Мы обязательно встретимся

Кроули заказал еще один американо. Кофе здесь варили никудышный, или ему просто не нравился этот сорт: после глотка во рту оставалась кислинка. Возвращаться в офис не хотелось, и он все еще сидел за столиком кафе под навесом, кое-как защищавшим от полуденного зноя. Всматривался в прохожих, в ничем не омраченные лица детей и беспокойные, жизнерадостные, усталые и любящие лица их родителей, в проезжающие мимо автомобили — и все пытался понять, сколько же времени ему все-таки отмерено. Ему и его ангелу. И на миг будто услышал, как со скрипом и треском приходят в движение невидимые шестеренки, как раскручивается и набирает ход древний часовой механизм, тяжелый и безжалостный. Механизм, который изобрели и смастерили для возмездия и который кто-то остановил тридцать лет назад, и сделал их с Эзрой людьми, и сделал так, чтобы они встретились вновь и чтобы у них были эти три месяца чистого счастья. — Что-нибудь еще? — спросил официант, худой и вертлявый. С бейджиком, на котором ручкой было выведено его имя на иврите. — Круассан? — Нет, благодарю. Кроули поднял глаза, но так и не увидел неба — его закрывали огромные кроны старых фикусов и развесистых сикомор, которыми так гордился Тель-Авив. Он заставил себя выпить половину чашечки, запил водой и тут же пообещал себе, что как только Эзра вернется из Бостона, они непременно сходят в то чудесное местечко в Яффо, где варят потрясающий кофе с кардамоном и где можно упасть на диван и смотреть, как отражается солнце в медных боках старинных чайников. Вот только как называлось кафе, он забыл. Открыл карту на телефоне и сам будто прошел по лабиринту улочек Яффо, мимо дома Симона-Кожевника, где две тысячи лет назад ангел с демоном распивали фалернское, искренне желая успеха апостолу Петру, отплывающему в Рим, — пока наконец не отыскал кофейню Basma. — Я проверил, и у нас осталась еще одна порция кнафе. Наш фирменный десерт. Кроули посверлил официанта глазами: тот и не думал сдаваться. — Хорошо. Вы меня убедили. Полистал служебную почту. Он все ждал письма от Ульфа, или звонка, и уже решил, что обязательно ответит и найдет в себе силы все выслушать, как бы абсурдно ни звучали обвинения. Но Ульф больше не звонил и не писал, он как будто провел черту между собой и Кроули. И всякий раз, когда Кроули возвращался к этим мыслям и пытался вспомнить того Ульфа, с которым познакомился пару лет назад и с которым довел до конца несколько успешных сделок, фигура Ульфа в его воображении расплывалась, и он ничего не видел, кроме черного пятна. Словно он сам отворил для Ульфа дверь в преисподнюю, потому что прекрасно знал все его слабости и знал, как на них сыграть, а когда получил все, что хотел, бросил того на погибель. Кроули дал себе слово, что расскажет об этом Эзре: так будет честно. — И рецепт у нас тоже особенный, — объяснил официант, который как раз поставил перед ним тарелочку с кнафе, украшенным рублеными фисташками. — Спасибо. Десерты здесь готовили лучше, чем варили кофе. Кроули облизал вилочку. Посмотрел на пустую тарелку, а потом на часы: была половина первого. Он все еще сомневался, следует ли ему самому позвонить Ульфу, и все-таки набрал Мирослава: тот как раз вернулся с пробежки и, смеясь, расписывал в красках, что еще натворил сегодня его леонбергер. Потом извинился: — Прости, я все о своей собаке. Как у тебя дела? — Все хорошо. Лучше скажи, что происходит с Ульфом? — Вкалывает за троих, — сообщил Мирослав. — Говорит, что это ты виноват. Да, так и говорит. Не бери в голову, Энтони, он просто заработался. Вот сейчас взял небольшой отпуск. — Это он правильно сделал, — согласился Кроули. Почти успокоился и дал себе очередной зарок посоветоваться с Эзрой. Вспомнил, что самолет в Бостон уже улетел, и теперь немножко жалел, что не позвонил Эзре прямо перед вылетом. А еще больше жалел, что не отправился с ним. Из Лондона они вернулись вчера, к пяти вечера. Эзру немедленно вызвали в Реховот — и это несмотря на субботу! — Ицхак хотел самолично передать ему какие-то документы и проинструктировать. Вернулся Эзра поздно, а вставать пришлось рано. Кроули довез Эзру до аэропорта, взял с того обещание, что тот будет ему звонить, примчался обратно в Тель-Авив и сразу поехал в офис. Все случилось так быстро, что он даже не успел спросить, что же видел во сне Эзра. В их последнюю ночь в Лондоне. Впрочем, ответ он знал и так. А еще он хорошо знал, что ждет их после, когда Эзра вернется. Они сходят в то кафе в Яффо. Вернутся в Кейсарию и в Иерусалим, и все-таки доедут до Масады. Слетают в Париж и в Лондон. Дальше он не загадывал. Он будет смотреть на Эзру, пытаясь запечатлеть в памяти его взгляд, и его ладони, и его коренастую фигуру, и непослушные завитки волос. И каждый оставшийся им день, каждая минута будет подарком, и даже самое малое, самое ничтожное мгновение счастья будет дороже целой вечности без любви. — Благодарю, — сказал Кроули, когда официант убрал тарелку. — Еще что-нибудь? — Нет. Пожалуйста, принесите счет. Допивать кофе Кроули не стал, но чаевые оставил. Поднялся из-за стола и зашагал вперед по бульвару, к подземной парковке. Фикусы и сикоморы вдруг расступились, давая дорогу небу. Теперь полуденное солнце жгло ему макушку, и Кроули ускорил шаг. Пока не услышал звонок. — У Эзры могут быть неприятности, — голос Мерав звучал непривычно тихо. — Я уже звонила ему, но его телефон был выключен. Мне сказали, что он уже улетел в Штаты. Значит, я не успела. Энтони, мне так жаль… — Подождите, — прервал ее Кроули. — Какие неприятности? — Мне бы не хотелось обсуждать это по телефону. Мы можем встретиться? Темные очки не помогали. Солнце наотмашь било по глазам, и на миг он почувствовал себя беззащитным перед стихией и вспомнил те сверкающие молнии с неба, которые видел во сне. — Хорошо. Вы сейчас в Реховоте? — спросил Кроули. — Я сейчас еду по шоссе Айялон, — ответила Мерав. — И скоро буду в парке Яркон. Вы представляете, где это? Через полчаса Кроули бросил машину на парковке. Скоро он отыскал Тропический сад: ворота были распахнуты настежь, а охранника, который продавал билеты, он так и не нашел и быстро проскользнул внутрь. Зато Мерав он увидел сразу, еще издалека: та стояла у маленького пруда с фонтаном, и вся ее стройная, статная фигура выдавала напряжение. Кроули помедлил. Повертел в руках телефон, все еще жалея, что не может связаться с Эзрой. Проводил взглядом пару пожилых энергичных американок — одна из них целилась фотоаппаратом в канарскую финиковую пальму, и он вдруг вспомнил, что такое же растение было у них дома в Амстердаме, в зимнем саду, и за несколько