Толстая тетрадь

Две недели. Ровно столько осталось до премьеры «Толстой тетради». И ровно столько же Антон провел на эмоциональных качелях, которые на полной скорости заносили его из крайности в крайность. Один день он проводил дома, полный уверенности в правильности своего выбора и готовности к премьере, а на следующий выходил в мир, и тот снова выбивал у него землю из под ног. Пару раз он натыкался на улицах на афиши спектакля, с красовавшейся на них фамилией Шастун, и от волнения хотелось блевать в сугроб в ближайшей подворотне. И так снова и снова. Один день он проводил у мамы, встречался с друзьями и вел нормальную, адекватную жизнь, вполне подходящую для прежнего Шастуна. На другой просыпался в пять утра от нестерпимого желания открыть покрытую пылью переписку с Арсением и написать ему... Что? Вот именно — что? Здорово, Арс, как дела, ты мне нужен, приезжай. Обними меня и не отпускай, бесчувственный мудачина. Твои глаза лазурно-синие, с сапфировыми крапинками, я помню. С тебя презервативы. Всего доброго, Антон. Праздники пролетели незаметно, в компании матери, а также трех пачек сигарет и нескольких литров пива. Помимо вышеперечисленного, к списку его зависимостей и вредных привычек медленно, но верно добавился Арсений. Но просыпаясь ни свет ни заря и скрежеща зубами от непрошеных картинок в голове, Шаст упорно переводил будильник и ложился спать дальше. Здравый рассудок способен превзойти все, даже эту пытку. В тот-то день он попрощался смято, вылетел из квартиры, на ходу вбивая адрес в приложении для вызова такси — чего уже давно не позволял себе в целях экономии. Неприятный разговор по телефону состоялся в тот же день. Арс не стал отпираться и искренне не понимал причину его возмущения. — Да, Антон, заплатил, потому что желаю твоей маме добра. И еще желаю чуть больше твоего свободного времени для себя лично. Для меня это сумма небольшая, а для тебя — передышка. Зачем все усложнять, мы же взрослые люди. Я, по крайней мере. И я тебя не пойму. Я что-то сделал не так? Или дело не в деньгах? Ты попробовал и понял, что не твое? Или наоборот, так понравилось, что ты испугался? Антон вздрогнул, на автомате сжал и разжал кулаки. Где не надо, там Попов умеет быть проницательным. — Не тебе указывать мне, что мне делать со свободным временем. Мое время — это не товар на полке гребаного магазина! Мне показалось, что из нас... выйдет что-то, — голос дрогнул, не смея произнести заветное «пара». — Но именно что показалось. Жизнь вне твоей постели тоже существует, Арс. Моя жизнь, без мишуры, бесконечных тусовок и баб. Какая есть. И в этой жизни, между прочим, до спектакля остались считанные дни. — Я-то помню, а хватит ли тебя, Тош? — Антон услышал насмешку на другом конце линии. — Не перенервничай, ты слишком напряженный. Приезжай ко мне. На утро и не вспомнишь о том, что жизнь вне моей постели существует. — Все, Попов, проехали. Извини, но ты только членом своим загребущим думать и умеешь, — выпалил Антон то, что было на уме уже давно, но все равно не смог скрыть горечь в голосе. — Не надо было прыгать к тебе в койку. Поэтому давай ты побудешь джентльменом, и мы просто забудем о том, что было. — Шастун, умолкни сейчас же, — в трубку зарычали. — Я вытряхну из тебя всю эту дурь, понял? Вытряхну и добьюсь тебя. — Оставь меня в покое. Меня уже отпустило, глядишь, и тебя отпустит. Последнюю фразу Шаст произнес, чуть не умоляя и чувствуя очередной позорный порыв сорваться с места, вскочить в такси и мчаться к нему. Вместо этого он просто втиснул клавишу «разъединиться», но все равно успел услышать: «Меня никогда не отпустит». Потом они мельком виделись еще раз, хотя Шаст делал все возможное, чтобы избегать встречи до премьеры. Не его вина, если Арсению приспичило явиться в театр в разгар новогодних отпусков, тогда же, когда самому Антону нужно было срочно подписать кое-какие бумаги в бухгалтерии. Он его сперва и не