Мы обязательно встретимся

Глава 2. Кроули Это было так привычно и знакомо, и все же каждый раз он чувствовал необыкновенную радость от простых вещей, придуманных людьми. Выжать сцепление, дать газу и крутануть руль, выезжая на оживленную шумную улицу. Машина слушалась его мыслей, машина знала, чего он хочет в каждую минуту, он мог бы вообще засунуть руки в карманы, взять газету или книгу, и все равно бы ни с кем не столкнулся, и с ним бы тоже никто не столкнулся — потому что и это тоже было в его силах. Но он все так же держал руки на руле. Потому что это было приятно — держать руки на руле и чувствовать плотную кожу под подушечками пальцев. Приятно было обхватить рычаг скоростей ладонью. Ощущать себя одним целым с машиной. И, конечно, чувствовать скорость. Даже здесь, в городе, где ни один другой водитель не рискнул бы выжать из мотора девяносто миль в час или свернуть в переулок, вообще не трогая тормозов: это уж он знал точно. — Осторожнее, — услышал он с пассажирского сиденья. — Автобус ты, похоже, не заметил. Он уже хотел ответить, что волноваться за автобус не стоит, он все предусмотрел, он умеет, он не первый раз мчится по этой улице, а в этом городе он, между прочим, живет немыслимое количество лет. Он повернул голову к тому, кто сидел рядом с ним на пассажирском сиденье, чтобы все это сказать. Эзра Фелл улыбался ему. Улыбался весело и сердечно, и эта улыбка, этот взгляд — все казалось таким знакомым, что он проснулся. Сначала Кроули ничего не понимал. Ни где он находится, ни сколько сейчас времени. Пижама была липкой от пота, одеяло тоже, и его Кроули немедленно отбросил в сторону. Кое-как поднялся с кровати. Телефон лежал рядом, как всегда, прямо на прикроватном столике. Было пять часов вечера. И за окном светило самое обычное солнце: сумерки еще даже не начинались. Кроули стянул с себя мокрую пижамную рубашку. Надо было открыть комод и взять оттуда свежую — или просто надеть футболку, летом он иногда спал и в футболке тоже, а еще больше он любил спать вообще без ничего, но под самым теплым одеялом. Или пойти в душ и разобраться, почему на улице вечер и светло, а он спит. Он отправился на кухню — выпить воды или заварить кофе — и вдруг все понял. Конечно, он же целую ночь провел в воздухе. Сначала летел из Тель-Авива в Стамбул, и несмотря на удобное кресло в бизнес-классе, не смог заснуть — хотя обычно отключался сразу, еще до взлета. Потом пару часов ждал пересадки в Стамбуле, слоняясь по переполненному аэропорту, потом летел во Франкфурт, ждал багаж, потом наконец отыскал на парковке свой X6 и за два часа домчал домой. Ему повезло: пробок на автобане не было. Он вошел домой, заставил себя отнести сумку с ноутбуком в кабинет, а потом открыть чемодан и повесить на вешалку пару костюмов — в принципе, он мог и так завтра сдать все вещи в химчистку — и даже не запомнил, как разделся и натянул на себя пижаму. Кажется, он просто упал в кровать, ошалев от усталости. И ему опять приснился этот сон. Этот незнакомый город и шумные улицы. И этот его невероятный автомобиль. Кроули все-таки включил кофеварку. Открыл кухонный шкафчик, вытаскивая чашечку, из которой обычно пил американо, подождал, пока кофеварка согреется. Провел пальцем по ее черному и блестящему боку. Прямо как та его машина, черт побери. Он ведь искал такую. Искал по всем салонам, интересовался новинками, ходил на тест-драйвы и даже пару раз съездил на автошоу в Женеве. И уже не помнил, сколько автомобилей перепробовал. «Мерседес» S-класса он сменил на «Порше-911», но через полгода решил взять что-нибудь из седьмой серии «БМВ», а еще через полгода пересел на спортивный «Мерседес-AMG». Сейчас у него был кроссовер — X6 — в какой-то момент Кроули решил попробовать и кроссоверы тоже, и салон «БМВ» уже недавно связывался с ним, предлагая заказать следующую модель, X7. Вот только Кроули при этом отлично понимал, что с X7 случится то же самое, что и с его прежним X6, то же, что случилось с великолепным спортивным AMG: ему нужна была какая-то другая машина. Не те, что предлагали в салонах. Параллельно он просматривал форумы и блоги, где собирались любители олдтаймеров. Ходил в музеи. Знакомился с коллекционерами. Пробовал. Садился за руль. Заводил мотор. И знал все — наперед. Знал, что чуда не случится и машина не станет читать его мысли. Но он не сдавался. И спустя все эти годы продолжал свои поиски. И где бы он ни работал — в любом офисе — в Нью-Йорке, Вене или Дюссельдорфе — он, Энтони Кроули, любитель дорогих автомобилей, слыл среди коллег и клиентов настоящим пижоном. Иногда Кроули ложился спать и надеялся, что ему снова приснится тот сон. Иногда ему везло. После тяжелых выматывающих переговоров это было подарком. Просыпаться не хотелось. Хотелось снова вернуться в тот необыкновенный город, хотелось почувствовать настоящую свободу, почувствовать, как он меняет реальность одним усилием мысли, почувствовать данные ему от природы нечеловеческие силы и выжать педаль газа в пол… … и понять, кто же все это время сидит рядом, на пассажирском сиденье. Кроули нахмурился. Сегодня он опять видел свой любимый сон. Сегодня он сделал то, чего никогда не делал прежде, — он обернулся. И сон не закончился. Нет, он успел посмотреть в глаза. И даже узнать. Вот только ответ ему не понравился. Эзра Фелл не имел никакого права лезть в эти прекрасные сновидения, которые принадлежали только ему, Кроули. В сердце почему-то кольнуло — горечью и грустью. Ведь Эзра Фелл, в сущности, был не так уж плох. Даже более того: он был простым и мягким на вид и необыкновенно цельным и твердым внутри, и Кроули уже давно понял: легко с Эзрой не будет, это не простой паренек-компьютерщик. Но какое отношение тот имел к нему, Энтони Кроули, и к его снам? Кроули вдруг понял, что забыл про кофе. Налил себе воды прямо из-под крана, жадно выпил целый стакан и потом второй. И наконец сварил двойной эспрессо. Сел за столик у французского окна: здесь он обычно завтракал. Небо уже окрашивалось лиловым, а в голове постепенно прояснялось: этот сон, в смысле явление в нем Эзры Фелла, ничего не значил. Сон отдельно, Эзра Фелл и бизнес — отдельно. А в том, что отношения с Эзрой — это только бизнес и ничего личного, Кроули был убежден. В конце концов, он сам этого хотел, и пока что все шло так, как он запланировал и рассчитал. А что ему вдруг удалось совместить приятное с полезным, так это ему просто повезло. Другое дело, что Кроули не любил врать себе: наоборот, он обожал отыскивать это в других людях, например, в своих клиентах. Стоило ему понять, где человек лжет себе, где боится признаться в своих настоящих желаниях, где стесняется своих амбиций — и этот человек уже принадлежал ему, Кроули, с потрохами и своей бессмертной душой, и Кроули знал, на что давить и чего добиваться. И мама всегда хвалила его за это. И говорила, что это у него врожденное, это дар от природы, от Господа Бога, а может и не от него. Видеть в людях их настоящую суть и уметь использовать. Поэтому сейчас Кроули честно признался себе: Эзра на самом деле был ему интересен. Точнее, стал интересен уже в первую их встречу в Тель-Авиве. Именно тогда Кроули подумал, что владелец компании не зря держит этого пацана рядом и не зря доверяет. Эзра был открыт всему миру и одновременно казался недвижимой скалой. Так что его, Кроули, просто не могло не потянуть к Эзре. И чего уж там, он довольно быстро поймал себя на мысли о том, что Эзра может быть хорош в постели. И не ошибся. Пусть раньше он никогда и не позволял себе такого. Точнее, раньше