лет дотянулось до потолка. «Позвони мне, — написал он Эзре, высылая фотографию пальмы. — И возвращайся». Он зашагал к пруду, и Мерав тотчас обернулась на звук шагов. — Привет, — сказал ей Кроули. — Что случилось? — Вы один? — Конечно. Рядом прошлепали две девочки лет десяти. Отец их явно баловал — младшая подняла с тропинки камешек и, размахнувшись, кинула в пруд, а старшая в это время уже поставила ногу на корягу и схватилась за свисающую лиану, а он лишь радовался и ласково увещевал старшую не лезть на дерево. Когда они скрылись из виду, Мерав спросила: — Эзра рассказывал вам, почему ему пришлось срочно лететь в Бостон? Кроули пожал плечами. — Эзра очень щепетилен, — ответил он. — И никогда не делится со мной никакой конфиденциальной информацией. Все, что сказал Эзра — что он проводит аудит той компании, которая отвечает за клинические исследования вашего лекарства. И должен проверить, как они хранят данные и могут ли хакеры их похитить. Мерав смерила его взглядом. С минуту она ничего не говорила, только что-то вычисляла в уме. А Кроули смотрел на нее и больше не узнавал. Исчезла суетливость, скованность и неуверенность в себе. Эта новая, неизвестная ему Мерав больше не искала его одобрения. Она вообще не искала ничьего одобрения: Кроули ничуть не сомневался, что и Ицхак Шавив больше не был для нее авторитетом. Если и был когда-то. Все в ней выгорело, осталась лишь готовность биться с врагами. — Я вам верю, — неожиданно сказала Мерав. — Эзра действительно проводит аудит. Но это только часть правды. На самом деле моя начальница Нурит Перельман встречается в Бостоне с теми самыми американцами, интересы которых вы так долго отстаивали. А так как Ицхак подозревает, что Нурит ведет свою игру, он попросил Эзру последить за ней. И аудит был лишь формальной причиной послать туда Эзру. — Судя по тому, что вы решили посвятить в это меня, Ицхак зря подозревает Нурит. — Вы совершенно правы. — И кто же тогда ведет свою игру? — спросил он, уже зная ответ. Мерав торжествующе улыбнулась. — Я. Кроули вздохнул. Огляделся: вокруг не было ни души, а тишину наполняли стрекот насекомых, журчание фонтана и доносящийся издалека шум. — И поэтому у Эзры могут быть неприятности? — Ему я точно не желаю ничего плохого, — ответила Мерав. — И я предлагаю вариант, при котором мы все останемся в выигрыше. — Мы все? — Да, — кивнула она. — И я, и вы, и Эзра. Только вот сейчас именно Эзра прошляпил то, что у меня на руках оказались все данные по клиническим исследованиям. Данные, которые не должны были попасть к кому-то, кроме Ицхака и Нурит. Ах да, еще Дори. Но Дори — это отдельная история, он до предела лоялен Ицхаку. — А вы нет? Она снова улыбнулась. — А разве можно быть лояльной кому, кто считает тебя глупенькой маленькой девочкой? Кроули помедлил. — Пройдемся? — предложил он. Мерав кивнула. И с видимым удовольствием зашагала рядом с ним по тропинкам, ведущим между кустарников и возвышающегося над ними частокола саговых и кокосовых пальм. — Как я понимаю, в ваших руках оказалась информация, которую Ицхак Шавив предпочел бы скрыть? — Вы наверняка читали наши пресс-релизы, — начала она. — Я про Trimedigen. — Конечно. — У нас есть противораковое лекарство, которое сейчас проходит третью фазу клинических исследований. На пациентах. Когда исследования будут закончены, лекарство можно будет вывести на рынок. Или сбагрить крупной фармакомпании и заработать полмиллиарда долларов. В общем, вы и сами прекрасно знаете, почему Ицхак отдал вашим американцам только одну из своих трех компаний. — Еще бы, — согласился Кроули. — Он считает, что заработает больше, если попридержит Trimedigen и успеет вывести продукт на рынок сам. Мерав вдруг рассмеялась и весело посмотрела на Кроули. — Представляете, все это мне объясняла Нурит. Моя дорогая начальница Нурит, строгая и справедливая, которая иногда снисходит до того, чтобы выпить кофе с собственным секретарем. И всегда доверяет мне пароль от своего ноутбука и почты. Она ведь на самом деле считает, что мне не хватит ума, чтобы сопоставить данные и сделать выводы, понимаете? — И сочувствую. — Не стоит, — Мерав пожала плечами. — В общем, все, что написано в пресс-релизе — ложь, от начала и до конца. Ремиссия у двух третей пациентов наблюдалась только в одной маленькой группе, а не в целом. Как всегда, положительные результаты сильно завышены. Дори, который отвечал за клинические исследования, был в курсе. И как я уже рассказывала, он полностью предан Ицхаку. Если Ицхак прикажет ему прыгнуть с двадцатого этажа, Дори прыгнет. А если он прикажет подделать данные по клиническим исследованиям, Дори и это сделает с тем же рвением. Все ради Ицхака и родной компании! Кроули вспомнил, о чем ему уже говорил Ульф. Когда звонил в прошлый раз и требовал отчета по «их проекту». И даже поделился полезной информацией о том, что с лекарством, которое разрабатывает Trimedigen, не все хорошо. То ли у американцев был свой инсайдер в компании, которая проводила клинические исследования, то ли в ход пошли еще какие-то каналы. Но сейчас это оказывалось правдой. Они с Ульфом действительно могли прижать Ицхака Шавива. И довести сделку с американцами до победного конца. И никакого значения это уже не имело. Разве что ему хотелось услышать все это от самой Мерав. Он вообще любил — и однажды уже сказал об этом Эзре — когда люди сами делились с ним своими тайнами и открывали душу. — Никакого действия у лекарства нет? — Оно чуть лучше, чем плацебо, — сказала Мерав. — А еще у нас проблемы со стабильностью. По-хорошему, надо снова садиться за разработки. Но я даже не представляю, как далеко они зашли с фальсификацией данных. Возможно, препарат почти бесполезен для лечения рака. Да, его можно применять в комбинации с другим лекарством, и он не будет мешать. Вот и все, чего мы добились. Ицхак потратил на разработки и клинические исследования более ста миллионов долларов. И остался должен всем — венчурным фондам, банку, частным инвесторам. Кроули развел руками. — Бизнес — это всегда риск. Особенно такой. Но об историях успеха говорят и пишут намного чаще, чем о том, сколько стартапов закрывается в первый год и сколько компаний объявляют о банкротстве. Поэтому, конечно, никто не верит в то, что можно все потерять. И никто не хочет проигрывать. Тропинка в этом месте снова раздваивалась, и он предоставил Мерав выбирать, куда идти — к фонтанчику или к отцветшим рододендронам. Мерав выбрала рододендроны. — Вот и Ицхак не хочет, — заметила она. — А знаете, что самое удивительное? Он считает, что он в своем праве. Что сейчас он заработает шестьсот или