Худший случай

— Надо в травму, — говорю я. Если бы они не лежали уже на каталках в морге, я бы их возненавидел. Нет, может быть, я их всё равно ненавижу — за этот день, за то, что они сделали с моим ребенком… и со мной. Ребенок поспешно опускает задранную футболку, прикрывая синяки, и протестует: — Не надо. — Может, ребра сломаны. Он молчит, опускает глаза, пожимает плечами. Вздрагивает, когда я беру его за подбородок, чтобы рассмотреть ссадину. Мы что, вернулись к боязни прикосновений? Несправедливо называть это боязнью… Он просто не хочет, чтобы я к нему прикасался. И я убираю руки. — Пойдем, — говорю. День близится к концу, а эта история — нет. Надо съездить в травмпункт, потом написать заявление, потом… Куртка. Надо купить ребенку новую куртку. Эта вся рваная, в пятнах крови. Он смотрит на нее и каменеет, и я отдаю ему свою. — Велика. — Ничего. Наверное, я замерзну в одном свитере. Наверное, надо порыться в шкафу, отыскать что-нибудь... Но на это нет сил. В травмпункте на меня смотрят так, будто я — главный подозреваемый. Или это мне так из-за нечистой совести кажется? Я обрисовываю ситуацию, спрашиваю, надо ли снимать побои. Хирург пожимает плечами: — Можно, конечно. Но дело всё равно замнут. Наверное, он прав. Если обидчики несовершеннолетние и мертвые, кому охота в этом копаться? Они уже сами себя наказали. Осмотр показывает, что сотрясения мозга и переломов нет, только ушибы. Мы заезжаем в аптеку, потом возвращаемся домой. Всё это убаюкивает. Как будто и не надо звонить следователю и снова бередить раны. Надо. Надо поставить точку и жить дальше. Может быть, тогда ребенок снова откроется. Может быть… Не всё сразу. Кажется, так сказал Доцент? С ума сойти, это же было всего несколько часов назад. Надо приготовить ужин. Ох, как не хочется… Если бы мне по дороге в морг сказали, что у меня есть шанс вернуться к нормальной жизни, я без колебаний отдал бы что угодно, пообещал бы быть лучшим дядей на свете, а сейчас, когда всё это невероятное сбылось, чувствую себя выжатым лимоном и не хочу даже такую мелочь для него сделать. Я имею право устать. Завтра начну наполнять будни красками, а сегодняшний день надо просто пережить. Достаю замороженную пиццу, рассматриваю ее какое-то время, потом снова убираю в морозильник. Мы всё-таки живем сегодня, а завтра… Кто его знает, что будет завтра. Выглядываю в гостиную, спрашиваю: — Что приготовить? Ребенок пожимает плечами: — Всё равно. Не обижаться. У него был трудный день. Имеет право на колючки. Хотя я-то ему ничего не сделал, это он… Нет. Он ни в чем не виноват, мы оба это знаем. Так? — Итальянский салат? — Угу… Помочь? — Тебе не больно? Сердито дергает плечом. Слишком резко. Кривится. Интересно, с больными ребрами проще резать овощи и сыр или варить макароны? Наливаю воды в кастрюлю, ставлю ее на плиту. — Посоли и засыпь макароны, когда закипит. Это легче, меньше движений. Сую ему зубастую ложку для спагетти, достаю разделочную доску и нож. — Я сегодня не усну, — говорит ребенок. — Я тоже. Булькает вода в кастрюле, размеренно стучит по доске нож. Где-то там три семьи, наверное, уже опознали своих детей. — Масло подай. Интересно, сколько раз за день санитар ловит теряющих сознание родственников, скольким помогает выбраться на свежий воздух? — Розмарин. Баночка летит с полки, сбитая неловким движением. Ребенок ойкает, глядя на разлетевшиеся по кухне осколки вперемешку с приправой. — Да и чёрт с ним, — говорю я, подметая пол. — Всё равно не люблю розмарин, палки какие-то. Ребенок расстроенно наблюдает за устранением погрома, отодвинувшись в самый дальний угол, и я добавляю: — Правда. Без него вкуснее. Едим мы молча.