Потерянное небо

Сплошной мрак. Ночь была холодной, и даже согревающие чары не спасали. Темно, она одна в комнате. У каждой девочки была своя комната, их ведь было немного. Сплошной мрак. Все здесь держались особняком. Мало, кто позволял себе сблизиться с кем-то. Но это совсем не значило, что ученики друг другу не помогали. Конечно помогали, взамен на что-то. Сплошной мрак. Лишь маленький горностай, растущий вместе с ней, заставлял ее улыбаться. Лишь умиротворяющий бальзам, приходящий вместе с письмами Лучано Гатти, не давал ей впасть в апатию. Лишь слова поддержки «солнечного кота» не давали усомниться в том, что она еще кому-то нужна. Сплошной мрак. Писем от родителей практически не было. Мама без интереса реагировала на достижения дочери, папа более живо. На Рождество Ковентины дома не было, и только бабушка ужасно расстроилась. В начале второй половины учебного года многих первокурсников перевели по разным факультетам, но некоторые остались. Венти переселилась в Цвайтер. Там было намного уютнее, чем в Фиэтере. Вместе с ней туда попал Антонин Долохов, тот самый мальчик, что в первый день ткнул рукой в ее спину. Он был хитрым и амбициозным. Часто они работали в паре, но никогда особо не общались. И не нужно было. Антонин ее не пугал, но сильно беспокоил своим угрожающим взглядом. До тех пор, пока она не ввязалась в неприятности.

𓆗𓆗𓆗

Тому едва исполнилось двенадцать. Он жадно впитывал знания, боялся сделать что-то не так, хотя был уверен в себе. Юный Реддл поступил на Слизерин, ему приходилось постоянно лгать, правда, тревожило его это не особо. Более того, он привык это делать еще в раннем возрасте, все вокруг него было построено на обмане, многое, что он говорил, было если не вранье, то недоговорки. Так Том вел себя со всеми, без исключения. Одна из основных его легенд была о том, что он чистокровный ребенок, чьи родители трагически погибли. Отчасти это было правдой, отчасти недомолвкой: во-первых, мальчик не знал, кто его мать и отец, и вполне смело можно было предположить, что они действительно мертвы, юный волшебник не хотел думать о своей ненужности; во-вторых, он не знал о своей чистоте крови, поэтому мог быть кем угодно, но чувствуя себя особенным, он даже думать не хотел о своей магглорожденности. Однокурсники не питали к нему никакого интереса, некоторые избегали — ничего практически со времен приюта не изменилось, только то, что у него стало больше возможностей. Преподаватели относились к Тому положительно, никто никогда не пытался ему сделать плохо и даже, наоборот, шли навстречу, замечая в нем талант и огромный потенциал. Особое отношение он заслужил у Альбуса Дамблдора, которого всем своей детской душой ненавидел, сам не зная почему. В глазах этого старика читалось что-то опасное, не вызывающее доверие. Часто этот странный профессор трансфигурации вызывал к себе мальчика в кабинет просто так, без весомой на то причины, он болтал ни о чем, угощал его лакричными конфетами, от коих Тома тошнило и практически выворачивало, поил жутко сладким или наоборот горьким чаем, будто специально, гладил мальчика нежно по голове и однажды влажными от тыквенного сока губами поцеловал его в лоб. Юному Реддлу сделалось совсем не по себе, хотя мало что могло действительно выбить его из колеи. И странности на этом не заканчивались. В какой-то ласковый вечер, между шестью и семью часами, Том спешил из библиотеки в гостиную, путаясь в мантии и едва ли не валясь с ног от усталости. Весенний и поющий день подходил постепенно к концу, но многие даже не спешили возвращаться, а гуляли и веселились. Было преддверие лета. Мальчик этого искренне не понимал, как и не понимал того, как можно тратить время напрасно, лучше всего заняться изучением той информации, которая могла бы ему помочь выбиться в люди и доказать тем, кто его ненавидел, что он намного лучше и способнее их. Ну, а может, и самому себе. Но в этом Том Реддл бы себе не признался, ни за что. Не успев оказаться в обители слизеринцев, Том обернулся