заметил: в ушах бомбит яростный рэп, обзор закрывает надвинутый на самые глаза капюшон пуховика. А когда заметил, то чуть не заскулил от... ревности? Арс — само очарование в ненужных ему очках и распахнутой дизайнерский куртке — стоял недалеко от замерзшего фонтана у входа в компании нескольких ребят, в том числе Паши, Оксаны, и еще пары незнакомых девушек. Они весело болтают; Арсений по своей привычке слегка дотрагивается для них при разговоре, улыбается, что-то шепчет им на ушко, от чего актрисы заливаются смехом. Флиртуют. На проходящего мимо парня никто из компании даже не обратил внимания, и тот невольно почувствовал себя задетым. Нет, ему, Антону, может, и должно быть глубоко похуй на то, где и с кем ошивается Попов и о чем они там шушукаются. Но ведь всего пару дней назад он лично услышал от него то тихое «меня не отпустит»! Пока мозг не успел сообразить, что к чему, ноги сами понесли в их сторону. Завидев приближающуюся двухметровую фигуру, закутанную в пуховик, ребята, как один, замолкли. Пашка отвернулся, а девушки дружно уставились так, как будто их застали с поличным. Одна блондинка в шубке еще хихикала, другая поднесла ладонь ко рту. — Так быстро отпустило? — выпалил Шаст, смотря только на Арса. Он сам не узнавал себя и не понимал, что делает. Публичные разборки всегда казались ему чем-то мерзким, пошлым. И вот, пожалуйста, моралист хренов. Стоит нос к носу со своим бывшим любовником, и крик так и рвется из горла вместе с тысячью упреков. — Какие-то проблемы? — промурлыкал мужчина тем самым фирменным бархатным голоском. — Готовь рожу, Попов. На спектакле жалеть не буду. И ушел, как дурак, смешно размахивая длиннющими руками, игнорируя наличие протоптанной дорожки, и утопая по колено в снегу. *** Утром дня премьеры Антон желал только одного: маховика времени, как в Гарри Поттере, чтобы просто переместиться в конец дня и узнать, чем же в итоге все закончилось. Ожидание было хуже всего; cтрах провала не давал вдохнуть полной грудью. Нехорошее предчувствие было настолько сильно, что Шасту пришлось встать перед зеркалом, посмотреть себе в глаза и буквально выдавливать из себя эту подавленность. На сцене не могло быть места зажимам. Ничто (и особенно никто) не должно помешать ему порадовать зрителя своим мастерством. И ничто не помешало. Уже отыграв половину спектакля, он позволил себе чуть более долгий взгляд в зрительный зал. Он четко видел лица людей, на которых были написаны боль, радость, надежда, любопытство, любовь, страх. Его собственные эмоции, перемолотые и перерожденные в персонажа этой истории. Шоковая терапия была запущена, зритель шагнул в созданное им пространство. Он держал этот зал. Это был успех. В конце-концов Арс был прав: только искусство имеет значение. Осознав эту простую истину примерно к началу антракта, недавний зеленый выпускник театрального института Шастун уже не мог сердиться на Арсения, как раньше. Все начинало выглядеть в другом свете. Даже те несколько ударов по лицу, что ему пришлось нанести мужчине на тридцатой минуте спектакля, вместо мстительного удовольствия принесли скорее удовлетворение собственной актерской игрой. Объявили антракт. — Антон, супер, все идет, как надо! — горячо зашептал режиссер за кулисами, потея и размахивая руками. Антон его прекрасно понимал: еще бы, такое облегчение, ведь всего месяц назад ведущий актер был в состоянии глубокой заморозки. Гримеры тут же утащили его в свой угол, где уже усиленно махали кистями над лицом Арсения, на котором ярко выделялась ссадина в пол-скулы. Жаль портить красивое лицо, но так было нужно. Итак, последняя сцена. История близнецов подходит к концу. Вместе они прошли тюрьму, бойню, они воровали и убивали. Последним, самым сложным испытанием для мальчиков становится разлука. Они научились жить без матери, без бабушки, без отца, и, наконец, им придется научиться жить друг без друга. Эксперимент над душой и телом