Худший случай

Из-за всей этой суеты я почти не работал. Чтобы наверстать упущенное, беру сразу несколько заказов. Надо взять еще больше, впереди сплошные траты. Похоже, жизнь всё же налаживается. Я снова нашел рутину, это успокаивает. После завтрака сажусь за перевод, потом делаю что-нибудь по дому, чтобы отдохнуть, потом готовлю обед, снова работаю, в перерывах рисую в разных архитектурных программах варианты проекта. Хочется, чтобы было выполнимо, но и красиво. Сто лет уже ничего серьезного не строил. Руки чешутся приступить. Боязно, что не сумею. Готовый каркас облагораживать — одно дело, а тут всё сам. Проект увлекает всё больше, из-за этого засиживаюсь с работой допоздна. Из-за этого обнаруживаю, что почти каждую ночь у ребенка горит свет. Днем он занят своим обычным ничегонеделанием, скачки настроения как-то даже улеглись, мне он кажется более уравновешенным, хоть и замкнут по-прежнему. А по ночам вот не спит. Наверное, как раз потому, что днем ничего не делает. Может, надо его выгулять. После завтрака заглядываю к нему: — Сегодня пойдем за грибами. Собирайся. Отрывается от книги, мрачно сообщает: — Не люблю грибы. Несговорчивый. Упрямый. Невозможный. Ну и ладно, ну и сиди. Можешь заживо сгнить в этой каморке, мне-то что. Мне хочется уйти и хлопнуть дверью. Вместо этого я говорю: — В таком случае можешь их не есть. Бросает на меня сердитый взгляд исподлобья, поднимается. Направляется к двери, и я спрашиваю: — Так и пойдешь? — А что? Беру со спинки кровати серую толстовку, протягиваю ему. — Мне не холодно. — Комары сожрут. — Ну и пусть, — говорит он, но толстовку надевает. Всю дорогу он ворчит, что никаких грибов тут нет. Разумеется, нет, до леса не дошли же! Он, наверное, думает, что они сразу в корытцах растут, как в магазине. — Места знать надо, — говорю я, пытаясь обернуть всё в шутку. То ли шутки у меня плохие, то ли он не в настроении. А когда он вообще был в настроении? Бормочет, будто прочитав мои мысли: — Куда уж нам, городским. Наверное, не надо было тащить его с собой. Не любит человек природу, зачем заставлять? Выходим на грибную поляну. Сначала он мне даже помогает, но потом обижается из-за ерунды, отходит. Ладно, пусть. Пойдем домой, раз так. Оборачиваюсь, чтобы сказать ему это, и чувствую, как стремительно седею. Этот безмозглый ребенок любознательно разглядывает гадюку, держа ее за хвост. Слова находятся не сразу. — Что, совсем уже? — спрашиваю я. Он молчит и даже не поворачивается ко мне. Змея тоже молчит. Смотрит. Был бы у нее хоть один палец — покрутила бы им у виска. — Отпусти ее немедленно. Всё так же молча тащит гадюку прочь, выпускает на траву. На секунду мне кажется, что змея кинется на него, вцепится, начнет трепать. Она уползает. Может, он не знает, что змеи бывают ядовитыми. — Ты в курсе, что это гадюка? Поворачивается наконец ко мне, пожимает плечами: — Да? Я думал, уж. Что с ним такое? Чего ему надо от меня? Он не мог думать, будто это уж. Да даже ужа нормальный человек не станет брать за хвост. Но я почему-то знаю, что он врет. И не могу прямо ему об этом сказать. Вместо этого спрашиваю: — И зигзаг на спине тебя не насторожил? Он снова щетинится: — Слушайте, откуда мне знать про всякие зигзаги? Я к вам в лес не просился! То есть я его повел в лес за грибами, а он мне за это будет гадюку за хвост таскать? Да с какой радости? — Ты ждешь к себе какого-то особого отношения, раз мать умерла? Ох, как нехорошо прозвучало, как неправильно… Но я именно на этот вопрос хочу получить ответ. Мне начинает казаться, будто он считает себя неприкасаемым, заразным, достойным только брезгливого снисхождения. Будто смерть матери запечатала его в траурную капсулу, лишила обычных человеческих прав и обязанностей. Будто он не хочет, чтобы я принял его в свою жизнь, пытался как-то устроить его будущее. Будто