на окликающий его голос. Это был черноволосый мальчик, его однокурсник. — Реддл, постой! — он глубоко дышал, будто очень до этого спешил. — Бегу за тобой практически половину Хогвартса. — Так почему раньше не позвал? — Том приподнял левую бровь, как он это делал обычно в моменты недоумения. К нему мало когда обращались без повода, так что ничего не ожидал от этого диалога. — Не очень прилично кричать в коридорах, — строго ответил мальчик и приподнял подбородок по-привычке. «Пытается сделать важный вид, мол, посмотри, какой воспитанный аристократ, а ты мусор», — подумал Реддл. Том не любил этих заносчивых выскочек, просто потому что у них уже были власть и все, что они хотели, благодаря статусу, таким все легко доставалось, в то время, как воспитанник приюта из кожи вон лез, чтобы чего-то добиться. — Тебя профессор Дамблдор зовет. — Зачем? — Том почему-то не удивился, но показал свое наигранное изумление. Опять этот старик будет кормить его приторно-сладкими конфетами и поить очередным тошнотворным напитком. При этой мысли мальчик нахмурился и взглянул в небесно-голубые глаза сокурсника. — Понятия не имею. Но он попросил прийти поскорее. Надеюсь, ты ничего не натворил, иначе тебе еще попадет от Абраксаса, а он любит уши драть, — предостерег слизеринец Реддла и, подойдя ближе, положил руку на его плечо. Сирота едва не дернулся от неожиданности. Что за проявление дружелюбия? Он к такому не привык и отнесся к этому движению скептично, борясь с желанием сбросить чужую ладонь с себя. — Спасибо, Альфард, — кивнул в ответ «посланнику» мальчик и пошел в обратном от гостиной направлении. — Удачи, Том. Альбус Дамблдор вызывал ассоциации с чем-то склизким и неприятным. Например, со слизнями. Мерзкий старикашка был постоянно напущенно-добрым и неестественно дружелюбным. Одним словом — переигрывал. Но почему-то, кроме самого Тома, этого никто не замечал. Даже в тускнеющих с возрастом глазах отражалось нечто отвратное и настораживающее. Мальчик пытался вести себя с ним еще более аккуратно, чем с другими, ведь не знал, чего ждать от такого неудачливого «актеришки», пытающегося казаться загадочным весельчаком. Перед дверью в личный кабинет декана Гриффиндора, факультета, который до одури не нравился Реддлу, юный волшебник остановился и на секунду задумался: «А надо ли?». Можно было с таким же успехом сделать вид, что по пути подвернул ногу и не смог добраться до профессора. Но отступать уже было поздно, так как изнутри комнаты послышалось мужское «входите». Дамблдор будто почувствовал присутствие Тома. Пришлось зайти. В кабинете чем-то пахло: то ли травами, то ли ароматическими свечами, от которых мальчику стало плохо, да так, что голова моментально потяжелела, будто взбухла и невыносимо заболела. Здесь был приглушенный свет, стол уже был накрыт всякими «вкусностями», и спиной к двери стоял сам старик. Но мигом он обернулся и лучезарно улыбнулся, да так, что внутри Реддла что-то сжалось и перевернулось. — Том! Мальчик мой! Я уж думал, ты не придешь, — разведя руками, сказал профессор Лерон и, заключив пришедшего в объятия, начал гладить его по спине, слегка уходя вниз поясницы. — А я приготовил тебе твои любимые лакомства. Давай, присаживайся. На пару секунд Реддл замер. Профессор Лерон, что был близким помощником профессора Дамблдора, стоял, раскинув руки, приглашая его сесть. — Мне сказали, меня вызывал профессор Дамблдор, — инстинктивно сделав шаг назад, Том с недоверием смотрел исподлобья на Лерона. Чёртовы старики. — Да, он зайдет попозже, пока присаживайся, — натянутая улыбка давала трещину. Том последовал его указаниям, готовясь давиться мерзкими сладостями. Он почувствовал, как пружинят его ноги, словно из-под него уходит пол. С большим трудом удавалось сохранить координацию и не упасть. Профессор трансфигурации не спешил сделать то же самое, что и его ученик. Он шел сзади и, как только Реддл сел за стол, стал гладить по черным мальчишеским волосам, затем начал массировать его шею. В этот момент