Artist

      Две недели тюрьмы — сущий Ад. Первую он почти не спал, а на второй организм вырубался, но сон был очень чутким — малейший шорох, и он просыпался. Почти каждый да норовил задеть. Словом, правда, а не дракой, ведь иначе разбираться пришлось бы с авторитетом. А проблем не хочет никто. Позаёбывать — норма, так хоть однообразно-скучные дни становятся ярче, но у них тут своя тонкая грань, которую Ким ещё не совсем постиг, но переступить которую проще простого: шуточки иногда совсем не детские вылетают, но никто не получают за это в табло, а иногда скажут что-то пустяковое и начинается такое махалово, что хоть попкорн бери и колу.       Дик словно с цепи сорвался, точно кобель в период гона: три-четыре раза на дню кончать для него стало нормой. «Ты меня балуешь» — «Сам зовёшь», «Можно хотя бы по заднице шлёпнуть?» — «У меня зубы не акульи, но острые всё равно», «Хэй детка, так не пойдёт. Где твоя инициативность?» — «Ну так заведи меня, чтобы «пошло». Не можешь? Тогда захлопни форточку и наслаждайся», «Детка, глубже…» — «Хочешь сосать себе сам?» — «Молчу…», «Такое чувство, что мои стальные яйца больше мне не принадлежат…» — «Мне подержать их в руках подольше или взять в рот?».       И Дику очень уж нравятся такие их перепалки. Что-то сродни флирту на воле.       Н-да.       В столовой всегда стоит шум и гам, и зэки очень любят друг друга дразнить и брать новеньких на слабо. Тэхён уже был свидетелем, как одного парнишу опустили, не в самой столовой, а чуть позже в душевой, но тот сам виноват — нужно было пройти мимо, а он, гордый до жопы видать, зацепился языком, ну и прогнулся в итоге.       Голова болит сильно, от недосыпа он вялый, нервы на пределе, организм истощён, ведь мозг не может расслабиться сутками. Состояние — дерьмо одним словом. Он либо свалится без сознания, либо нарвётся на бучу и его вырубят сами.       В поднос накладывают безвкусной еды, прося не задерживать очередь, после чего, практически клюя носом, он плетётся к столику своего глоткотрахателя. — Детка, садись-ка папке на коленки, — и хлопает руками зазывно. — Боже, да отъебись ты от меня хоть на денёк, — проигнорировав, садится рядом, потирая виски. — Детке нужен выходной. И тебе бы тоже не помешало.       В ответ, наоборот, ещё более потешно: — У нас был уговор, крошка. Твой чудесный ротик взамен на защиту. — Если твоя превалирующая биологическая потребность в данный момент, как у дикаря — размножение, то моя — еда. Я хочу кушать. Есть? Поглощать еду? Смекаешь? А после тебе нужно будет подождать примерно часик, чтобы я не выблевал содержимое желудка тебе в трусы. — Ух, какие мы злые. Покажи папочке свои коготки… — Дик, да угомони ты уже свою шавку! — раздаётся откуда-то позади. — Эта шавка тебе яйца отгрызёт, если ещё раз в женский род склонишь! — огрызается Тэхён.       Его дружки за столом расхохотались, подначивая наступлению драки. По этому принципу они тут убивают время. Жрущие зеваки оживились, на время отложив палочки: им тоже интересно как авторитет будет унимать свою сучку. Смотрители сразу среагировали, положив руки на дубинки, но драться пока что никто не начинал — так, словесные перепалки.       И только он засунул кусочек какой-то рыбы в рот, как его снова одёргивают, заставляя психануть и откинуть сраные палочки на пол: — Заключённый 2390, к Вам посетитель. Просьба подойти к посту охраны, — объявляет строгий женский голос по громкоговорителю. — Неужели ёбарь явился? — тот же голос, что назвал его шавкой.       «Кто бы это ни был, прибью нахер. И даже Намджуна. Хотя вряд ли он стал бы заморачиваться с личным визитом. Грёбаный Джей? А если Чимин? Чёрт, только его замесить сюда не хватало…» — пока мысли роем жужжат в голове, его ведут в сопровождении трёх охранников: один спереди, два — сзади. Надевают наручники и просят не шуметь, чтобы всё прошло гладко. — Не обещаю, — отвечает Ким, получая ответный смешок от бугая. Надзиратели прекрасно знают, кто и кем тут является, но лишь некоторые из работников в курсе, кто он на самом деле.       Тот, что шёл спереди, открывает двери, усаживая заключённого на стул. Сторожить снаружи остаются двое шедших позади.       Тэхён просто смотрит на этого шикарного уёбка и молчит. Пытается сдержаться.       Ждал? Да. Скучал? Определённо. Хочет поцеловать или прикоснуться? Даже отвечать глупо. — Привет, — звучит немного неуверенно. Чон без каких-либо документов, не в полицейской форме, но со спец.значком. — На тебе даже царапин не осталось, — хмыкает Ким, не имея никакого желания разговаривать. А о чём им, собственно, говорить? Тэхён ему доверился, а его опять обманули и подставили. Чонгук отлично всё продумал: умно подстроил аварию и сдал ментам, чтобы упрятать того, кто его раскрыл, за решётку во избежание лишних проблем. Подстраховал свою жопу как надо.       Обида и злость — вот что он чувствует. — Заживает как на собаке, — коротко подмечает Чон, совершенно не зная, что говорить, когда Ким в таком закипающем состоянии. — Ещё плюс один кобель в моём окружении, — и тут он понимает, как скучает по Сонмину. Единственный человек, который был действительно ему предан. И уважал, хотя никто не просил. — Тэхён, я… — Зачем пришёл? — перебивает. — Посмотреть, как мне тут «райски» живётся? Посмотрел — уёбывай. Тут полицаев не жалуют, а предателей и стукачей так тем более. — Успокойся и выслушай меня. — Да пошёл ты, — Тэхён встаёт со своего места, направляясь к двери, чувствуя, что ещё чуть-чуть и сорвётся. Он действительно не думал, что это так его подкосит.       Чон резко разворачивает его лицом к себе, удерживая за предплечье, и тут же смачно получает лбом в свой нос. — Не приближайся ко мне! — не сдержался. — Ким Тэхён, приди в себя! — Убирайся! Не смей больше приходить сюда! — Ким почти выбегает из помещения сам, не желая больше иметь ничего общего ни с Чоном, ни с Джеем, ни с Цербером.       Спускается в столовую раздражённый, взбешённый. Давно ему не было…так больно от предательства. Всё же политика Намджуна оправданная: хоть кто-то мудро учил его жизни, а он как подросток, любящий нарушать правила, — всё равно лез в это, желая досадить. Вот и обжёгся.       Фурией спускается в обеденную зону, рвано дыша, забирает палочки у Дика (свои уже перетоптаны на полу), тот, на удивление, не лезет на рожон, преспокойно посылает шестёрку себе за новыми. И Тэхён, наконец, хочет сесть и покушать, чтобы его никто, блядь, не трогал, иначе он уж точно взорвётся к херам. Предел есть у всех. — Что такой недовольный? — снова тот самый приебавшийся открывает рот.       «Как же он бесит. Назойливее сраной мошки» — Тэхён глубоко вздыхает, закипая, прикрывает глаза и из последних сил пытается игнорировать прилипалу. — Не ёбарь пришёл? — и нет ведь чтобы просто отъебаться, надо же и к столику подойти, чтобы заявить о себе. — К тебе, смотрю, суженая-ряженая тоже давненько не приходила раз заёбываешь много.       