такое просто не пришло бы ему в голову. Кроули допил кофе. Заодно подумал, что уже несколько дней не звонил домой, в Гамбург. Он уже собирался вернуться в спальню за телефоном, но все-таки передумал. Вымыл чашку и ушел в душ, а потом, наскоро вытеревшись и заглянув в гардероб, где его всегда ждало как минимум двадцать отглаженных рубашек, отправился к себе в кабинет. Проверил почту. Выкинул из головы Тель-Авив, жаркий мартовский полдень и горячие поцелуи на двадцать третьем этаже Crowne Plaza, запах секса и сильные руки на своих бедрах, выкинул из головы хумусную во Флорентине и дом Симона-Кожевника — точно, вот это он совершенно не собирался вспоминать, и стал читать письма из офиса и от клиентов, одно за другим, открыл очередной договор и полностью растворился в нем. И как будто заново стал собой. А через полтора часа все-таки позвонил в Гамбург, и попросил Ханну — она все так же стажировалась в их семейном бюро — позвать маму к телефону. Рассказал о том, что довел до конца сделку о продаже израильской компании, и о том, что климат в Тель-Авиве тяжел для большинства европейцев, а летом там, говорят, вообще настоящее пекло… Положил трубку и подумал, что сам он ничего не имеет против жары. Да и это пресловутое пекло его тоже не очень пугало. Кроули вернулся на кухню и с минуту раздумывал, стоит ли самому готовить себе ужин или все-таки заказать доставку на дом. Вышел на террасу. Персиковое дерево в кадке, которое он всего неделю назад вынес сюда, кажется, готовилось цвести. От китайского можжевельника исходил тонкий аромат хвои, и Кроули с удовольствием провел ладонью по голубоватым иглам — этот можжевельник Кроули привез из офиса еще прошлой осенью, когда совсем чахлое и загубленное чрезмерной заботой растение собирались выбрасывать, выставил его на террасу, заставил пережить зиму и, похоже, реанимировал. Наполнив большую садовую лейку отстоявшейся в контейнере водой, обошел весь свой маленький садик. Но потом Кроули вгляделся в вечернюю темень, едва разбавленную огнями окон, и понял, как же ему не хочется быть одному этим вечером. Спустя двадцать минут он уже был в центре города, оставил машину на большом паркинге у Хофгартена и дошел до Кёнигсаллее. Заглянул в «Brasserie 1806», и там ему чертовски повезло: единственный столик одного из лучших в Дюссельдорфе ресторанов оставался свободным, и то лишь потому, что кто-то неожиданно отменил ужин. А когда ему подали первое блюдо — тартар из форели — Кроули вдруг подумал, что был бы рад прийти сюда как-нибудь снова, и не с коллегой из бюро, и даже не с важным клиентом. И немыслимо легко оказалось представить, как Эзра Фелл сел бы напротив него и как придирчиво изучал бы меню. А в том, что Эзра обладает не только хорошим аппетитом, но и хорошим вкусом, Кроули отчего-то не сомневался. — Шоколадный мусс с соленой карамелью и чатни из груши с портвейном, — объявил официант. — Выглядит невероятно, — ответил Кроули. Десерт был прекрасен. Настолько, что Кроули легко представил, как мог бы разделить его с Эзрой. Или как Эзра мог бы не удержаться и стянуть пару ложек этого шоколадного мусса с тарелки Кроули. — Все в порядке? Это снова был официант: видимо, обеспокоенный тем, что клиент разглядывает мусс вместо того, чтобы есть. Кроули улыбнулся. — Никогда не думал, что груша с портвейном будет так хорошо оттенять шоколад. Домой он вернулся около одиннадцати вечера. Проинспектировал и все свои комнатные растения: земля в горшках еще не высохла, и Кроули решил, что польет их завтра с утра, а сегодня ограничится опрыскиванием. Затем сварил себе кофе и ушел в кабинет перечитывать договор о лицензии, которую одна датская компания желала получить от разработчика в Кельне. Вот только глаза у него уже слипались. Кроули