Дневник сумасшедшей.

      Когда тебе девятнадцать, ты еще мало соображающее создание. Впрочем, в некоторых вещах тебе видится иная сторона. Нельзя сказать, что ты что-то там понимаешь особенное, переосмысляешь, осознаешь свои ошибки или… Нет. Просто становишься более чувствительным. Осознаешь, что не бывает вечной дружбы, да и любви вечной нет. Человек будет с тобой ровно столько, сколько ему нужно. Ему, понимаешь? Не тебе. Да и ты, в общем-то, поступаешь так же. И тут нет ничьей вины, просто это жизнь, плавно текущая своим чередом. Что-то уходит, что-то остается неизменным. И вот тебе девятнадцать. Жаловаться тебе не приходится, но и вставать по утрам, по сути, не за чем. Ты постоянно чего-то ждешь и до одури боишься смерти. Боишься за близких, накручиваешь себе по пустякам и циклишься на мелочах. Депрессовать нельзя, ведь тебе далеко не шестнадцать, чтобы списать это на переходный возраст. Зато сейчас можно все свалить на осень, хотя сама же в курсе, что весной ничего не изменится. Ты много думаешь и многое вспоминаешь. Когда тебе девятнадцать, в глаза бросаются детали, которых раньше не замечала.       Через неделю будет десять лет, как умерла бабушка. Нельзя сказать, что я ее не помню. Помню, но смутно, так, размыто. Когда ее не стало, меня сковал страх. Наверное, это было первое осознание смерти в моей жизни. Только по ней я ни разу не плакала. Я верю в Бога, и мне не приходится сомневаться в его существовании. Я помню, как бабушка в детстве, укладывая меня спать, научила молиться. И как я тихонько, чтобы никто не видел, шепталась с иконкой и просила. Много чего просила. И сбывалось. Знаешь, бабуль, я делаю так до сих пор. Я родилась болезненным ребенком. То, что я выжила, было уже чудом, но выходить меня оказалось еще более непростой задачей. Было трудно всем: маме с ее послеродовой депрессией; маме, которая вкалывала на работе сутками, не догадываясь, что я, тяжкой обузой, лягу на именно ее плечи; папе, у которого был первый ребенок и который просто не знал, что вообще с ним делать. Но стоять зимой в неотапливаемом доме, на холодном полу, нарезая как можно мельче овощи на борщ диатезному, вечно орущему дитю пришлось именно бабушке. Жаль, спасибо она от меня так и не услышала. Есть такие люди, которые способны на бесконечное прощение и готовность помочь всему миру. Я не знаю, какая история поразила меня больше: когда в экономически не благополучные времена перестройки не хватало еды, и бабушка щедро кормила детей родственников и всех соседских за компанию, и никто не знает, как ей удавалось выходить пол улицы ребят, которым не так повезло с родителями, как нам с бабушкой. Мне кажется, что тогда наш дом был такой теплый и гостеприимный, каким не будет больше никогда. Или когда ее муж изменял с ее родной сестрой, а бабушка продолжала любить их обоих и ни разу, ни разу не попрекнула этим. Если рай существует, в нем как раз место для таких людей.       Мне девятнадцать. Бабушки нет уже десять лет. Только сегодня мама сказала, что при вскрытии у нее сердце было сильно увеличено в размерах. И несмотря на то, что я учусь в меде, я уверена на все сто, что причиной этому была не сердечно-сосудистая недостаточность, а огромная любовь ко всем, которая просто не поместилась в простом человеке.       Бабушки нет. Есть я, есть мама, мама и папа. И да, я ни разу не плакала по поводу ее смерти. Потому что я знаю, что она теперь работает нашим ангелом-хранителем. И я помню ее смутно. Но самое важное – помню. Потому что мне девятнадцать?