Дик не будет вмешиваться: их договор был о защите от физического насилия, а тут его просто пытается подмять ещё один недалёкий. Спарринг словечками, не руками. — Ну я хотя бы не такая неженка как ты, — склонил-таки в женский род. «Угроза с откусыванием яиц уже не работает?». — Что, не выдерживаешь давление тут? Слабенький какой… — Тебе какое дело до моих проблем? Жрал сидел — жри дальше. Не ищи на жопу приключений, тебе же лучше. — В тепличных условиях рос, да? — подсаживается напротив за их стол. — Пришёл, носик вздёрнутый, волосы уложены, ножки гладкие как у бабы, даже яйца не волосатые. Мужик разве? — Тэхён не понимает, зачем всё это ему говорят, но тот говорит, а он сам, не понимая зачем, слушает. И чувствует, как к горлу подступает жутко запутанный эмоциональный комок, который он вот-вот выплюнет, как самая настоящая истеричка. — А теперь пиздришь, как та же баба. От разбитого сердечка, поди? — и глаза-то, правда, краснеют. Всё же он втрескался в этого мудака-Чона. — Что он сделал? Ты ему доверял, а он тебя предал, да?       Всё.       Край.       Взгляд меняется на пустой, лицо напротив вытягивается в удивлении, заметив перемену, и Ким спрашивает севшим голосом: — В жопу раз или вилкой в глаз? — Что?       И Ким резко вскакивает из-за стола и с размаху вкалывает палочки для еды прямо в его левый глаз.       Мужик орёт как резаная свинья, кровь брызжет фонтаном, а Ким просто поднимает руки вверх и не сопротивляется подбегающей и складывающей его на столе охране. — Допизделся, — хмыкает Дик, вдруг посмотрев на «детку» другими глазами и осознав, что если бы обидел его, то долго бы не прожил.       Тэхёна уводят в одиночную камеру, а он даже и рад: спать никто не помешает, глотать никто не заставит, помыться выпустят, да и накормят вовремя. — Чудно. Время вспомнить о былом.

***

      Они встретились на игровой площадке ещё в садике. Тэхён был очень застенчивым и зажатым ребёнком, а Чимин наоборот: постоянно улыбающимся и дружелюбным. Один лепил куличики, а второй выводил на песке узоры палочкой.       «Ты сломал мою змейку!» — возмутился тогда Ким. Чимин тут же воспитанно извинился перед ним и поинтересовался, чем тот занимается. «Я рисую» — смущённо ответили ему, заставив заинтересованно посмотреть на начертанные завиточки, круги и палочки. «А почему не на бумаге? На столике же есть много цветов и листочков?» — логично заметил Пак, но ему раздосадованно ответили, что запретили сегодня, потому что он рисует всякие страшилки и непонятных радужных зверей, каких на самом деле не существует. «А дома тебе можно рисовать?» — «Да» — «Покажешь?». Маленький Тэхён покраснел, а потом ответил «Хорошо».       С того момента они подружились. Чимин часто заинтересованно разглядывал его рисунки и хвалил, говоря, что это очень необычно, интересно и красиво, а маленький Ким краснел неизбежно и привязывался всё больше к солнышку-Паку. Когда Тэхёна очень сильно ругали за то, что он пишет не той рукой, Чимин всегда заступался за него, учтиво прося воспитателя не кричать, а после поднимал настроение тем, что сам пробовал писать второй рукой, но, увы — получались лишь непонятные каракули.       Оставаясь неразлучными, они вымахали в прыщавых подростков, рассказывающих о стремительно растущем количестве проблем лишь друг другу. Горах уроков, достающих одноклассников, бесящих родителей и странных девчонках, причём Тэхёну они не нравились, а Чимин считал их милыми (зато Ким считал милым его). Ещё были горы изрисованных полей на тетрадях, дневниках, а затем альбомов для карандашей, мелков, фломастеров, гуаши, акварели. А потом Тэхён всё же записался в художественную школу и стал рисовать уже на больших ватманах и холстах, как настоящий художник с неизменно восторгающимся его работами Паком.       