Худший случай

Я тупо смотрю на выглядывающий из складок одеяла телефон. Значит, это всё же не приложение подвисло… Ну и где он? Подавляю желание немедленно запрыгнуть в машину и отправиться на поиски. Включаю здравый смысл. Он сам ушел. Сам оставил телефон. Значит, не хочет, чтобы я его искал. Так? Наверное. Какая разница, чего он там хочет? Догнать, поймать, скрутить, вернуть — и что? И пусть валит в детдом, если у меня так плохо, вот что. Плевать, что он Сережкин сын. Плевать, что я обещал Тане. Не думает же он, что может вот так уходить неизвестно куда?.. А вдруг как раз известно? Вдруг, если я перезвоню маме, она позовет его к телефону? Вдруг она переехала, живет где-нибудь недалеко, зазывает его в гости каждый день, а? Отец в эту картинку не вписывается. Может, они развелись. Или… Или мама овдовела. И вдруг вспомнила, что у нее есть дети. В продолжении «Цветов на чердаке» такое было, вот откуда у меня эта теория. Там полубезумная бабушка настраивала внука против родителей, а потом… Пора бросать читать всякую муть. Разумеется, мама не в городе. Ребенок просто психанул — снова. Напрашивается. И получит, пожалуй. Пусть только вернется… Сколько можно мотать мне нервы? Пусть только вернется. Пожалуйста. Пусть вернется. Идиотизм. Это ненормально. Так переживать — ненормально. Я — ненормальный. Наверное, я душу его своим контролем. Наверное, у Тани ему жилось свободнее. Крошечный навязчивый голосок где-то в самом отдаленном закутке сознания начинает нашептывать, что неплохо было бы пересчитать лезвия. Конечно, мне же еще только обсессивно-компульсивного расстройства не хватало… Изо всех сил сдерживаюсь, остаюсь на месте. Почти слышу, как коробочка с лезвиями зовет меня. Нет, у меня нет причин пересчитывать лезвия. Лучше сяду в кресло, вот так. Поработаю, потом схожу во двор, распилю еще пару бревен, наколю дров. Так и день пройдет. Потом ребенок вернется. Должен вернуться. Уведомление. Что такое? Не успеваю даже взять телефон со столика, а входная дверь уже распахивается, ребенок влетает в гостиную и сообщает: — У меня проблемы. — Еще какие, — говорю я. Но как же хорошо, что ты вернулся. Он сверлит меня взглядом, но тему не развивает. Говорю: — Прогуливаешь. — Угу. Нельзя ли быть еще немногословнее? Мне нужно знать, и поэтому я спрашиваю: — Телефон специально оставил? На секунду застывает, кажется, даже задерживает дыхание, будто в ледяную воду нырять собирается. Кивает: — Специально. И что теперь? Что мне с тобой делать? Он бросает на меня еще один сердитый взгляд, спрашивает: — Штаны снимать? Интересно. Что у него такого произошло? Без страха спрашивает, без вызова. Как будто уже всё обдумал и решил, как будто… Как будто ему что-то от меня нужно, он понимает, что придется расплачиваться, и готов на эту жертву. Да что же ты натворил, ребенок? Он ждет ответа, и я говорю: — Успеется. Что за проблемы? Не скажет. Сбежит или просто замкнется в себе. Но он говорит: — Поехали, покажу. Когда я беру ключи, у него на лице отражается такое облегчение, будто он ни на секунду не позволял себе поверить, что я соглашусь. Будто не надеялся на помощь, хоть и пришел за ней. Как я ни стараюсь, он на меня не рассчитывает. Как будто меня нет.