Том сильнее напрягся. Чего этот старик добивается? Почему Том должен это терпеть? Он такой же чёртов ребёнок, как и все тут. Лерон сжал в руках плечи Реддла, покрытые школьной мантией, нагнулся к уху и, будто надрывисто, прошептал: «Чего ты хочешь, Том?». Мальчик попытался отодвинуться, сделать хоть что-то, чтобы высвободиться, но хватка была крепкая. Он хотел бы ответить: «Чтобы вы сдохли в муках», — но вместо этого тихо сказал: — Ничего, кроме светлого будущего, профессор. А чего хотите вы? — Ничего особенного, мальчик мой, — а затем его будто накрыло волной чего-то омерзительного. Том будто ощутил эту похоть. Резко развернув к себе ученика, Амадей Лерон впился в его губы. Именно «впился» и никак иначе. Будто пиявка, мерзкая и жирная. Одной рукой он смахнул с этих же мальчишеских плечей мантию и заставил встать и прижаться к краю стола. Кубок с соком со звоном упал, разливая содержимое. Проникая в рот языком, профессор углубил поцелуй, вызвав у Тома желание вырвать прямо там. Он чувствовал вкус слюны старика, от количества которой был готов вот-вот захлебнуться, и как его пальцы спускаются ниже к ребрам, а затем к узким детским бедрам. Руки Лерона норовили проникнуть под потертые от времени брюки мальчишки. Реддл, сам того не хотя, сглотнул слюну и, поняв это, чуть не вырвал там, прямо на мантию профессора. Опомнившись от ужаса и схватив рядом стоящую вазу, бросил ее в еще более ненавистного ему старика. Мужчина не ждал сопротивления и сначала в недоумении дотронулся до ушибленной ключицы, но ему хватило мгновения, чтобы разозлиться и, зверски набросившись на мальчика, с силой бросить его на пол. С губ Тома сорвался сдавленный крик боли. — Ты что, мерзкий ублюдок, страх свой растерял? Шлюший сын. Хочешь по-плохому? Будет тебе, — больше в глазах мужчины не читалось остервенелое желание получить тело мальчика, лишь причинить ему адские муки. Он наставил на ученика волшебную палочку. — Круцио, — юного волшебника до костей пробрала агония. Глаза заслезились, он согнулся пополам, скручиваясь от боли и пытаясь не издать и звука, почти рвя зубами губы, чтобы показать, что он все выдержит. Но Том Реддл был всего лишь ребенком. Профессор продолжал усиливать свою магию, сопровождая это речью: — Нравится, гадкое ничтожество? Нет? А мне да. Смотреть, как ты корчишься в муках. Ну, закричи. Тебя все-равно никто не услышит. Хочешь светлое будущее? Твое место на помойке, уродец. Ничего ты не добьешься. Власть всегда будет в руках тех, кто сильнее. А если ты кому-нибудь расскажешь о произошедшем, я вдавлю тебя в грязь. Ты меня слышишь? Никто тебе не поможет, ты никому не нужен. Вернешься в свой отсталый маггловский мир и тебя там уничтожат, а от магии у тебя останутся лишь воспоминания, — на этих словах Том словно испытал предел боли. Он не выдержал, закричал. Предательские слёзы скатывались по виску на пол, заставляя ненависть Тома достигать своего пика отчаяния. Он не понимал, за что с самого детства судьба ему преподносила одни трудности и терзания. Чем он это заслужил? Том кричал до боли в горле, он начал откашливаться кровью, и, казалось, из глаз и ушей вот-вот польется кровь. Все мутнело. С самого детства над ним смеялись и не принимали, с младенчества он уже столкнулся с предательством со стороны родителей, бросивших его под двери убогого приюта, а потом уход Томазин. Не было никого, кто мог его понять. Понять и поддержать? А что такое поддержка? Мальчик не имел понятия. Ему было невыносимо, до такой степени, что силы и сознание начали его покидать. А Лерон продолжал наслаждаться зрелищем. — Профессор, пожалуйста, перестаньте, — прохрипел Том. Прошло еще несколько секунд, отразившихся в сознании Реддла минутами, и мужчина остановился. Правда, мальчик этого особо не почувствовал, боль все еще пульсировала по всему его телу. — Ну что, сукин сын, усвоил урок? А теперь уходи. Надеюсь, ты запомнил мои слова, — глаза мужчины сверкнули опасным и садистским огнём, он подошел к сироте и с силой пнул его в