пошел в спальню, переоделся в пижаму, а когда забрался под одеяло, на мгновение подумал, что еще сутки назад спал в объятиях человека, который до сих пор занимал слишком много его мыслей. Внизу живота вспыхнуло привычное тепло, но усталость оказалась сильнее. Отключился Кроули почти мгновенно. *** — У него ничего не получится, — сказал он, глядя на тихую морскую гладь. — Почему ты так считаешь? Он вздохнул. И сразу обернулся на шорох: по раскидистым ветвям дерева, росшего в соседнем дворике, карабкалась кошка. Ей, к счастью, не было никакого дела до оккультного и эфирного существа, которым взбрело в голову расположиться этим вечером на крыше одного из домов в Яффо. Он не удержался — пошевелил черным крылом, и кошка в ответ выгнула спину и зашипела. Но вниз с ветки не спрыгнула: все-таки тут она чувствовала себя настоящей хозяйкой, эта кошка. И тоже, наверное, приходила сюда посмотреть на Средиземное море и помечтать о дальних странах. Осторожно приподняв кувшин, он наполнил обе чаши вином. — Все-таки фалернское не зря ценится в Риме, — заметил он. — Никогда этого не понимал. На мой вкус оно чересчур терпкое и горьковатое. Он обернулся. Посмотрел в голубые глаза: такие близкие, родные, смеющиеся. — Хочешь меда? Говорят, даже цезарь подслащивает вино. — И разбавляет. Надеюсь, это скоро выйдет у людей из моды. Не стоит, ну что ты. Давай выпьем за Петра! — Как скажешь, ангел, — согласился он, поднимая чашу. — За Петра! Свои чаши они опустошили одновременно. А потом несколько минут сидели молча, вглядываясь в горизонт и слушая пение птиц. Затем он не выдержал: — Говорят, завтра на море будет шторм. — Тогда мне придется вмешаться. — Зачем? — Я хочу, чтобы Петр смог уехать в Рим. — Проповедовать это новое учение язычникам? — Это не просто учение. Это самый большой шаг, который совершило человечество. Они наконец-то говорят о любви к ближнему, о прощении и надежде, а не о боге, который наказывает и которого нужно бояться. Он как раз взялся за кувшин, но услышанные слова заставили его рассмеяться, и он едва не расплескал фалернское. А укоризны в голубых глаза было столько, что ему пришлось сделать над собой усилие и перестать хохотать. — Ангел, слушай… — … я знаю, что ты хочешь сказать, Кроули. Что тебя больше не пускают в Сад. И, стало быть, Господь Бог тебя не любит. — Нет, я даже не об этом. Люди будут верить в любовь и прощение, а потом окажется, что твоя сторона, ангел, ведет подсчет грехов и правонарушений еще тщательнее, чем моя. И что вместо любящего Господа Бога на Небе сейчас хозяйничает какой-нибудь Гавриил или Уриил. Тебе не кажется, что твои соратники обманывают людей куда больше, чем мои? Теперь в голубых глазах плескалась горечь. — Когда в человеческом сердце поселится любовь, там будет и Бог. — Когда-нибудь они все испортят, — весело сказал он, снова разливая вино по чашам. — И нет, я не буду вмешиваться. Я уже давно понял, что могу ни во что не вмешиваться. Они все делают сами, эти люди. Если это новое прекрасное учение не умрет, оно станет религией или сектой. Даже не знаю, что хуже. Я повидал столько странных, удивительных сект… А религия — это всегда инструмент политиков. Вот увидишь, пройдет десять, двенадцать столетий, и под знаменем любви к богу и всепрощения последователи твоего дорогого Петра начнут карать тех, кто недостаточно верит в эту самую любовь. — Кроули, как ты можешь такое говорить… *** Он вскочил в постели. Растерев лицо, Кроули немедленно выбрался из кровати. Бросился к окну и вгляделся в рассветное небо. Он все еще был в Дюссельдорфе. А не в Яффо. Был собой, был Энтони Кроули, был одним из лучших юристов бюро Steinberg & Sons, был сыном Эвы-Марии Ольдекоп, единственной владелицы юридической компании Oldekop Hamburg, никогда