пятьсот миллионов на лекарстве, которое на самом деле почти не действует, но зато потом обязательно разработает лучший препарат и вот тогда спасет тысячи, десятки тысяч пациентов от рака. — Вы с ним говорили? — догадался Кроули. — Он вас выслушал? — Да, — кивнула Мерав. — Похвалил за бдительность. Так хвалят глупых детей. Понимаете, Ицхак Шавив и вправду идеалист. Он действительно верит в то, что его компания — больше чем бизнес, что это наше общее совместное дело, наша миссия по спасению людей. И ничего страшного, если сейчас мы немного подделаем данные. Это лишь необходимая жертва и еще один шаг в будущее! Все для великой цели! Она снова рассмеялась, а Кроули подумал, что разучился улыбаться. — Вы же знаете, куда приводят благие намерения, — подытожила Мерав. — Слишком хорошо, — ответил Кроули. Наконец они обошли пруд и двинулись в другую сторону сада. Налетевший ветерок — и откуда он только взялся? — застрял в пышном жасминовом кусте, и розоватые цветочки чуть заколыхались. Кроули задрал голову, глядя в молочно-белое небо. — Почему вы так хотели встретиться, Мерав? Ветер дунул вновь, но сил, чтобы взъерошить перья саговой пальмы, у него не хватило. — Если Ицхак узнает, что данные у меня на руках, он все равно обвинит Эзру. Нет, поймите, это вообще не угроза. Это констатация факта. Ицхаку тоже нравится быть строгим и справедливым, а еще ему нравится искать виновных и выносить приговоры. По правде говоря, я не хочу, чтобы этот недоделанный препарат выходил на рынок. Значит, есть два пути. Кроули вскинул на нее взгляд, и Мерав сразу же продолжила: — Клинические исследования идут в Штатах, да и сам Ицхак считает, что Штаты — самый большой и перспективный рынок для лекарства. Я могу связаться с FDA, то есть с управлением по надзору за медикаментами. Он кивнул, соглашаясь с ней: это вовсе не было фантазией. Он еще раньше читал то ли в прессе, то ли в Интернете об этом нюансе — американские власти поддерживали такие обращения. А если после проверок и инспекций на компанию налагался штраф, доносчик имел право на свои десять процентов. — …десять процентов, — повторила вслух Мерав, точно прочитав его мысли. — Звучит как те тридцать сребреников, верно? Вам, как европейцу, это должно быть понятно. С одной стороны, мне хочется остановить Ицхака, но мне не нравится идея вот так его подставлять. В общем, у меня есть другой план. Кроули остановился: перед ними снова расстилался тот небольшой пруд с фонтанчиком. — И какой же? — На переговорах именно вы представляли интересы того американского инвестиционного фонда. Свяжитесь с ними. Я передам все данные, которые у меня есть. Пусть грязную работу за нас сделают американцы. То есть надавят на Ицхака и заставят его продать им Trimedigen. Не за такую астрономическую сумму, которую он потребовал, но за неплохие деньги. Никто не разорится и не останется без работы. Вы получите свой бонус за сделку. Все выиграют. Даже пациенты, — уверила его Мерав. — У американцев достаточно денег, чтобы доработать лекарство. А если нет, они получают еще несколько препаратов из портфеля Trimedigen и в любом случае выводят их на рынок. Теперь она счастливо улыбалась. И ждала от Кроули немедленного ответа, и надеялась, что он примет ее сторону. Он все переводил взгляд с одной притчардии на другую и все смотрел, как солнце и облака весело ныряют в воду и снова удирают на небо. Воздух полнился необыкновенным, опьяняющим ароматом орхидей и глициний, и Кроули понял, что помнит. Помнит другой сад, в тысячу раз красивее, чем этот. — Шесть тысяч лет назад все было иначе, — наконец сказал Кроули. — Антураж тот же самый, но сейчас вы вывернули сценарий наизнанку. Мерав уставилась на него, пытаясь угадать, что же он имеет в виду. Она больше не улыбалась, но в глазах ее все так же бушевало пламя, и Кроули подумал, что такие глаза, верно, бывают у тех, кто отправляется на войну. И продолжил: — Вы ведь все для себя уже решили. И вы точно не хотите, чтобы за вас принимал решение кто-то другой. Вы ждете от меня одобрения? Или знака свыше? Тогда вы ошиблись адресом. — Вы правы, — неожиданно согласилась Мерав. — Но вы могли бы мне помочь. — Не могу, — ответил Кроули. — И вы прекрасно знаете, почему. — Из-за Эзры? Он промолчал. Пожал плечами и все-таки добавил: — Все в этом мире меняется. Скажем так, мне больше не интересна эта сделка. Взгляд Мерав лишь на мгновение выдал ее разочарование. Затем она понимающе кивнула. Выпрямилась. — Значит, теперь это только моя игра. — Может быть, сейчас вам позволяют вести эту игру. Наблюдают за тем, что вы будете делать. Потому что вы зря списали Ицхака Шавива со счетов. Ваш план очень ему выгоден, и не только ему. Она нахмурилась, и пламя в ее глазах стало огненной бурей. — Вы считаете, что Ицхак подослал меня сюда? — Ни в коем случае, — Кроули покачал головой. — Я уверен, что вы пришли целиком по своей инициативе. Но за Ицхаком, возможно, стоят силы, которые ни я, ни вы не контролируем, и которые желают, чтобы мы с Эзрой стали врагами. Несколько минут они молча изучали друг друга: Мерав все еще пыталась понять, что он только что сказал. Конечно, это ничего не изменило. — Шесть тысяч лет назад все и вправду было иначе, — вдруг повторила она. — Прощайте. Кроули кивнул. Проводил ее взглядом — спустя несколько мгновений Мерав исчезла за пышным кустом рододендрона — и почувствовал, как по саду расползается звенящая тишина. В душе он надеялся, что Мерав успела выйти за ворота. И что в саду не осталось никого из людей. Дышать вдруг стало трудно — и вовсе не из-за жары, а просто горло и грудь что-то стиснуло, а в висках заколотило. Кроули снова задрал голову — и снова увидел ослепительное белое и совершенно ненастоящее небо, которого не видел никогда прежде и которое сейчас опускалось на него, вдавливая всей своей тяжестью в землю. Бежать было некуда: даже если бы он и хотел. А потом он услышал спокойные шаги. — Мне жаль, но я не помню, как вас зовут, — произнес Кроули в пустоту. — Зато я тебя прекрасно помню, — ответил Ицхак Шавив. Или кто-то очень на него похожий. Обладающий таким же проницательным взглядом из-под хмурых бровей и той же массивной фигурой. — Уверен, ты дал Мерав правильный совет. — И не надейтесь, — сказал Кроули. — Решение осталось за ней. Ицхак пожал плечами, всем своим видом выказывая равнодушие. — Это уже не имеет значения, демон. Кроули дернулся: теперь ему и вправду захотелось бежать. И из Тропического сада, и из Тель-Авива. Сесть на ближайший рейс. Например, в Бостон. Разыскать там Эзру и дальше бежать вместе с ним, путая следы, и найти место, где они смогут