Худший случай

Мы перебираемся в гостиную. Почти не разговариваем, просто делаем необходимое: завариваем чай, включаем какое-то кино. Ребенок засыпает посреди перестрелки. Везет ему. Я уверен, что не сплю, но звук свалившегося на пол карандаша кажется слишком резким, а за окном оказывается светло. Значит, тот день наконец закончился. Я уж и не надеялся… Ребенок спит, уткнувшись лицом в спинку дивана. Я рассматриваю его шевелюру. Никуда они не делись, его беспощадно откромсанные кудри. Отросли. И сам он никуда не делся, если уж на то пошло. Вот и испытание моргом мы пережили… В последнее время всё идет лучше, чем могло бы. Или это так кажется? Тихо, чтобы не будить его, встаю. Он, разумеется, всё равно просыпается, резко садится, замирает, прочувствовав боль в ребрах. Я протягиваю ему тюбик с мазью. Вся эта ситуация кажется смутно знакомой. Снова ребенок болеет и не ходит в школу, снова мы с ним смотрим кино и дрыхнем в гостиной. Но в этот раз всё не так, я не могу разделить с ним его синяки. И есть еще всё остальное… — Я помню, что ты не хочешь менять школу, — начинаю я за завтраком. Ребенок бросает на меня быстрый взгляд, но ничего не говорит. — Тебя там хоть что-то держит? — Нет. Вот и отлично. Значит, еще один пункт в списке дел на сегодня. От звука телефона мы оба подпрыгиваем. Нервы ни к черту… Я смотрю на экран. — Наталья Михайловна. Ребенок напрягается. Он и так уже как сжатая пружина, куда дальше-то? Но я понимаю. Он-то живой, он вернется в школу, а там — траур по тем троим. Наверное, ему надо через всё это пройти с высоко поднятой головой, стать сильнее… Да хрен им. Систему не сломаешь, а ребенок у меня один. Он не вернется, пусть говорят что хотят. — Да? Голос у Натальи Михайловны заискивающий. Она старательно избегает неприятных тем, сообщая, что кто-то принес в школу найденный на парковке рюкзак. — Учебники и тетради на месте, — говорит она, как будто это самое главное. Всё ценное, наверное, вытащили… Хотя что там ценного? Ключи да проездной. Сменить замки. Еще один пункт. — Я подъеду и заберу рюкзак, — отвечаю я. И документы заодно. Ребенок ни о чем не спрашивает. Мы так и будем ходить по тонкому кружеву оставшихся дозволенных тем? Есть такая настольная игра про пингвина на льдине. Собираешь мозаику из ледышек, которые плотно-плотно прилегают друг к другу, ставишь сверху пингвина, а потом выбиваешь молотками льдинки по одной. В конце концов дырок становится слишком мало, стабильная льдина превращается в хрупкую паутинку и обязательно разлетается на кусочки. Пингвину из этой игры живым не уйти. Я мою посуду, размышляя о том, кто в этой ситуации пингвин. Наверное, мы все… Даже Наталья Михайловна. Надо будет сходить к Доценту. У него в кабинете запретных тем нет. Но это потом, сначала… Я прячусь в своей комнате, запираю дверь. Меня футболят туда-сюда, но на четвертом или пятом звонке наконец дают поговорить со следователем. Разумеется, хирург был прав, никому не хочется усложнять и без того невеселое дело. — Можете, конечно, писать заявление, если хотите, — говорит усталый голос в трубке. — Не хочу. — Ну, тогда подъезжайте, телефон заберите… Ох, только бы не в морг. Он же не в морге, правда? Не хочу в морг. Почему-то мне видится, как я захожу в прохладное, воняющее мертвечиной помещение, откидываю клеенку и забираю телефон из кармана трупа. Но голос уже диктует мне адрес — другой адрес. Разумеется. Я так и думал. Я же не дурак… — Хорошо, — говорю я. — Сегодня подъеду. Можно без ребенка? — Можно. Кажется, обладатель голоса едва держится, будто пообещал себе закончить разговор и только потом умереть от усталости. — Мне надо съездить по делам, — сообщаю я, вернувшись в гостиную. Хочу спросить, справится ли он, не боится ли оставаться наедине со своими мыслями, не исчезнет ли, стоит мне упустить его из виду. — Угу. Маркеры со скрипом расчерчивают лист. Мне почему-то кажется, что ребенок рисует отвратительно холодную, блестящую кафельную плитку, жесткие складки клеенки, изломанное лицо трупа. Он не может ничего такого рисовать, его там не было, он не видел, он не знает… Я старательно отвожу взгляд, чтобы не увидеть случайно его рисунок.