Худший случай

Вчера вечером фантик был примерно в середине книги, сегодня утром переместился поближе к концу. Сейчас он перекочевал в следующую книгу. Я рассматриваю очаровательную обложку вырвиглазного красного цвета. На ней намалеван ободранный череп с ошметками кожи и мяса и — какая внезапная гармония! — вырванным глазом. Спрашиваю: — Интересно? — Угу. Закладка, которую я еще позавчера купил специально для него, жжет карман. Закладка — не конфеты, ее в вазочку на кухне не положишь. Или положить? Разумеется, конфеты я не пересчитываю, но что-то мне кажется, что их ровно столько же, сколько и было изначально. — Чай будешь? — Нет, спасибо. Не надо было спрашивать. Его что ни спроси, ответ один. Хорошо, что у меня есть работа. Я иду в гостиную, раскрываю ноутбук. Батарея почти разрядилась. С отвращением берусь за провод зарядки. Как же бесит, что к вещам прилипают ассоциации… Отгоняю лишние мысли, фокусируюсь на работе. Какое-то время всё идет хорошо, а потом я начинаю зависать над самыми простыми словами. Заглядываю к ребенку, хочу позвать его пить чай. Не спрашивать, будет или нет, а просто позвать. Он спит, уткнувшись лбом в стенку и обняв подушку, вцепившись в нее изо всех сил. Я поднимаю с пола книгу, вытаскиваю фантик, заменяю его закладкой. Кладу книгу на столик. Берусь за ручку двери. Разворачиваюсь. Возвращаю фантик на место, комкаю закладку и снова сую ее в карман. Ужин готовить нет настроения. Беру ноутбук и ухожу работать в спальню, чтобы ребенок мог спокойно поесть без меня. Но он то ли так и спит до утра, то ли просто не выходит из комнаты. Может, не голодный. Весь следующий день я пилю дрова — один. Вечером готовлю ужин. Мы едим под тихое бормотание телевизора. Звук почти на нуле, потому что никто из нас телевизор не смотрит. Он нужен только для того, чтобы и друг на друга не смотреть. Ребенок встает и убирает со стола грязную посуду. Я хочу помочь, но тогда придется толкаться возле раковины, путаться друг у друга под ногами. Может, даже разговаривать придется. Пусть моет сам. Завтра просто опережу его. Я отворачиваюсь к экрану, где какая-то тетка хвастается своими коровами. За моей спиной что-то разлетается вдребезги. Я оборачиваюсь на шум и вижу, как перепуганный ребенок делает шаг назад. Тянусь к ящику с пакетами, достаю один: — Собери осколки. Ребенок беспомощно хлопает глазами, и я добавляю: — Осторожно, не порежься. Он наконец принимает из моих рук пакет и начинает собирать осколки. К счастью, аккуратно. Я всё равно мысленно ищу пластырь в аптечке. Он действительно очень осторожен. Я отворачиваюсь к телевизору, чтобы его не смущать. Слышу, как он достает пылесос, как возит его по всей кухне. Наконец пылесос замолкает. — Всё. Я оборачиваюсь, перевожу взгляд с чистого пола на ребенка. Что он уставился на меня с таким ужасом? Спрашиваю: — Не порезался? Он мотает головой: — Нет. И всё не сводит с меня взгляда. — Хорошо. Я пытаюсь снова повернуться к телевизору, но его взгляд меня не отпускает. — Не надо на меня так смотреть, — прошу я. В самом деле. Я что, гремучая змея? Он быстро опускает глаза и бормочет: — Извините. Чего он извиняется? Сглатывает еще, как будто ему горло свело… — За стакан? — уточняю я. Он кивает. Я вдруг сопоставляю факты. Этот липкий страх, сквозящий в каждом его движении, эта загипнотизированность предрешенностью… Вспоминаю осколки отцовской чашки на линолеуме, жажду крови в его глазах. У меня что, тоже на лице что-то такое читается? — Ерунда, бывает. Ты же не специально? Он мотает головой. Конечно, не специально. Да даже если бы специально. Пусть хоть всю посуду перебьет, пусть назло. Он думает, я буду наказывать его из-за какого-то стакана? Разумеется, думает. С чего бы ему думать иначе. Заталкиваю подальше ненависть к себе. Говорю: — Ну и всё, проехали. Только пакет отнеси на помойку. Пусть уйдет. Пусть уйдет с глаз моих, я так не могу. Он хватает пакет и убегает с ним. Не удивлюсь, если он не вернется. Споткнется, упадет, порежется. Кричу: — Осторожнее! Он тут же переходит с бега на шаг. Выдыхаю. Что я делаю? Что мне делать? Выключаю телевизор, иду в гостиную. В кармане тренькает телефон, я достаю его, понимая, что это наверняка Таня. От этой мысли в висках начинает пульсировать похоронная музыка. Это не Таня.