отталкивает изо всех сил. Он почти кричит: — Да ничего я не жду! Ждешь. Чего-то ты от меня ждешь, но скажи уже об этом вслух, я мысли не читаю. Он не говорит, только сердито встряхивает головой. Кудряшки подпрыгивают и снова занавешивают лоб. Киваю: — Вот и хорошо. Не говори, если не хочешь. Но это Таня умерла, а не ты. И ты не умрешь, не посмеешь. Если тебе так надо направить куда-то свою энергию, можешь ненавидеть меня. Хотя ты ведь уже ненавидишь… Ну и тем более. — Помнишь, о чем мы говорили, когда ты прищемил палец? Наверняка помнит. А я вот не помню дословно. Кажется, я пообещал, что ему снова влетит, если еще хоть раз вздумает рисковать своим здоровьем. И влетит. Границы остаются на своих местах, не надо их сдвигать. — Что, прямо здесь? — спрашивает он. Вообще-то я думал подождать до дома, но как представлю, что придется тащиться назад в предвкушении… — Почему бы и нет. Вон и сосна такая удобная валяется… Почему бы и нет. — Спускай штаны и нагибайся, — говорю я. И только сейчас понимаю, что на мне даже ремня нет. Ребенок хлопает глазами, как будто не из-за него мы оказались в этой ситуации — снова. — Ну? Мне почему-то кажется, что он осознанно напросился. Эдакое самоубийство полицейскими. Но я-то тут при чем? Не надо было оборачиваться. Пусть бы себе играл с гадюками. Расхлебывать теперь… Подхожу к ближайшей березе, выбираю прут поровнее. Придется импровизировать. Медленно отщипываю листья, надеясь, что проблема как-нибудь сама собой рассосется за это время. Фиг. Последний листик летит в траву. Мне все еще предстоит отхлестать прутом ребенка, только что потерявшего мать, чтобы этот самый ребенок понял, что играть с гадюками — плохо. Вот почему всегда я? Что я такого сделал? Я же стараюсь, я из кожи вон лезу, чтобы ему было хорошо, а он… Взмахиваю прутом в воздухе, вижу, как вздрагивает склонившийся над поваленным стволом ребенок. Как бы выкрутиться? Мне же абсолютно не хочется, чтобы ему было больно… Ему же и так уже больно. Закрываю глаза. Вдох. Выдох. Открываю глаза. Подхожу. Кладу ладонь ему на поясницу, чтобы удержать на месте, чтобы не промахнуться, чтобы и самому удержаться и не улететь в пропасть. Почти не размахиваюсь. Он терпит. Дышит как-то очень старательно, будто боится забыть, как это делается. Не кричит. Не плачет. Может, и так сойдет. Конечно, он теперь будет на меня дуться, но ему хотя бы не слишком больно. — Ну что, — спрашиваю, — хватит? Скажи, что хватит. Не можешь же ты сейчас блеснуть своим «нет, спасибо», правда? Оказывается, в его репертуаре есть реплики и пообиднее. — Вам или мне? — спрашивает он. То есть он всерьез считает, будто мне это нравится. С силой опускаю прут на голые ноги. По ногам всегда больнее. От его вскрика мне хочется умереть. Я повторяю: — Хватит? Зачем-то мне нужно, чтобы он сам сказал, что хватит. Чтобы увязал наконец в своей глупой голове проступок и наказание и не думал, будто я для собственного удовольствия над ним издеваюсь. — Нет, — говорит эта зараза. Нет, значит? Хорошо. Сейчас получишь по-настоящему. Какого черта я тебя жалею, спрашивается? Ты-то меня не щадишь… Сдергиваю с него трусы, размахиваюсь, бью. Он взвизгивает. Больно. Я знаю. Бью еще и еще. Пусть проснется. Пусть ненавидит меня, если надо. Если ему это необходимо, чтобы выжить. В конце концов, мне не нужно, чтобы меня любили. Я и сам себя не люблю. Но мне нужно, чтобы он перестал делать глупости, чтобы понял, что у него вся жизнь впереди. Он совсем сползает на поваленную сосну, неуклюже барахтается на ней, захлебывается криком, и я вдруг понимаю, что хватит. Что вообще не надо было этого делать. Отступаю. Зашвыриваю прут подальше. Запинаюсь за корзинку, грибы летят в мох. Полностью теряю чувство реальности, опускаюсь на землю, начинаю собирать рассыпанные грибы. Не жизнь, а театр абсурда какой-то.