Худший случай

Ребенок тщательно измеряет доски, делает пометки карандашом, встряхивает головой один раз, второй. Я узнаю это движение: ему мешают волосы. Я оглядываюсь, убеждаюсь, что в поле зрения нет ни ножниц, ни других острых предметов, после некоторых раздумий убираю отвертку и плоскогубцы — мало ли! — и спрашиваю: — Съездим завтра в парикмахерскую? — Угу. Тимофей зачарованно наблюдает за стремительно исчезающим хвостом рулетки, бьет ребенка когтистой лапой по руке, требуя повторения фокуса. — Ай! — возмущается ребенок. На руке набухают сочащиеся кровью полоски. — Тимофей, нельзя, — говорю я. Кот смотрит на меня с явным вызовом, потом набрасывается на свернутую рулетку и старательно ее убивает. — Врожденная склонность к насилию, — констатирует ребенок. — Весь в меня? Кто меня тянет за язык? Почему я вечно всё порчу? — Даже хуже. Ребенок поднимает на меня глаза и вдруг фыркает. Смешно ему… А я-то переживаю, как бы не ранить его чувства. Чтобы как-то скрыть смущение, я кидаюсь спасать рулетку — и тут же обзавожусь царапинами. — Ладно, на сегодня хватит, — говорю я. — Кое-кому еще уроки делать. — Угу… Мы складываем доски под навес, убираем инструменты. Тимофей старательно путается под ногами. Зайдя в гостиную, ребенок плюхается на диван. — Уроки. — Угу. Дайте отдышаться. Мне становится стыдно. Наверное, я слишком много от него требую. Обрадовался наступившей гармонии и воодушевлению, с которым ребенок помогает мне строить, и злоупотребляю. А у него и так школа, уроки… Надо было отложить компостный ящик до следующих выходных или вообще до каникул, но мне же надо, чтобы всё и сразу, я же нетерпеливый у нас… Тимофей, наносивший дружеский визит на кухню, возвращается, уверенным шагом направляется к креслу. — Кыш, — говорю я. Кот бросает на меня шкодливый взгляд, быстро-быстро запускает когти в изрядно потрепанную обивку и ретируется под журнальный столик. Вообще-то надо бы положить этому конец, но ребенка гибель кресла явно веселит, поэтому я позволяю коту продолжать этот беспредел. Я притворяюсь, что не вижу, как Тимофей готовится к следующему набегу на несчастное кресло, и усаживаюсь на пол возле камина. Игнорирую треск разрываемой ткани, выгребаю золу. Тимофей, явно рассерженный таким наплевательским отношением, на бешеной скорости врезается в меня, выбивает из руки совок, из-за чего зола рассыпается по полу, и уносится в коридор. Ну и ладно, всё равно пора пылесосить… Чуть позже. Пусть ребенок отдохнет, не буду пока шуметь. Тимофей возвращается в гостиную, воровато оглядываясь. — Что, бандит, стыдно тебе? — без особой надежды спрашиваю я. Кот чихает. — Видимо, не стыдно, — говорю я, складывая в камин дрова. Ребенок наблюдает за нами с дивана, и мне кажется, будто я читаю в его взгляде сожаление. Будто ему грустно, что с котом я легко нахожу общий язык, а с ним — нет. Нет, это всё ерунда. Проекция. Это мне стыдно, что я сразу не мог с ним по-человечески, вот я и вижу то, чего нет. Разумеется, ребенок не ревнует к коту. Он его любит, хоть и не стремится это показывать. — Ты почту забрал? — Угу. Ребенок тянется за рюкзаком, достает конверт и пару газет, кладет их на столик и снова без сил падает на диван. Тимофей тут же прыгает ему на грудь, по-хозяйски мнет плечо умеренно когтистыми лапами. Ребенок слабо протестует, потом сдается, обнимает Тимофея одной рукой и закрывает глаза. Ничего, пусть. Уроки подождут. Закончив с камином, я сажусь в убитое кресло и просматриваю почту. Газеты сразу откладываю в сторону, конверт после некоторых колебаний вскрываю. Перепрыгиваю через сиропное приветствие и перечисления болячек, читаю где-то с середины второго листа: «Подумай над этим. Потом поймешь, что я была права, да поздно будет. Мы все не молодеем, и ты тоже. Тебе почти сорок, а у тебя ни ребенка, ни котенка». Перевожу взгляд с письма на диван. Да, разумеется. Ты всегда права, мама.