не перебарщивал со спиртным, никогда не курил и уж тем более никогда не пробовал вещества, которые могли бы вызвать подобные галлюцинации. У него была прекрасная жизнь, и он вполне отдавал себе отчет в том, насколько она прекрасна, и понимал, что другим людям даже в Европе повезло куда меньше. А еще в его жизни никогда не было места никакой мистике. И даже мама считала религиозное рвение уделом людей менее образованных, готовых переложить ответственность за свои решения на Господа Бога и других фольклорных персонажей, вроде того, как Адам переложил ответственность на Еву. …Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел. В висках снова закипела кровь, и Кроули прижался лбом к холодному стеклу. Никакой мистики, да. Только эти странные сны, которые он видел всю жизнь. Про незнакомый город и свою замечательную машину. Про то, как он мчится по улицам на безумной скорости и как меняет реальность усилием мысли, иногда щелкая пальцами для эффекта. И другой сон. Cнился он реже и был вовсе не таким любимым, как сон про машину и город. Зато в этом сне был невиданной красоты сад, то есть Сад, с такими растениями, которых теперь не найти на их планете, и он с удовольствием разглядывал их. И перебирался по веткам, от одного плода к другому, или скользил по траве среди благоухающих цветов. Иногда оказывалось, что в Саду он не один. Что кроме него там еще мужчина и женщина, и он всякий раз заговаривал с женщиной, и это она сорвала то большое яблоко с дерева, а потом на них обрушилась божественная кара, и из Сада их выгнали. Как, впрочем, выгнали и его. Для этого сна Кроули, впрочем, сумел найти себе объяснение. Библейский миф, рассказанный ему мамой еще в раннем детстве, по какой-то причине отпечатался в сознании. Видимо, для его детской психики эта история вселенской несправедливости — притом что на уроке религии в школе ее выдавали за историю непослушания и смирения — оказалась слишком страшной. Снились ему и другие сны, правда, еще реже, чем тот его сон про Эдем. Но не менее странные. В них бушевал огонь, ураганный, ужасающий, и он спокойно шел по этому огню, и не горел, и даже одежды его не плавились. Вот только солнца в этом месте не было. И когда Кроули пошел во второй класс — было это еще в Амстердаме — и на уроке религии его спросили, что же такое Ад, он точно знал, что ответить. — В Аду ты никогда не видишь неба. — Это самый потрясающий ответ на этот вопрос. Но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так отвечал, — учитель, похоже, был шокирован. — Где ты это прочитал, Энтони? — Я просто знаю, — сообщил Кроули. Когда он повзрослел, он нашел еще одно объяснение своим снам: не только библейские мифы, но и уроки религии сами по себе плохо влияли на детскую психику, а еще экскурсии по церквям, разглядывание расписных алтарей и даже Мюнхенская пинакотека, полная мрачных средневековых полотен с религиозными сюжетами. Но сейчас, когда ему было около тридцати, когда у него была отличная жизнь — не устоявшаяся, а вполне интересная, постоянно меняющаяся, интригующая, жизнь, которой он сам управлял как хотел, — сейчас этих жалких объяснений уже не хватало. Кроули кое-как отлип от стекла. С минуту смотрел, как небо за окном окрашивается в нежные пастельные тона. Пошел на кухню: сварить себе кофе и все обдумать. И успокоиться. Но пока что он решил, что сон про машину все-таки был намного лучше. Про машину. И про того, кто всегда едет с ним на пассажирском сиденье. Про того, с кем он в первом веке нашей эры пил фалернское вино, забравшись на крышу Яффо. Про ангела. Про самого настоящего ангела с белыми крыльями и голубыми глазами. Про ангела, которого почему-то зовут Эзра Фелл. — Эзра Фелл, — произнес Кроули вслух. Кофеварка подмигнула красным