Худший случай

— Я всё делаю неправильно. — Что именно? Доцент вертит в руках надтреснутый механический карандаш и смотрит на меня так, будто ответ ему давно известен. Будто ответ и мне известен, если уж на то пошло. И я отвечаю: — Всё. Судя по лицу Доцента, ответ неправильный. — А если привести конкретный пример, что именно сейчас приходит в голову? — терпеливо спрашивает он. Желтый пластиковый корпус, темная от грязи трещина. Чуть стертый ластик. — Ну… Например… Например, из-за этого поганого дерева ребенок перестал брать с собой блокнот. Кажется, вообще рисовать перестал, а виноват я. Откуда мне было знать? Я должен был знать. Доцент внимательно слушает, барабанит карандашом по нижней губе. Задает совершенно дурацкий вопрос: — У ребенка есть имя? Разумеется, у него есть имя. Разве его может не быть? — Алексей. — Оно вам не нравится? — Нравится. — Вы всегда говорите о нем «он» и «ребенок». — Да. Я знаю. — Вам неудобно называть его по имени? — Не знаю. Нет. — Почему тогда не называете? Откуда мне знать? Так сложилось. Мне столько всего нужно разложить по полочкам, а он к имени прицепился. Проклятый Доцент! — Не всё сразу, — говорит он и вроде бы даже улыбается — одними глазами. Мысли читает, подлец. — Я просто хочу, чтобы всё было нормально. — Нормально — это как? Чтобы он опять улыбался. Чтобы я не задевал больные темы. Но вслух произносится почему-то другое: — Я не знаю. У нас с ним никогда не было нормально. У меня в принципе не было. Не умею с людьми. Я поражаюсь терпению этого человека. Он слушает. Не морщится, не отворачивается, не перебивает, не рассказывает мне, в чем я виноват. Просто слушает. Потом спрашивает: — Прошлое можно изменить? Что за дурацкий вопрос? Если бы было можно… — Нет. — Даже если всё время о нем думать? — Всё равно нельзя. — Даже если понять, в чем ошибался? — Прошлого уже не изменишь. Доцент кивает. — И что? — спрашиваю. — Мне смириться, что это всё было, принять, простить и отпустить? Он делает вид, что не слышит едких ноток в моем голосе, серьезно спрашивает: — А если не отпустить, оно изменится? — Нет. — Ах, мой милый, милый, милый Августин, всё, что было, всё прошло, — напевает вдруг Доцент. — Это что, Леонтьев? — А что, мудрость не может исходить из песен? Каким-то непостижимым образом мне помогают эти вопросы, хотя Доцент не произнес вслух ни одного ответа. Всё само выстраивается в гармонию. Да, что было, то прошло. Не надо зацикливаться. Не надо пытаться разглядеть в ребенке Сережку, не надо сравнивать себя с отцом, не надо мучиться угрызениями совести. Просто сделать выводы и идти дальше. Прощаясь со мной, Доцент насвистывает всё ту же мелодию, постукивая в такт карандашом: «Ах, мой милый, милый, милый Августин…» Ребенок теперь мой, и я не должен думать о том, что его родители могли бы и не умирать. Их это не вернет. Купаться в чувстве вины за свои косяки тоже не надо, сделанного не воротишь. Изменить можно то, чего еще не было. Даже не изменить. Сформировать. Вылепить с учетом всех неудачных попыток. Значит, начнем с простого: какого будущего я хочу? Для себя и для него. Это действительно просто. Я не хочу, чтобы он считал дни до совершеннолетия, чтобы бежал от меня вместо того, чтобы идти к какой-нибудь цели. Я хочу, чтобы у него была семья. Раз уж эта семья — я, придется соответствовать. Я же вроде бы об этом давно знаю? С самого первого дня, с Таниного звонка. Но одно дело — знать в теории, а другое — прочувствовать, как измененные обстоятельства ломают по косточкам всю твою личность. Может быть, я не так уж и налажал… Нет, это опять взгляд в прошлое. Сосредоточимся на будущем. Я определился с тем, чего хочу. Осталось выяснить, как этого достичь. Ну, это же очевидно. Быть рядом. Не нагнетать. Поддерживать. Красивые слова и никакой конкретики. А она нужна… В голове крутится мелодия, привязавшаяся из-за Доцента, но она не бесит, скорее наоборот. Вселяет надежду, что ли. «Ах, мой милый, милый, милый Августин…» Итак, конкретный план. Может быть, свозить его в Венецию, раз Таня обещала? Весной, конечно. Или летом. Но надо, чтобы он захотел со мной туда поехать, а как этого добиться? Нужно что-то, что можно сделать сейчас. Что-то, что потихоньку сблизит нас. Нужно проводить с ним время. Прямо сегодня возьму и свожу его в кино. А что? У нас хорошо получается смотреть вместе всякую муру. Выберем какой-нибудь боевик или ужастик, ничего серьезного. Только с домашним заданием надо разобраться, но он, может, уже всё сделал? Уроки закончились, он должен быть дома. Что-то я не слышал ни уведомлений с камер, ни отключения сигнализации. Уже подхожу к машине, достаю телефон. Приложение говорит, что сигнализация подключена. Он что, еще не дома? Ладно, следующее приложение. Судя по точке на карте, ребенок застрял в пробке на мосту. Что он там забыл вообще? Это же не по пути. Может, не в тот автобус сел? Или был где-то с друзьями? Может, у него наконец появились друзья. Позвонить, что ли, и спросить? Или не надо. Сажусь в машину и уже почти решаю закрыть на всё глаза. Надо вообще снести это приложение ко всем чертям. Если я хочу, чтобы ребенок мне доверял, я должен доверять ему, так? Но я же не ругаться собираюсь… Просто спрошу, не надо ли его забрать. Позвоню. Или не надо? Звоню. — Алло, — говорит незнакомый мужской голос. — Это чей телефон? Вон оно что. Растяпа выронил телефон в автобусе, а какой-то добрый человек его нашел. Всё понятно. Как хорошо, что я позвонил, а то ребенок себе места не находит, волнуется. Как же он без своего телефона? Наверное, обнаружил пропажу и поехал назад, ищет… Хоть бы ему мозгов хватило вернуться домой. Я сообщаю незнакомцу, что это телефон моего племянника, и собираюсь уже спросить, как бы мне заполучить пропажу. — Племянника, да? — задумчиво говорит голос в трубке. — А лет ему сколько? Как зовут? Проверяет, наверное. Не хочет возвращать кому попало. Мне становится неожиданно интересно, как я записан в контактах. А мой невидимый собеседник продолжает выпытывать: — Цвет волос, глаз знаете? — Конечно, знаю. Какой может быть вред, если я ему расскажу? Никакого. У него и так телефон в руках, там наверняка полно фотографий. — Глаза карие, волосы темные, — говорю я и всё-таки спрашиваю: — Это еще зачем? — Ну, короче… — Голос мнется, потом продолжает: — Короче, тут это… Тело надо опознавать. Подъедете со всеми документами? Сейчас адрес продиктую. «Ах, мой милый, милый, милый Августин…»