спрятаться. Если на планете, конечно, вообще существует такое место. — Все данные уже ушли американцам, — сказал Ицхак. — Так что наш сотрудник наконец-то сделает правильные выводы. Такие, какие нужно. Конечно, не в твою пользу. В сердце что-то сжалось, а горло сдавило еще сильнее. — И какие выводы я должен сделать? Кроули обернулся: прямо под свисающей лианой стоял Эзра. Чуть взмыленный и взъерошенный. Настоящий. Его ангел. *** — У меня есть к тебе важный вопрос, — вдруг сказал Кроули, притормаживая у светофора. В аэропорт они выехали заранее, около семи, чтобы избежать утренних пробок, и Кроули, посмотрев на часы, все-таки предложил рискнуть — пересечь только-только просыпающийся город по диагонали и лишь потом выйти на шоссе. И сейчас улыбался, когда на перекрестках ему сигналили, и поглядывал на Эзру. — Какой? — Можно мне подарить тебе какое-нибудь растение? — спросил Кроули, снова прибавляя газу. — Например, кокосовую или финиковую пальму. Если не занавешивать окна, то солнца у тебя достаточно. Она прекрасно впишется между теми двумя книжными шкафами. Эзра посмотрел на Кроули: тот, хоть и прятался за темными очками, был как никогда серьезен, а вот он не сумел сдержать улыбки. — Только если ты сам будешь ее поливать. — Буду, — пообещал Кроули. — Кстати, я отыскал неплохой цветочный магазинчик. Вон там. Они как раз проезжали бульвар Дизенгоф, и Кроули показал на уходящий вправо переулок. — Ты не перестаешь меня удивлять, — ответил Эзра. — Я вырос в Тель-Авиве и до сих пор не знаю, какой цветочный магазин тут хороший, а какой плохой. — Это же всегда видно по растениям. — В смысле, любят их или нет? Кроули помедлил, будто не сумел сразу отыскать правильные слова. И наконец произнес: — Любят, да. Но как тебе сказать… Я потом объясню, как это работает. Они переглянулись и замолчали. В машине тихо играло радио. Утреннее солнце золотило листву сикомор и скользило по зданиям, выстроенным еще в тридцатых. Бульвар Дизенгоф постепенно наполнялся людьми, автомобилями и шумом, а в кафе и кондитерских уже расставляли стулья и смахивали пыль со столиков, подметали тротуары и поливали клумбы. Казалось, весь Белый город наконец проснулся и теперь, позевывая, варил себе кофе, готовил завтрак, встречал новый день и глазел на расцветшие на днях делониксы — «огненное дерево» с оранжево-красными цветами считалось еще одним чудом Тель-Авива. Эзра все думал про это их «потом» и точно знал, что про это думает и Кроули. А еще он знал, что это «потом» ему просто надо представить и поверить в него, поверить в себя и в Кроули, и в их будущее, и в их счастье, поверить в то, что это не конец, и даже если они опять расстанутся, — на несколько дней или на столетия — они обязательно найдут друг друга снова. А сейчас можно просто жить, не прощаться и не горевать, ничего не бояться, вместе растить кокосовую пальму, вместе готовить шакшуку на завтрак и пенне с мидиями на ужин, и гулять по паркам, и заходить в книжные магазинчики, и слушать уличных музыкантов, и встречать зарю — тоже вместе. Можно съездить в Акко и в Хайфу, посмотреть пещеру пророка Илии, Тверию и Назарет, обязательно вернуться в Иерусалим, пройти его подземными лабиринтами и посмотреть, где Чарльз Уоррен совершал свои раскопки — он же столько всего не показал Кроули в Израиле. А еще Эзра уже давно решил — если Кроули придется уехать, он уедет с ним, и теперь представлял, как они будут путешествовать вместе и как будут вместе открывать мир. — Ты ведь встретишь меня в пятницу? — спросил Эзра, когда они выехали на шоссе. Кроули быстро вскинул на него взгляд. — Конечно. — А ты был когда-нибудь в Бостоне? — Был, даже несколько раз, — ответил Кроули и, перестроившись в левый ряд, выжал педаль в пол. — Еще когда работал в Нью-Йорке. Я, наверное, рассказывал. — Да. Только свободного времени в Бостоне у меня не будет, — сказал Эзра. — Так что достопримечательности — это в следующий раз. Скажи, куда там стоит пойти поужинать? — Хм, — Кроули выдержал небольшую паузу. — Мой знакомый из бостонского адвокатского бюро как-то раз пригласил меня к одним итальянцам… Следующие минут десять Кроули все пытался вспомнить название того семейного ресторанчика, а Эзра в свою очередь пытался отыскать его в Интернете и не нашел, и Кроули в ответ пообещал ему, что они обязательно съездят в Бостон вместе, и в Нью-Йорк тоже. Эзра спросил его, был ли тот в Праге, и тут же принялся рассказывать Кроули об этом удивительном городе и о том, как он жил там целый семестр, когда еще изучал криптографию и кибербезопасность в тель-авивском университете, как бродил по старому городу каждые выходные, изучая каждый переулок и забредая то в синагоги, то в католические храмы, и как потратил всю стипендию на книги, услышав легенды о пражских алхимиках и раввинах. Они с Кроули как будто не могли наговориться, потому что в эти мгновения делились друг с другом прошлым и придумывали будущее, и строили его, и цеплялись за жизнь, пусть и простую, человеческую, и не хотели погибать, и надеялись, что им еще хватит этой отсрочки, что им еще отмерено достаточно времени — и счастья. В здание аэропорта Кроули вошел вместе с ним. Проводил к очереди. Крепко обнял и сказал: — Ты возвращайся. И пиши. И звони. — Ты тоже, — ответил Эзра. Они стояли так с минуту или две и с трудом оторвались друг от друга. Наконец Кроули улыбнулся и зашагал прочь. Эзра долго смотрел ему вслед, и все пытался запечатлеть в памяти его точеную, стройную фигуру, просто так, на всякий случай, и вспоминал, как тот улыбается, и жалел о том, что в последний раз не снял с Кроули солнечные очки, чтобы заглянуть ему в глаза. Эзра постоял в одной очереди, потом в другой, поговорил с сотрудником службы безопасности, зарегистрировался на рейс и сдал багаж. Контроль ручной клади растянулся минут на двадцать — все из-за нерасторопных людей с кучей барахла, которые к тому же еще и нервничали, боясь опоздать на самолет. Один раз они с Кроули долго препирались на эту тему — конечно, тот тоже считал все строгие проверки в аэропорту Тель-Авива бессмысленной тратой времени. Сам Эзра был убежден в обратном. Он слишком хорошо помнил службу в армии, где раз и навсегда понял, от кого и от чего защищает свою страну. До посадки на рейс оставалась еще пара часов, и поначалу Эзра просто слонялся по аэропорту. Выпил капучино в кафетерии, заглянул в Скайп и пожелал Кроули хорошего дня. Нурит Перельман, которую Эзра сопровождал в этой поездке, пока не появилась — впрочем, времени было достаточно, а они договорились встретиться лишь за полчаса до посадки. Эзра уже собирался устроиться с ноутбуком