бок ногой, как мячик. Том ничего не мог вымолвить, лишь сдавленно прохрипел. С огромным трудом встав с пола, он, шатаясь из стороны в сторону, вышел из кабинета. Профессор с изощренным удовольствием вспомнил страдания ученика и почувствовал, как внизу живота нарастает напряжение. Его руки потянулись к паху. Он так собой горд. Проучил мерзкую грязнокровную крысу, что пробралась в его факультет. Том Реддл этой ночью не вернулся в гостиную Слизерина. Мальчик прямиком направился в уборную, где его все время рвало, даже когда было нечем. Каждым своим органом он все еще ощущал острую боль. В районе ребер образовалась огромная гематома. Он чувствовал себя грязной крысой. Он был зол, ему было страшно. В памяти всплывали те ужасы, что сотворил тот мерзкий и лицемерный старикашка. Том возненавидел весь этот мир и всех его жителей. Тьма рвалась наружу. Он хорошо запомнил заклятие «круцио». Вырезал у себя на сердце жирным, обожжённым от боли курсивом. — Профессор Леорон? — Альбус Дамблдор вошёл в свой кабинет, задержавшись у профессора МакГонагалл. Наступив на что-то липкое, мужчина опустил взгляд под ноги, едва взмахнул палочкой, заставляя кровь исчезнуть. — Профессор, я не ограничиваю ваши способы воспитания, но можно за собой убирать? — Конечно, профессор, — мерзкий оскал обрамил челюсть Амадея. — Тот мальчишка получил своё. — И кто он? — без интереса спросил Дамблдор, кормя Феникса. Просто, чтобы иметь ввиду. — Том Реддл, — сложенные руки игриво загнали пальцами, вспоминая вкус крови мальчишки. — Хорошо, — безэмоционально ответил Альбус. Ему не до мальчишки. Гриндевальд волнует его куда больше, чем какой-то мальчик, не знающий манер.

𓆗𓆗𓆗

— Круцио. В спину Ковентины вонзился луч магии. Боль поглотила ее с головой. Упав на колени, она взвыла, и в ответ услышала смешки юношей. Она знала, кто это был. Студенты шестого курса, постоянно насмехающиеся над ней. Они почему-то не верили, что к концу второго курса Венти смогла перебраться на факультет Эрстер и с большим рвением и успехом обучаться осложненной программе. Она выделялась, но им было невдомек, что все ее старания были в первую очередь для того, что бы заслужить уважения родителей, а не стать «выскочкой». Чувство высокой конкуренции не обходило никого, и видеть соперника в маленькой девчонке было для кого-то унизительно. В этот весенний вечер Ковентина решила выйти прогуляться по ближайшим окрестностям Дурмстранга. Здесь было завораживающе красиво и очень холодно. Даже в мае в этих горных местах шел снег, пусть и в меньшем количестве. От пробирающегося мороза спасала теплая школьная форма. Она была удобной для занятий, особенно дуэлью: темные брюки с подкладкой, коричневая рубашка с высоким воротом и тяжелая меховая мантия. Здесь так одевались все. Ковентина неспешно шла вблизи стен школы, составляла планы наперед, и никак не ожидала подвоха. Думала, все будет спокойно. Увы, покой ей только снился. Дойдя до той стены, на которой был вырезан знак Даров Смерти, девочка с любопытством разглядывала его. Она часто сюда приходила для этого. Поговаривали, что его выжег магией ученик, которого исключили за опасные эксперименты. Почему-то именно в этом месте символ старой сказки Барда Бидля казался особенно величественным. Хотелось верить в эту легенду. Особенно в такие тяжелые времена. В мире шли две войны, тяжелые и уносящие жизни. В мире магглов шла Вторая Мировая война. Тина боялась за родителей, боялась за бабушку, живущую в Советском союзе, ведь именно туда сейчас шли основные войска фашистской Германии. В мире магов во всю распространял свое влияние Геллерт Грин-де-Вальд. Девочка не вдавалась в подробности, изредка читала газетные статьи и узнавала информацию из писем бабушки, отца и Лучано. Сняв с руки кожаную перчатку, Венти потянулась пальцами к холодной стене, но, не успев дотронуться, упала на колени от пронзающей боли. Ее окружили три высоких парня, если Ковентина не ошибалась, они были румынами. Они о чем-то переговорили на своем языке. Слова