заканчивается болезненным расставанием. Арсений (в роли Лукаса) уходит из родного дома, переходит границу по трупу отца, который подорвался на мине, а Антон-Клаус остается в доме бабушки, перечитывая их дневник, «Толстую тетрадь». Последние, завершающие слова за Арсением: — Взяв полотняный мешок, ступая по следам, потом по неподвижному телу нашего Отца, один из нас уходит за границу. Другой возвращается в Бабушкин дом. Конец. От грома аплодисментов, прокатывающегося по небольшому залу, закладывает уши. У Антона еще никогда не было таких оваций! Ни одно из самых смешных его выступлений в роли комика не вызывало такой бурной и искренней реакции. Кто-то все еще приходил в себя, утирая слезы. Кто-то подскочил с кресел, хлопая и выкрикивая «Браво!». Кланяясь зрителям в свою очередь, с Арсением с правой стороны и Елизаветой Васильевной с левой, Антон чувствовал, что еще никогда, ни разу, не ощущал себя настолько счастливым. Но он снова ошибался. Внезапно Антон почувствовал, как теплая ладонь Арсения высвобождается из его руки, и через секунду по правую сторону от него актер начал говорить. — Друзья, спасибо за ваше тепло и поддержку! Я и мои коллеги были безмерно счастливы рассказать вам эту историю. Я хотел бы попросить еще буквально минутку вашего внимания, перед тем, как мы все разойдемся по домам. Шаст слегка растерялся, и не только он. Насколько он помнил, дальше по тексту был конец и занавес. Зал же был весь внимание. Арс как ни в чем не бывало продолжал: — Меня зовут Арсений, и я играл роль Лукаса. Еще раз спасибо, что пришли на наш спектакль. Ваши лица и эмоции делают эту историю живой и правдивой. Но сегодня... я бы хотел сделать живой еще одну историю. Свою собственную. Можете называть это небольшим перформансом. И если он вам не понравится, можете смело закидать меня помидорами, идет? Все засмеялись, заглотив наживку, а Антон уже откровенно недоумевал. Черт, да что он творит?! Мотнув головой вправо, за занавес, он поймал паникующий взгляд Стаса. Судя по всему, режиссер тоже был не в курсе о «перформансе». По его беззвучно открывавшимся губам Антон прочел отчаянное «уберите его оттуда». — Что ты делаешь? — обескураженно, Арсу. — Раз другого способа поговорить с тобой нет... Придется тебе слушать при всех. Быстро отмерив пару шагов на сцене, Арс подхватил близстоящий стул, поставил его около младшего коллеги, глазами указывая, мол, садись. Краска сбежала с лица Шаста, и он послушно сел. Какая бы больная мысль не родилась в голове Арсения, процесс уже запущен и его не остановить. Эмоции от их совместного выступления были... не передать словами. Как волшебство, они были сродни полету... И если Арс решил продлить его, пусть будет так. Именно поэтому он сел, не задавая лишних вопросов и не отводя взгляда от лица коллеги, которое горело каким-то неподдельным, детским восторгом. — А это, дамы и господа, наш любимый актер, Антон Шастун, — Арсений вышел чуть вперед, опять обращаясь к публике напрямую. — Впечатлил вас? Снова горячие аплодисменты и крики одобрения, уже в сторону Антона. Приятно аж до дрожи, но... блядь, что ты делаешь, Арс? Это какая-то изощренная месть за отказ? И ради этого ты готов рискнуть репутацией театра? На нас смотрит добрая сотня людей. Надеюсь, ты хорошо подумал... — Да-да, знаю, нам он тоже очень нравится. Молодой, талантливый, красивый, — в зале присвистнули в знак согласия. — Мало кто знает, но, возможно, Антон работал тяжелее всех, чтобы оказаться сегодня на этой сцене. Для кого-то этот путь был как приятная прогулка, а для него — как бег в гору с тяжелой ношей на плечах. Поэтому мои коллеги и особенно я хотим поблагодарить его отдельно. Нет! Стой! Только не это! — хотел выкрикнуть прежний Антон, но новый только покрепче вцепился в стул под собой и испытующе наблюдал за Арсом. Но тот просто продолжал стоять к публике лицом, и в наступивший тишине раздался голос... Оксаны. Актриса — еще один триумфатор сегодняшнего вечера — выступила вперед. В ее руках откуда-то появилась высокая алая роза. — Он немного как сказочный герой из Зазеркалья​, откуда все кажется не тем, чем является на самом деле, — произнесла она, смотря попеременно то в зал, то Антону прямо в глаза. — Розы не белые, а красные, и перекрасить их не получится, как ни старайся. И протянула ему цветок. Не успел парень сжать в руке колючий стебель, как новый голос донесся до него из зала. Громкий и звонкий, совсем непохожий на хрипловатый оксанин. — Но ты все равно путаешь цвета и принимаешь восхищение за зависть. Надеюсь, теперь ты понял, как сильно ошибался. Все головы повернулись к произнесшей эти слова девушке. Антон с удивлением узнал в ней ту самую блондинку из компании Арса, к которой он приревновал пару дней назад. Не давая ему опомниться, девушка вбежала на сцену. Шаста обдало ароматом ее сладких духов, когда знакомая незнакомка наклонилась над его ухом, прошептала «спасибо» и вернулась на место. А в его руке оказался другой цветок. — Дружище, ты сияешь,​ но хочешь спрятать это сияние от других. Черт, я так рад, что у тебя ничего не получилось. Спасибо и поздравляю. Еще один голос, но уже не из зала. Это вышел из-за кулис Пашка — старший коллега, шутник, рубаха-парень, сейчас он звучал как никогда серьезно. Третий цветок. В глазах чуть защипало, но он пока держался. — Ты притягиваешь, как магнит, но никого не подпускаешь близко. Подпусти нас, пожалуйста. Мы просто хотим сказать: спасибо, Антон. Это было чудесное выступление. Браво. Четвертая роза была от Юли. Обе руки — и дарящая, и принимающая — слегка подрагивали. Теперь в глазах щипало уже не на шутку. А ведь он столько раз отказывал этим ребятам, ссылаясь на вымышленные дела... Отчего-то считал время, проведенное с ними, пустой тратой времени. Какой идиот. — Классик писал: бедна любовь, если ее можно измерить. Я предупреждаю: даже не пытайся мерить мою, Шаст, — это родной, самый-самый близкий друг Димка вышел к ним из-за кулис на сцену! Вот это сюрприз! Лица не видно из-за огромного букета красных роз, но по голосу слышно, как он довольно и хитро улыбается. — Поздравляю, Антоха. Прекрасное выступление. Цветы опустились ему на колени, воздух наполнил нежный аромат, а в глазах все окончательно поплыло из-за скопившейся влаги. Ребята, оно того не стоило... Он того не стоил. Зал был заметно на подъеме, кто-то повскакивал со своих мест, но тишину не нарушал почти никто. Коллеги по сцене окружили Антона плотным кольцом, на их лицах светились искренние улыбки. В их кругу не хватало только одного. — И этот классик был тысячу раз прав, друзья, — тот, чьих слов Антон так ждал, наконец повернулся и посмотрел ему прямо в глаза, серьезно и открыто. Свет прожекторов падал прямо на его стройную фигуру, одетую во все белое, формируя святящийся ореол вокруг и затемняя все остальное. Или же свет тут был вовсе ни при чем? — Запомни раз и навсегда. Я отдам тебе все и никогда ничего не попрошу взамен, потому что я люблю тебя. Махровые лепестки чуть подрагивали, когда Антон принимал из рук Арсения одинокую кроваво-красную розу; их пальцы на секунду соприкоснулись, и тело до самых краев заполнило ощущение беспричинного, безграничного счастья, о которым хотелось громко кричать на весь свет. И, когда внутри уже места не осталось, это тепло переплавилось в серебристые слезы. Конечно же, проклятые прожекторы никто и не думал выключать. Они продолжали высветлять на весь зал широко распахнутые зеленые глаза и капли, что медленно стекали по щекам и падали на колени, прямо на шикарный букет. Наверное, это было даже красиво. Наверное, еще ему должно быть стыдно — ведь парни не плачут — но сейчас он и не думал убегать. Просто очень хотелось сказать Арсу, что его перформанс удался. *** Впоследствии слез пришлось пролить еще немало. В феврале Алиса умерла. Конечно, ее смерть нельзя было назвать