в следующей кофейне и почитать письма с работы, когда внимание его привлек маленький книжный магазинчик. Он уже заходил туда прежде, заходил по традиции всякий раз, когда летел куда-нибудь из Тель-Авива — и прекрасно знал, что ничего интересного у них нет. Но удержаться не мог. Полистал книгу об операциях Моссада и ЦРУ, заглянул в новую биографию Голды Меир и даже прочел пару страниц, потом взял с полки другую биографию — на обложке весело скалился сам Моше Даян, а затем все-таки переключился на археологию и те самые изыскания Чарльза Уоррена. Эзра даже вытащил посадочный талон и бумажник, чтобы купить какую-нибудь книгу в дорогу, но решил, что с биографиями Голды Меир и Моше Даяна он знаком куда лучше, чем с документами по аудиту, которые еще вчера прислали Нурит и Дори. Он все-таки преодолел искушение. В смысле, ничего не купил. Нашел свободное кресло и открыл ноутбук. Спустя час — он еле-еле успел прочесть лишь письма с работы! — Эзра решил поискать закусочную. Вытащил бумажник и вдруг понял, что его паспорт куда-то подевался. В первое мгновение Эзра даже улыбнулся и покачал головой. Потому что точно знал, что такого просто не может быть: он никогда в жизни ничего не терял. Тщательно осмотрел все карманы и вещи — с собой у него была лишь сумка с ноутбуком. Ощупал пиджак. Восстановил в памяти весь свой маршрут: заглянул под каждую скамью около выхода на посадку и под каждый столик того кафетерия, а потом отправился в книжный магазин, и вот там все стало ясно. Он прекрасно помнил, что держал в руках посадочный талон с паспортом, пока рассматривал книги. И, стало быть, тот человек, который только что приобрел биографию Моше Даяна — ее на полке не было — случайно унес с собой паспорт гражданина Израиля Эзры Фелла. Эзра не придумал ничего лучше, чем обратиться к службе безопасности аэропорта. Разумеется, его выслушали. Отвели в отдельный кабинет и выслушали снова. И расспросили. Очень внимательно. Когда допрос — а это все-таки следовало называть именно так — повторили в третий раз, Эзра на мгновение подумал, так уж ли был неправ Кроули, когда критиковал порядки в аэропорту. Эзра и понимал, и одновременно не понимал, почему у него отобрали вещи и телефон. И все пытался объяснить, что надо искать человека, купившего биографию Моше Даяна. — Мы уже просмотрели записи камер, — сказала ему высокая девушка в форме, которая всем здесь заправляла. — Эту книгу никто не покупал. Эзра напрягся, а на лбу выступила испарина: до посадки на рейс оставались считанные минуты. — Не могли бы вы предупредить мою коллегу? — спросил он. — Предупредим, — ответила офицер. — Когда будет нужно. Одного он так и не понял: почему Нурит нельзя было позвать сюда, чтобы она опознала своего коллегу, Эзру Фелла. Вместо этого офицер вызвала в аэропорт его сестру Илану. К счастью, та приехала быстро: всего-то через сорок минут, когда самолет на Бостон уже поднимался в воздух. К этому времени Эзру уже перевели в другую камеру — он не мог назвать этот мрачный кабинет как-то иначе. Вместе с Иланой в камеру вошла и та самая офицер. В руках у нее был чей-то паспорт. — Нельзя быть таким рассеянным, — строго заметила она. — Вы же после срочной службы оставались в бригаде специального назначения еще три года. Человек с таким послужным списком должен знать, что аэропорт Бен Гурион — стратегический объект. Вздохнув, Эзра повертел паспорт в руках. — Поверьте, мне очень стыдно. Где вы его все-таки нашли? — В книжном магазине. Биографию рав-алуфа Даяна никто не купил, просто вы задвинули ее вглубь ряда, а второй экземпляр остался на другой полке. Теперь Эзра чувствовал себя полным идиотом. Вернувшись в зал ожидания и регистрации, он сразу поспешил к первому же попавшемуся туроператору. Купил новый билет на самолет — единственное свободное место оставалось только на ночном рейсе, да еще и с неудобной пересадкой в Нью-Йорке. Позвонил Ицхаку: тот не ответил. — Ну что, подбросить тебя в Реховот? — спросила Илана. — Я на машине. — Нет, — ответил Эзра. — Лучше уж домой. Почитаю документы там. Пока они ехали по шоссе, он все пытался связаться с Ицхаком: но ни тот, ни Мерав не отвечали. Наконец трубку взял Дори. И сообщил, что Ицхак уехал по делам, не сказав точно, куда. В этот момент Эзра увидел сообщение от Кроули — с фотографией финиковой пальмы. «Позвони мне. И возвращайся». Секунду-две Эзра решал эту головоломку. А потом у него в голове все сложилось: — Можно попросить тебя свернуть к парку Яркон? Илана в ответ лишь пожала плечами и перестроилась в правый ряд. Вход в Тропический сад никто не охранял, и это было непривычно. Но еще более странным казалось другое: стоило кому-то из посетителей парка дойти до распахнутых настежь ворот, как он разворачивался и как ни в чем не бывало шел обратно. По спине пробежал холодок. Он сосредоточился. И пошел к воротам, стараясь не думать, что будет делать, если и сам наткнется на невидимую стену. Не наткнется. Перешагнет. Его пропустили. В следующее мгновение за спиной у него что-то схлопнулось, и Эзра оказался в мертвой, могильной тишине. И тотчас зашумело, заколотило в висках. Эзра заставил себя успокоиться. Сосредоточился и огляделся. Он бы многое отдал за то, чтобы в его руках сейчас был привычный «Тавор» или «Узи», и тут же с сожалением понял, что им с Кроули это не поможет. Поэтому Эзра просто зашагал вперед по лабиринту тропинок: он уже был здесь, и знал каждую, и знал, куда пойдет Кроули, и шел за ним. Шел он осторожно, ступал тихо, прислушиваясь, останавливаясь и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь густые кроны лиан. На миг Эзра задрал голову и подумал, что прежде никогда не видел такого изумительного неба в Тель-Авиве: ослепительно-белого, сверкающего. И сейчас это небо звало, влекло, тянуло его к себе, и больше никуда не хотелось идти, хотелось просто стоять тут и смотреть вверх, туда, где сияли все алмазы мира и горели миллионы солнц, и ждать, когда небо само спустится на землю, спустится к нему, чтобы забрать его отсюда, и он сможет наконец принять эту могущественную, невероятную силу и стать с ней одним целым… Он помотал головой, отгоняя наваждение. Когда выложенная деревом узкая дорожка вывернула к пруду с фонтанчиком, Эзра увидел Ицхака Шавива. И Кроули. Кроули был жив. Страшно напряжен, бледен, но жив. — …все данные уже ушли американцам. Так что наш сотрудник наконец-то сделает правильные выводы. Такие, какие нужно. Конечно, не в твою пользу. Удержаться Эзра не смог, выпалил: — И какие выводы я должен сделать? Кроули чуть раскрыл рот, будто хотел что-то сказать, и осекся. Ицхак широко улыбнулся — и Эзра подумал, что первый раз видит того таким сияющим и торжествующим. — Я помогу тебе. Ведь для этого я здесь. Ты же хочешь вспомнить, кто ты на самом деле? В висках еще сильнее заколотило молотом, и забулькала, забурлила кровь в жилах. — Я бы хотел знать, кто вы такой, — отрезал Эзра. — И да, я хочу знать правду. Всю. О нас с ним. Он посмотрел на оцепеневшего Кроули — в его глазах, все еще скрытых темными очками, мелькнул страх. Эзра перевел взгляд на Ицхака. Чуть подняв голову, тот взирал на небо. Будто он там кому-то приказывал. Или призывал все силы Небес себе на помощь. И призвал, потому что Кроули вдруг упал на колени. — Кроули! Эзра в одну секунду оказался рядом с ним. Обнял за плечи, не давая упасть. Прижал к себе и сорвал с Кроули очки, пытаясь понять, что же с ним происходит, вот только Кроули вмиг обессилел и теперь все смотрел куда-то вверх и не мог оторвать глаз, и тогда Эзра тоже посмотрел. В небо. В ослепительно белые, сверкающие Небеса. …И в одно мгновение очутился там, где ангелы Ее по начертанному Ей Плану ткали Вселенную и творили звезды, и сшивали каменную твердь, и лепили из нее планеты. И он тоже был с ними, и тоже был ангелом, Ее ангелом, и творил, и помогал братьям и сестрам своим, и знал, что его создали, чтобы охранять и беречь Ее миры. И не было ничего упоительней и волшебней, чем постигать Ее план и исполнять его, потому что каждое мгновение Она творила новые, прежде невиданные чудеса, а однажды Она решила создать самый удивительный во всей Ее вселенной мир: и заточила огонь в его недра, и укрыла всю планету пушистыми облаками, и наполнила водой океаны, и сплела ручьи в реки, и взрастила горы и ледники, и взлелеяла необыкновенный в своей красоте Сад. Он не помнил, когда среди ангелов Ее начался спор, можно ли создать мир еще более прекрасный, и по силам ли это им, и позволительно ли им самим творить вселенные. И не помнил, кто из ангелов первым сотворил оружие и первым назвал брата врагом, и кто первым ударил, а кто ответил на удар, впуская в едва рожденное бытие — горе и смерть. Вселенная дрожала от боли, а израненный небосклон сочился кровью, когда Она оплакивала погибших детей. Но ангелы Ее теперь ковали себе огненные мечи, и карали врагов, и собирали военный совет, и обещали свершить праведную месть, и забыли, как прежде творили созвездия, и никто уже не мечтал вдыхать жизнь в камни или взращивать сады, потому что одержать победу было важнее. Он тоже учился держать меч, и учился доблести, и бился насмерть, и сражался вместе с самыми отважными воинами, и защищал своих братьев и сестер, и не жалел себя, и никогда не отступал, когда враг был сильнее. И винил себя, когда снова и снова упускал одного врага — не того, кто назвал себя Князем Тьмы, а его прислужника, самого отвратительного, лживого и хитрого. Когда легионы Ада отступили и последнюю темную тварь загнали под Землю, мир снова наполнила благодать, и нежнейший рассвет озарил Сад, где поселились первые люди. И он верил, что теперь все снова будет хорошо и снова можно будет творить звезды и кометы по Ее плану, верил до тех пор, пока самый его злейший враг не проник в Сад и не открыл людям путь ко злу. И с тех времен им владела лишь одна цель: настичь, покарать, отплатить за все тысячелетия насилия, войн и страха. Отомстить за каждого, кто был предан и кого продали в рабство, замучили до смерти, сожгли заживо или посадили на кол. Отомстить за неимоверную боль, за все страдания, которые испытали Ее дети по его вине… — Убей его, — услышал он. — Отомсти. Небеса вдруг отпустили его: как если бы тысячи ангелов вмиг разомкнули объятия. Он оказался на Земле, но все его существо было исполнено Небесной благодатью. Теперь он точно знал, что ему следует делать, а что нет, и был готов к любому испытанию. Враг был перед ним — да, он наконец-то нашел его — все такой же мерзкий, отвратительный, распластавшийся на земле. Но теперь враг делал вид, что слаб, беспомощен и безобиден, и это тоже была страшная ложь, и когда ему отдали меч — на миг рядом сверкнуло золотом и солнцем — он знал, что рука его более не дрогнет. — Убей его, — снова приказывал ему кто-то золотой и сияющий. — Только так ты сможешь вернуться на Небеса. Ты один из нас. Ты ангел. Он занес меч и лишь на мгновение заглянул в глаза своего врага: застывшие в ужасе. Обычные серые глаза. Как у многих людей. И такие знакомые. — Нет, — сказал Эзра. — Я человек. Ослепительно-белое небо Тель-Авива потемнело, как будто кто-то разом смахнул с него все сверкающие алмазы. Вдали прогремел гром. Молния ударила в саговую пальму, а из-под земли повалил острый запах гари. *** От слов Эзры Кроули вдруг пришел в себя. А когда почувствовал запах гари — сперва еле уловимый, а затем едва не сбивающий с ног, острый и сильный, и на удивление знакомый — попытался вскочить на ноги. Он тут же потянул Эзру за собой, но тот, как назло, закашлялся, а от лица его отлила кровь. Нужно было немедленно убираться отсюда. Эзра с трудом держался на ногах, и Кроули пришлось перекинуть его руку через плечо и тащить его вперед. На Ицхака Шавива — кем бы он ни был на самом деле — Кроули старался не смотреть, а тот, похоже, и не пытался их остановить. Они уже выбрались на тропинку, ведущую к воротам Тропического сада, когда путь им кто-то перегородил. Кроули мгновенно вскинул взгляд. — Привет, Краули, — сказал Ульф. — Куда это ты собрался? Это и правда был Ульф Клозе, глава дюссельдорфского офиса Steinberg & Sons. Кажется, Кроули даже помнил этот его темно-синий костюм в полоску. Он только не понимал, почему Ульф вдруг назвал его не по имени, да еще и исковеркав фамилию. И при этом точно знал, что просить помощи у Ульфа не имеет смысла. Эзра вздрогнул, и Кроули потребовались все силы, чтобы не дать тому упасть. — Не стой на дороге, хорошо? — Ты не сможешь уйти от нас. — Я завтра напишу заявление по собственному желанию. Ульф в ответ рассмеялся — незнакомым, звенящим, нечеловеческим смехом. И добавил: — Из Ада не увольняются, Краули. А идти тебе некуда. В воздухе снова потянуло удушливым дымом: будто этот запах исходил и от самого Ульфа, и одновременно шел из-под земли. А еще хуже было то, что Эзра все-таки сполз на землю, и Кроули сполз вместе с ним, и снова попытался подхватить его и поднять, и ничего у него не получалось. Ульф одарил его заинтересованным взглядом. — Всего шесть тысяч лет пришлось подождать, — сказал Ульф, — и ты наконец-то стоишь на коленях, Краули. Жаль, что не из чувства благодарности. Пульс у Эзры еще был, но дышал он с трудом и все цеплялся за Кроули, точно не хотел отпускать. Да Кроули и сам бы