Ближе к выпускному родители настаивали на репетиторах и усиленной подготовке, часто упрекая за то, что он сидит и ничего не делает (а он, вообще-то, рисовал). Тэхён откровенно не хотел этого всего. Вот так откровенно и просто. Не-хо-тел. На него, как и раньше, продолжали давить и требовать чего-то. Единственное время, когда он чувствовал, что может дышать свободно, было рядом с Чимином.       А потом были последние каникулы перед поступлением в университеты — самое чёрное и мрачное лето в его жизни.       Его родителей убили в собственном доме. Его самого спасла ночёвка у друга-лучика.       Чимин был тем, кто впитал всю боль, не позволив замёрзнуть от холода...       Он был рядом, ни о чём не спрашивал, затыкал родителей, когда они высказывались о том, что «мальчику пора взрослеть и найти другое место для проживания». Пак сидел с ним в комнате, не выходя сутками на улицу, смотрел фильмы и сериалы, а Тэхён с упоением, молча рисовал.       Чимин всегда был очарован его работами, отслеживал на протяжении многих лет, как менялся стиль, улучшались навыки и оттачивался талант. — Ты станешь известным художником, Тэ. Я верю в тебя, — однажды прошептал он на ухо, склонившись. — Спасибо, — Тэхён стиснул его сильнее. — Спасибо, что всегда понимал и принимал меня.       И от этих слов ему очень хотелось плакать тогда. Много и горько. И он плакал. А на следующий день исчез.       Чимин пытался связаться с ним, поступил в университет на журналиста, а Тэхён не смог — ему нужны были деньги, чтобы жить. Связь оборвалась окончательно. Стены универа и потоки новых людей закружили в своём вихре его Солнце, а его самого впитала в себя тьма ночного Сеула, столкнув с неизбежным — жестокостью и кровью.       А потом они встретились по случайности (или это сама судьба свела их): Чимина подставил однокурсник, всунув колёса в карман на студенческой вечеринке, а после их накрыли менты. Естественно, у Пака стали выяснять, откуда он взял запрещённые препараты, кто поставщик и прочее. Он сдал своего друга, но из-под следствия никто никого не выпускал. Кое-кто должностью повыше понял, чьи это были таблеточки, и вызвал переговорить тет-а-тет. Тэхён тогда только ещё завоёвывал авторитет и примчался замять дело. Ну и встретил перепуганного и потерянного (во всех смыслах) Пака. Молча посмотрели друг на друга, Чимин, смахнув слезу, улыбнулся, и Тэхёна проняло до глубины души. Зашли в кафе, заказали один и тот же вкус кофе, рассмеялись с этого и снова уставились друг на друга, рассматривая, как изменились. Его Солнце окрасилось в розовый, а он сам — в серый. Чим позвал его к себе, Ким согласился.       Они стали видеться, но редко. Иногда Тэхён пропадал неделями, а после без предупреждения приходил к нему, бывало среди ночи. Чимин выглядел взволнованным, но Ким не мог ему ничего рассказать. Когда он спрашивал, куда тот пропал, что за порезы на руках, что за люди за ним приезжают, почему одежда с пятнами крови, — Тэ просто целовал его в лоб и обнимал. Достаточно было просто быть рядом со своим Солнцем, чтобы чувствовать себя спокойно. Просто быть рядом, проживать свою жизнь и улыбаться.       Вопросы у Чимина закончились на коротком «Я просто выживал». Он не стал упрекать ни в чём, а просто пообещал быть рядом.       Временами Тэхён думал, что его чувство к Паку — влюблённость или даже любовь. Но нет. Ни то и ни другое — смесь, состоящая из частичек тепла, уважения, доброты, преданности.       Пак Чимин — то единственное на Земле, что являлось, является и будет являться источником всех его оставшихся светлых чувств.       Он его убережёт, чего бы это ему не стоило.