неожиданностью, но все равно подготовится к такому было невозможно. Решение переехать к Арсению могло выглядеть эгоистичным и неразумным со стороны, но для Антона оно оказалось спасительным. В их с мамой старой квартире он не мог пройти и метра без ощущения неподъемной тяжести от утраты. На новом же месте окружающие его предметы мебели и обихода не давили, а скорее позволяли спокойнее переварить свое горе. Теперь, после утраты, когда будущее выглядело туманно, переезд стал для Антона своего рода якорем, за который можно ухватиться и переждать шторм. А затем плыть дальше. И в этом будущем его уже ждал Арсений. Арс в этот период показал себя с самой лучшей стороны: взял на себя все хлопоты, связанные с похоронами, переживал вместе с Антоном, успокаивал, когда парень просыпался в поту от очередного кошмара. Пусть их отношения начались не в самый подходящий момент, но одно Антон знал точно: теперь его, как и Арса, уже никогда не отпустит. Самому Арсению тоже пришлось несладко, хоть и в меньшей степени. Стас и руководство театра были просто в ярости от того импровизированного признания на сцене, о котором их не поставили в известность. Арса вызывали на ковер к Матвиенко, и речь уже шла об увольнении, но все замяли, как только до них дошло, какой ошеломительный успех имела постановка. Судя по отзывам, арсов незатейливый перформанс нашел живой отклик у как у зрителей, так и у критиков, не говоря уже об основном действе. Талант в землю не зароешь, в конце-концов решило руководство, и оставило все, как есть. *** Вести дневник Антону посоветовал психолог, к которому Арсений практически привел его за руку. Психолог был какой-то мутный, и Антону не особо понравился, но идея записывать на лист бумаги свои мысли пришлась организованному Шастуну по вкусу. Его тетрадь пока еще не была «толстой», и было в ней еще одно существенное отличие от дневников Клауса и Лукаса. Его история не была сухим перечислением фактов; Антон больше не задвигал свои эмоции и переживания на нижнюю полку сознания, а постепенно открывался и своей разлинованной тетради, и жизни вообще. « Актер должен иметь хороший вкус к жизни и к правде. Артист должен понимать, как жизнь проявляется. Уметь смотреть не только в себя, а быть, как антенна, настроенным на то, как устроен мир. Замечать тончайшие детали, остро воспринимать жизнь. Не быть сухим, невосприимчивым, закрытым от людей и их проблем...» — Что пишешь, Тош? — Арсений подошел сзади к сидящему Антону и сплел руки на его груди. Это было обычное майское утро. Ну, может, оно было чуть солнечнее, чем вчера, и птицы в парке щебетали чуть громче. Ну а что вы хотите? Почти лето на дворе. Антон лениво щурился от согревающих макушку солнечных лучей и от тепла рук своего парня, которые едва ощутимо поглаживали его по груди. Надо признать, что им с Арсом все еще было чуть неловко. Но это «неловко» происходило скорее от милого смущения, чем от скованности. Их отношения все еще находились в стадии, когда вы узнаете друг друга: где-то на грани между новизной и семейственностью. Каждое прикосновение волновало, и от каждого домашнего «подката» Арса бедный Антон краснел, как в первый раз. Сам Попов считал такую реакцию забавной и очаровательной, отмечая про себя, что это хороший знак на пути к окончательному выздоровлению. Шаст быстро чмокнул ладонь Арсения, но не оторвался от своих записей. — Ничего. Записываю твои мысли об актерстве. Я многое пересмотрел и теперь, как видишь, согласен с тобой. Только вот думаю, что еще не скоро смогу сыграть в комедии. — А, ясно. Давай, Станиславский, идем завтракать. Я приготовил нам кофе и тосты. За завтраком он не переставал удивляться, почему обычный абрикосовый джем на поджаренном хлебе вдруг стал на вкус как мягкое съедобное солнце; внимательно слушал, о чем рассказывают птицы за окном и не мог налюбоваться тому, как красиво переливаются сапфировые искорки в глазах Арсения.