его ни за что не отпустил. Негнущимися пальцами он кое-как выудил телефон из кармана пиджака. И понял, что звонить ему некому. — Мы никогда не забывали тебя и твоих заслуг. И всегда старались помочь, — голос Ульфа неожиданно смягчился, но теперь в нем звучал укор. — А ты опять спасаешь какого-то ангела. Как жаль, что ты все забыл, Краули. Стелящийся едкий дым застилал глаза, а по земле уже бежали огненные искорки, и Кроули понял: нельзя допустить, чтобы эти искорки подобрались к Эзре. Вот просто нельзя. — Это они отвергли тебя, а не ты их, — добавил Ульф. — В самом начале ты только задавал вопросы. Кто сказал, что задавать вопросы нельзя? С тобой поступили несправедливо и жестоко. Ты ничем не заслужил изгнания, Краули. Все еще удерживая Эзру в объятиях, Кроули поднял глаза на Ульфа: злости в его взгляде не было. Скорее Ульф его искренне не понимал. И сейчас обращался к какому-то другому Кроули, или к этому «Краули». — Неужели ты не помнишь, что они с тобой сделали? Кроули не помнил. И не хотел вспоминать, потому что уже видел, что минуту назад случилось с Эзрой и как близок был Эзра к тому, чтобы нанести удар. И отказываться от себя тоже не хотел. От того себя, кем он был когда-то раньше. От себя-демона. И от тех снов, которые снились ему всю жизнь, и от своего ангела, которого он наконец нашел и не собирался отдавать Небесам. Кроули решил, что выдержит. Прыгнет в бездну, в самые глубины Преисподней, и выберется наружу: он же демон, он сможет, он наверняка не раз это проделывал. Вычислил: вот такая будет ловушка, и вот на это будут давить, и вот этими аргументами убеждать. Здесь будет правда, а тут к ней примажется ложь, чтобы в сумме все казалось настоящим и чтобы он уж точно поверил. И ведь он поверит. Непременно поверит. — Ангел, — тихонечко прошептал Кроули. — Мне сейчас придется сделать то, что они хотят. Если я не вернусь, ты позови меня, хорошо? Слышишь? Эзра с трудом разлепил веки: глаза его слезились от дыма, но взгляд был ясный. И коротко кивнул. Кроули обнял его еще крепче — и поднял голову. Взгляды их c Ульфом — с тем, что сейчас выглядело как Ульф, — пересеклись, и этого хватило, чтобы во всем мире настала ночь. …Самая первая, самая долгая ночь Вселенной, когда дня еще не было, потому что Она еще его не придумала. Когда каждый сотворенный творил и созидал сам, и он тоже творил, и помогал строить, и думал, что никогда не постигнет Ее плана, и не понимал его до конца. И слышал, как о Ее плане спорили другие, и сам прислушивался то к одним, то к другим, и не знал, кто из них прав: лично ему казалось, что никто не знает. — Краули тоже сомневается в Ее мудрости, — златовласый ангел в сияющих одеждах указал на него. — Я свидетель. И я голосую за то, чтобы его изгнали. Того златовласого ангела он запомнил — очень уж тот был красив и светел ликом — и искренне не понимал, за что тот так его ненавидит. А когда ему объявили, что теперь он должен уйти — с теми, кого он слушал больше, — он не согласился, и сверкающая ночь Вселенной взорвалась острейшими осколками, и багровым заревом вспыхнула боль. По небу летели всполохи молний — летели за ним, преследуя и не давая скрыться, — и жалили, и впивались в тело, и жгли, и сбить пламя не удавалось, и залечить ожоги тоже. Потому что его выворачивало наизнанку и раздирало на части, потому что огонь уже отгрызал от крыльев целые куски плоти, а внизу уже ждала бездна, радостно открывая пасть для тех, кто падал в нее. Холод был намного страшнее боли. И одиночество. Среди других таких же одиноких, отринутых, нелюбимых Ею детей, которые и сами уже никого не умели и не смели любить — потому что всю любовь в них навсегда выжгли те молнии. Только вот того златовласого ангела он не забыл. Все надеялся когда-нибудь встретить его и все объяснить. И наконец встретил — на войне, когда сам он не хотел ни сражаться, ни убивать, да и оружия у него просто не было. Златовласый ангел его узнал, но ничего не стал слушать и просто выхватил меч. Ему удалось убежать, а другим отринутым Ею детям — нет, и на них златовласый ангел обрушил свой священный гнев. И он снова не понимал, почему — все тысячелетия он напрасно пытался доказать златовласому ангелу, что он не столь уж плох, пусть и называется падшим, а когда окончательно понял, что не сможет — старался просто не попадаться тому на глаза. Пока златовласый ангел однажды не выследил его, не сбил с ног и не приставил пылающий меч к его горлу, и ему чудом удалось выскользнуть, и вырвать меч, и одержать верх над ангелом, и он точно знал, что должен сделать: отомстить за всех тех несчастных, отринутых, оставшихся в бездне. Теперь златовласый ангел просил пощады. А потом вдруг сказал: — Кроули. Кроули, вернись. Я тебя люблю, Кроули. — Как тебя зовут? — Азирафаэль. — Азирафаэль, — повторил за ним Кроули, отбрасывая меч в сторону. — Нет. Он другой. То есть это ты. И не ты тоже. Я его помню… Он успел подумать, что следовало бы сказать «спасибо», но из наваждения его выкинуло. Кроули все так же сидел на земле, обнимая Эзру и еле переводя дух. — Теперь ты все знаешь, Краули. — Да, — ответил он. То, что выглядело как Ицхак Шавив, встало рядом с тем, что носило кожу и лицо Ульфа Клозе. И пристально смотрело на них с Эзрой — выжидая, что он сделает дальше. Что они с Эзрой сделают. — Отличное кино, — сказал Кроули, поднимаясь на ноги и помогая Эзре встать. — У людей за это принято давать «Оскары» и другие премии. Неужели не слышали? Кстати, я всегда подозревал, что «Оскары» уж точно изобрели в Аду. Нет? Эзра вдруг рассмеялся. А Кроули понял, зачем спускался в Ад. — Азирафаэль, — сказал он. — Кроули. — Поверить не могу, что все шесть тысяч лет я звал тебя таким длинным именем! — Можешь иногда называть меня Эзрой, — улыбнулся Азирафаэль. — Я не против. И ангелом. Надеюсь, для тебя я все еще ангел? — С начала времен и навсегда, — ответил Кроули. И сам тоже улыбнулся. — Надеюсь, для тебя я все еще опасный демон? Беспутный, порочный… Азирафаэль протянул руку и погладил Кроули по щеке. — … а еще смелый и красивый. И теперь только мой. Кроули перехватил его пальцы, чтобы поднести к губам и поцеловать. — Я же говорил, что отыщу тебя. — Это я говорил, — заметил Азирафаэль. — Что я найду тебя где угодно. Хоть на Небесах, хоть в Аду. — И мы обязательно встретимся. — Да. С нами тоже. Кроули осекся: этот сильный, звенящий, жужжащий голос, будто исходивший из самой глубокой в мире пропасти, мгновенно вернул его в реальность. Если, конечно, реальностью можно было считать ослепительно-белое небо и тянущийся по земле дым с красными искорками. Азирафаэль оказался проворней. — А