять… — пролепетала она, виновато глядя на меня из-под печально сведенных бровей.       — Попросил меня к нему не пускать? — блеснул остатками проницательности я.       Моя собеседница поджала губы, ускользнула ясным взором к кроссовкам.       — Пациентов сегодня и правда много… Грипп…       — Понятно, — вымученно высек я, попрощался с расстроенной девушкой и поспешил к спортбайку. Не хватало еще добавить на чашу весов опоздание, чтобы терпение начальника истратилось вконец…       Но так просто сдаваться я был не намерен. Как только рабочие часы завершились, я пулей рванул обратно. Вместо молоденькой медсестры меня проводила недовольным взглядом женщина в возрасте с журналом в руках. Я взлетел по лестнице — не смог бы дожидаться лифта. На этаже был притушен свет, потому солнечная полоса под дверью кабинета Роберта была ярка как никогда. Подкравшись на цыпочках, я припал к двери ухом: шуршали папки с бумагами, поскрипывало компьютерное кресло — Роберт то и дело вставал; под дверью маячила тень — от шкафа к столу, от стола к шкафу. Наконец, тьма скользнула к углу, в коем была только вешалка, и я ворвался в кабинет, застав удивленного Роберта, уже без халата, тянущегося за курткой.       — Я знаю, что я наглец, — выпалил я без запинки, — навязчивый, не понимающий намеков, зачастую игнорирующий их! Но мне нужно понять, что я сделал не так! Я спать, есть, работать не могу!.. — Я напирал на него, не умолкая. Роберт опешенно пятился к столу, на край которого, запнувшись, и уселся. — Я же вижу, что нравлюсь тебе. Ты флиртуешь со мной, но стоит мне протянуть к тебе руку, ты тотчас бьешь по ней линейкой, как проштрафившегося ученика! Что со мной не так? Где я оступился? Что у тебя на уме, черт возьми? Я устал… — разбито вымолвил я, и его лицо смягчилось сердечностью. — Я очень устал чувствовать себя идиотом. Я не понимаю. Скажи.       За окном сгущался вечер.       Зажигались фонари.       По ту сторону двери недолго слышалось шуршание мокрой швабры и удалилось в сторону лестницы.       Я сидел на кушетке, как в первую нашу встречу; он — по-прежнему на краю стола, обхватив себя под грудью одной рукой, а второй подпирая губы, сминая их на нервах указательным и большим пальцами.       — Не в тебе дело… — произнес он спустя целую вечность.       — Очередной шаблон?..       — Правда не в тебе… И да, ты… безумно мне нравишься… Но ты понятия не имеешь, с каким человеком говоришь. Кого хочешь касаться. Эти руки… — проговорил Роберт, взглянув на собственные ладони так, словно увидел их впервые. — …по локоть в крови…       Содрогнулись мы оба…       — …и дотрагиваться ими до того, кто об этом понятия не имеет, — подлость, предательство, грязь…       — Ты не спас пациента?.. — предположил я наиболее вероятный вариант.       — Я не «не спас», Ларри… — не сумел он поднять на меня утопленный в ненависти к себе взор. — Я «убил»… И этот человек не был моим пациентом…       Я кивнул, жуя губы (любая реакция на такие слова была бы неуместной; я выбрал неприметную, тихую). Надо было говорить, но подбирать слова после стольких бессонных ночей было пыткой.       — Ты… хотел… помочь ему?.. Или… навредить?..       — В тот момент я был уверен, что помогаю…       Я молча глядел на него, стараясь сделать лицо как можно более необвиняющим. Я и не собирался выносить вердикт, не узнав ничего, но боялся, что сам-себе-судья-Роберт усмотрит в моем лице то, чего там и не может быть, — отголосок собственного осуждения.       — Что, ждешь историю? — кивнул он мне как затихшему псу.       — Да. Если ты готов говорить.