огоньком. — Эзра. Фелл. Он как будто снова пробовал это имя на вкус. Пробовал, вслушивался, пытался расшифровать. Ничего не получалось. Кофе вышел слишком горьким, и Кроули запил его водой. Только тогда увидел электронные циферки на дисплее кухонной плиты. Шесть часов двадцать четыре минуты. Совсем рано. Надо было отоспаться. Он вернулся в спальню и поймал себя на странной мысли — кажется, он боялся заснуть. Боялся снова оказаться в Яффо. Боялся, что сходит с ума. Кроули помотал головой. И строго сказал себе, что все это только сны. Которые не имеют никакого значения. Просто его жизнь не стоит на месте, все меняется, Эзра интриговал его, а еще больше его интриговали те рискованные планы, которыми он собирался заняться и в которых Эзра должен был сыграть очень важную роль. Вот в чем дело. Его подсознание просто выплеснуло адреналин в сновидения. И больше ничего. Он сел на краешек кровати. Взял телефон, повертел в руках, провел пальцем по дисплею. И увидел сообщение в Скайпе. «Привет! Как долетел?» Кроули досчитал до десяти. И сообразил, что Эзра отправил этот вопрос еще вчера вечером, просто он почему-то не заметил. А теперь надо было что-то ответить. В конце концов, у него, у Энтони Кроули, были свои планы на этого израильского компьютерщика. И на всю их компанию, если уж говорить честно. Кроули вернул телефон на ночной столик. Упал в мятую постель, лег на живот, обнимая подушку, и закрыл глаза. Он проспал еще пару часов и лишь утром, позавтракав, написал вежливый ответ Эзре: «Привет. Долетел нормально. Наконец-то отоспался. На неделе много работы! Как погода?» Сообщение о том, что в Тель-Авиве вчера было двадцать два градуса тепла, а рабочая неделя у Эзры, между прочим, началась уже сегодня, в воскресенье, пришло через минуту. И еще через минуту подоспело второе. «Приезжай еще». Кроули улыбнулся. Навскидку он даже не знал, что отвечать. Не хотел писать «обязательно». А написать как есть — не мог. Почти все воскресенье Кроули провел в кабинете, за письменным столом и ноутбуком. На обед соорудил себе пасту, в три часа дня сделал перерыв на спортзал, а на ужин заказал суши. И снова вернулся к договорам и клиентам, а в половину двенадцатого ушел спать. В эту ночь ему ничего не снилось. *** — Ты не можешь так поступать. — Могу, — ответил Кроули. Коснулся пальцами мясистых листиков — этот замиокулькас он купил еще в сентябре позапрошлого года, когда переехал в Дюссельдорф и решил обставить свой новый офис по вкусу. Но тогда растение было крошечным, и оранжевое кашпо казалось для него чересчур большим, а теперь стебли вытянулись едва ли не втрое. А еще Кроули был готов поручиться, что всякий раз, когда он вот так протягивает руку к зеленой листве, он чувствует дрожь на кончиках пальцев. — Я не позволю тебе это сделать, — повторил Ульф Клозе, глава дюссельдорфского офиса Steinberg & Sons. Кроули вздохнул. Допил свой американо — и чуть поморщился, потому что кофе уже успел остыть. Пока он тут спорил с Ульфом. — Мне объяснить еще раз? Хорошо. Американцы хотели купить весь концерн Ицхака Шавива, это три компании — Trimedigen, Astrogenec и Biostrategix. Сколько они уговаривали Шавива? Год? Полтора? В конце концов он согласился продать только Biostrategix, а две других фирмы оставил за собой. Это при том, что за продажу всего концерна он получил бы в десять раз больше. Потому что американцы хотят контролировать намного большую часть рынка, а для этого им нужны все разработки Шавива. А не только Biostrategix. И мы до сих пор не знаем, почему Шавив так поступил. Скорее всего, он потратит заработанные деньги на то, чтобы провести третью фазу клинических испытаний для самого перспективного из своих лекарств, и потом пойдет в GlaxoSmithKline или Novartis. Мы же знаем, что он уже