сейчас мы с Кроули услышим фразу «мы с вами еще не закончили», — заметил он. — Мне вот что интересно. Владыкам Ада и Небес не стыдно прятаться за человеческими лицами? — Кто бы говорил, — сказал тот, кто носил лицо Ицхака Шавива. — Мы искали тебя тридцать лет. — Сочувствую, — Азирафаэль пожал плечами. — И все-таки. Вам нужны я и Кроули. А эти люди вообще ни при чем. Отпустите их. Тот, кто носил лицо Ицхака Шавива, переглянулся с тем, кто выглядел как Ульф Клозе. Щелкнул пальцами. Ицхак Шавив и Ульф Клозе развернулись — и пошли по тропинке, ведущей к выходу из сада. Кроули очень хотелось догнать Ульфа. И, наверное, извиниться. Даже с учетом того, что тот ничего не запомнит из своего израильского вояжа. И очень скоро забудет и об Энтони Дж. Кроули, и об «их проекте». Но как только Кроули подумал об этом, ему захотелось, чтобы Ульф все-таки сохранил о нем хоть толику хороших воспоминаний. А еще он заметил, что Азирафаэль сейчас тоже смотрит вслед Ицхаку. И, наверное, думает о чем-то похожем. — Я слышал, что можно быть одержимым демоном. Как говорят некоторые люди, «бесом». Но сегодня я узнал, что можно быть одержимым ангелом, — едко заметил Кроули. — Ой, прошу прощения, Архангелом. — Заткнись, тварь, — бросил Гавриил, складывая руки на груди. — Человек, тело которого я использовал, еще будет благодарен мне. Он должен радоваться, что послужил инструментом Небесных сил. И я позабочусь о том, чтобы после нашей победы его душа оказалась в Раю. Азирафаэль покачал головой. — Даже не знаю, что хуже, — сказал он. — Попасть в Ад или оказаться в Раю, где тебя считают инструментом. — Тебе, солнышко, не светит ни то, ни другое, — пообещал Гавриил. — И об этом я тоже позабочусь. — Не сомневаюсь, но я не об этом. Я вот что хотел спросить. Вы на Небесах так и не поняли, почему тридцать лет назад у вас ничего не получилось? Знаешь, в моей теперешней профессии это называют «глубокий дебаггинг». Когда надо докопаться до причины. Кроули рассмеялся — и не прекратил смеяться, даже когда Гавриил сдвинул брови, одарив его и Азирафаэля уничтожающим взглядом. — Неважно, что было тридцать лет назад, — ответила Вельзевул. Мрачная, сосредоточенная — в отличие от своего коллеги Сверху она хотя бы сохраняла видимое спокойствие. — Я действительно разочарована в тебе, Краули. Ты мог отомстить тем, кто тебя изгнал, и стать одним из победителей. Великая Битва свершится, и силы Ада готовы к бою. Нас не остановить. — Но мы с ангелом все-таки попробуем, — не удержался Кроули. — И в этот, и в следующий раз тоже, — добавил Азирафаэль. — Ага. Столько, сколько будет нужно. — Не будет у вас никакого следующего раза, — сказал Гавриил. — Для вас двоих все закончится прямо сейчас. А предателей никто не прощает. Азирафаэль, ты же у нас любитель книг и священных трактатов? И про вечные муки, наверное, тоже читал? Так вот, я не зря советовал тебе убить демона своими руками. Знаешь, что мы с ним сделаем? Лицо Азирафаэля потемнело. Сам Кроули не знал, что и думать: последние дни он жил в ожидании того, что все закончится. Что уж теперь он не избежит возмездия. А сейчас он глядел в лица тех, кто наконец-то пришел мстить — и ему казалось, будто он разучился бояться. — Иногда быстро убить — это проявить милосердие, — добавила Вельзевул, сверкнув черными глазами. — Как воин, ты должен это знать. А ведь ты сражался в первой войне с моими легионами, и мы считали тебя серьезным противником. Я хорошо тебя помню, Азирафаэль. — Я тоже неплохо помню тех, с кем сражался раньше. И против кого, — ответил тот. Смотрел он сейчас вовсе не на Вельзевул: уж это Кроули видел ясно. А вот Гавриил ничего не понимал. И даже бросил: — Ты был нашим героем. — Может быть. Но мне казалось, что в те времена все было немного иначе, — заметил Азирафаэль. — Например, Архангелы еще не заключали союзов с Владыками Ада. — Это просто мы с тобой тогда не так хорошо ориентировались в политике, — объяснил Кроули. Они переглянулись, снова улыбаясь друг другу. — Кстати, ты прав. Кроули развел руками. — Я многому научился у людей. — Я тоже, — кивнул Азирафаэль. — За шесть тысяч лет. А уж за последние тридцать… — Жаль, что ты и твой дружок-демон не выучили главного: Господь Бог никогда не прощает тех, кто смеет идти против Ее воли. Этот мир был создан, а теперь должен быть разрушен. И спасать его не надо. Победа Небесных сил — только это имеет значение. — … или сил Ада, — заметила Вельзевул. Гавриил с ней спорить не стал. Добавил: — Все будет согласно Ее плану, а Господь Бог всегда карает тех, кто… Он вдруг осекся: послышались первые аккорды «Богемской рапсодии». Кроули тотчас обернулся на звук — это звонил его телефон. Он ведь и правда хотел вызвать скорую или полицию, еще когда пытался вытащить Эзру-Азирафаэля из сада. Вот и забыл телефон там, на тропинке. Вызов шел из Гамбурга, с номера Эвы-Марии Ольдекоп. Очень хотелось ответить. Вызов он все-таки сбросил. Положил телефон в карман, а про себя решил, что перезвонит потом. И еще он решил, что Эва-Мария Ольдекоп не обидится. А вслух сказал: — Наверное, я больше не верю в такого Бога. — Представляешь, и я не верю, — повторил за ним Азирафаэль и улыбнулся. Гавриил выпрямился и поднял голову: он снова повелевал Небесными армиями, снова приказывал, и на мгновение молочно-белая гладь дрогнула. А больше ничего не случилось. Будто там, на Небесах, никто его так и не услышал. — Вы выиграли сражение, но не войну, — сказала Вельзевул. — А война все равно будет. Все проходит, и этот мир тоже обречен. — Есть одно простое правило, которое мне объяснили, еще когда я проходил срочную службу, — заметил Азирафаэль. — Чем больше ты слышишь угроз в свою сторону, тем меньше вероятность, что противник эти угрозы выполнит. Теперь Гавриил смотрел на него непонимающим взглядом, а Азирафаэль все продолжал: — Вы уже миллион раз могли уничтожить меня и Кроули, и у вас ничего не вышло. Зато вы попробовали нас столкнуть. Из чего я делаю один вывод: пока мы с Кроули не убьем друг друга сами, Армагеддон не начнется. — Никогда не начнется, — заметил Кроули. Небо у него над головой вдруг расчистилось и засияло прозрачной синевой. Исчез и тяжелый запах гари — вместо него Тропический сад снова наполняли ароматы глициний и жасмина. — Пойдем? — спросил Азирафаэль. Они зашагали по тропинке, ведущей к воротам сада. Как ни в чем не бывало улыбнулись посмотревшему в их сторону охраннику и двинулись дальше. — Это и есть тот самый «дебаггинг»? — спросил Кроули. — Да. Видишь ли, в чем дело. Чтобы докопаться до причины и найти ошибку, нужно для начала признать, что эта ошибка вообще существует.