юная волшебница не слышала из-за вакуума, который образовался в ее ушах, но боль слегка утихла. Тот, кто колдовал, перестал направлять на нее палочку. — Таким, как ты, здесь не место. Лучше иди учись домострою и как ублажать мужа, — грубо сказал румын и сел около Ковентины на корточки. Он взял ее за мягкие щеки и посмотрел в ее темно-голубые, почти синие глаза. — Почему ты такая выскочка? Тебе сколько? Двенадцать? Отвечай, когда спрашивают. — Да, — шепнула Венти, не понимая, что от нее хотят. — Так что ты такая выскочка? Скажи-ка мне на милость. — А что ты, такой громила, угрожаешь маленькой девочке? — услышала знакомый голос девочка и сразу поняла, кто это был. — Ты настолько увлекся истязанием того, кто слабее, что не заметил, как я наложил на твоих дружков заклятие «остолбеней». Посмотри, какие у них глупые улыбочки, им видимо тоже доставляло удовольствие смотреть на то, как ты показываешь свое превосходство. Парень мигом вскочил на ноги и с удивлением посмотрел на, как оказалось, второкурсника. Антонин Долохов был хитрее всех вместе взятых в Дурмстранге, всегда находил, как выйти из бедственного положения, и потому тоже с большим успехом перешел на элитный факультет. Но в любом случае, каким бы он ни был, сравнивая силы шестикурсника и щуплого второкурсника, становилось понятно, что бой был бы неравным. Это было ясно и румыну, который высокомерно оскалился, направляя на него волшебную палочку, но, прежде чем он успел что-то предпринять, его тело свалилось на припорошенную снегом землю. — Петрификус тоталус! — воскликнула Ковентина, становясь на ноги позади обидчика. Антонин довольно улыбнулся и похлопал в ладоши, в мыслях то он попрощался с неискалеченным телом и даже успел пожалеть, что пришел на выручку к однокурснице. Но девочка была молодец, быстро сориентировалась. Это можно было считать отвлекающим маневром Долохова. — Я уж и не думал, что ты осмелишься, — признался мальчик, протягивая ей свою ладонь для рукопожатия в знак уважения. — Я не трусиха. Просто растерялась, — сказала Венти, отвечая на рукопожатие. — На мне испытали непростительное. Это было неожиданно и исподтишка. — Пора бы привыкнуть, что у многих, увы, здесь это в порядке вещей, хотя философия Дурмстранга учит благородству и уважению к брату и товарищу, — пожал плечами Антонин и развернулся в обратную сторону к входу школы. Ковентина поспешила за ним. Они мало общались, но волшебница в любом случае была благодарна ее спасителю от рук шестикурсников. — А тебе необходимо усерднее заниматься заклинаниями и развивать свою хитрость. — Увы, но я даже при огромном желании не дала бы им должный отпор. Сравнил силы шестикурсника, во всю использующего темные силы, и меня, только учащуюся ведению боя. Здесь бы ничего не помогло, — тяжело вздохнула Ковентина и пригладила свои растрепавшиеся волосы. Однако этот жизненный урок точно не прошел даром. Теперь она будет внимательнее и усерднее. Ей, правда, меньше всего хотелось верить в то, что в мире намного больше таких людей, как те румыны, чем, например, таких как Лучано Гатти. При мысли о нем девочку накрыла глубокая тоска. Почему-то ее учитель отдалялся от нее, стал реже писать письма, пропадал то в Северной Америке, то во Франции, то еще где-то и никогда не рассказывал, что же у него произошло. Конечно, Ковентина понимала, что она еще мала и не все ей дозволено знать, но хотя бы частично да что-нибудь объяснить можно было бы. Отец и мать чаще, если писали, то о достижениях Валентина. С этим Венти смогла смириться, но все еще хранила в себе обиду. Альфард сблизился с учениками Хогвартса, но неизменно каждую неделю присылал ей письмо, а она ему в ответ. Он рассказывал, что у него все замечательно, постепенно он развивался в полетах на метле и квиддиче, находил хороших знакомых, одним из которых стал некий Том Реддл. По описанию это был очень серьезного вида мальчик. По неведомой причине именно его имя врезалось в память Ковентине, иногда вызывая неприятную и ноющую головную боль.