выходил на них, что люди Шавива вели переговоры с британцами, но GlaxoSmithKline отказался покупать продукт, не прошедший клинические испытания до конца. Ульф покачал головой. — Я в курсе. — Нам надо заставить Шавива продать остальное. — Заставить? — Да, — кивнул Кроули. Взял с полки чистую чашечку и снова включил кофеварку, решив сварить себе свежий эспрессо. И пока машина перемалывала кофейные зерна, любовался реакцией Ульфа — тот терпеть не мог, когда в разговор вклинивались посторонние звуки. — Заставить, — наконец повторил Кроули, сделав глоток. — По договору с американцами они платят нам бонус за эту сделку. И пока что мы получили в десять раз меньше, чем могли бы. Или тебя это устраивает, Ульф? — Нет, но я не понимаю, как ты заставишь Шавива поменять мнение. — Я найду слабое звено. Шавив что-то прячет от нас. От американцев. Или начнет прятать. Мне надо лучше узнать его людей. Понять, как все устроено. Что не так. И я узнаю. А потом заставлю его принять наши условия. — Энтони, у тебя было достаточно времени, чтобы это сделать. — У меня? — Кроули отставил чашечку в сторону. Он шагнул к своему столу, на котором возле окна красовался пышный цветущий олеандр. И подумал, что когда переедет в другой город, Ульфу он этот олеандр не оставит. Подарит Хелене — та занималась патентами, и от нее в этом офисе был хоть какой-то толк, или Мирославу — тот работал в отделе инфотехнологий, и Кроули считал его неглупым парнем. Главное предупредить, что олеандр ядовит и щенок леонбергера, которого недавно завел Мирослав, может не пережить знакомства с растением. — У меня было пара месяцев, чтобы исправить бардак, который устроили наши нью-йоркские коллеги. Насколько я знаю, Шавив вообще перестал отвечать на сообщения и звонки. Я начал даже не с нулевой отметки, а откуда-то… — Кроули не сразу смог найти подходящее слово, — снизу. И в рекордные сроки выжал из этой сделки все, что можно было выжать. Ульф вздохнул и сложил руки на груди. — Я читал твои отчеты, Энтони. Мы все восхищаемся твоим трудолюбием и героизмом. — Можно было бы обойтись и без сарказма, — заметил Кроули, — когда на твой счет капают такие бонусы. Благодаря мне. Давай так, Ульф. Если я доведу дело до конца, пятьдесят процентов по тому договору — мои. — Нет. — Нет? С минуту Кроули молча разглядывал Ульфа, ожидая вердикта. — Я не позволю тебе уехать в Тель-Авив, — сказал Ульф. — И если ты будешь настаивать, я скорее расторгну договор с тобой. Теперь Кроули рассмеялся. — А я позвоню в головной офис. В Амстердам. И поговорю с Софи Ханцл. Как ты думаешь, будет ли она в восторге услышать о моем увольнении, а также о том, что ты не дал мне довести дело до конца? На лице Ульфа выступил румянец. — Как тебе не стыдно, — выдавил он. — Ты просто пользуешься своими связями. Кроули пожал плечами. Он хотел сказать, что в этом мире все пользуются связями, и Ульф бы тоже пользовался. Если бы они у него были. Но промолчал. — Шестьдесят процентов от бонусов. И сорок остается тебе. — Идет, — согласился Кроули. — Но все дела с тель-авивским офисом ты уладишь уже сегодня. — Мне надо запросить Амстердам. Я не могу посылать сотрудника в Тель-Авив без их ведома. — Конечно. Ульф наморщил лоб. Он, похоже, хотел что-то добавить. Но так и не решился. Повернулся, метнулся к двери и вышел из кабинета Кроули. Тот вернулся за письменный стол. Закрыл глаза и подумал, что день удался. Что он вполне может позволить себе выйти из офиса на час-полтора и съесть ланч в одном из ресторанчиков на набережной Рейна. Он так и сделал. А потом остался на работе до восьми вечера. Решил не торопить события и даже не дергал Ульфа. И лишь ближе к ночи, вернувшись домой, Кроули включил Скайп на телефоне, нашел Эзру и написал тому: «Как насчет выходных?»