Толстая тетрадь

— Валите отсюда, чего встали! С дороги! — заорал Арс, разом слетая с катушек и проносясь в сторону костюмерной. Свидетели всей толпой замерли в предвкушении, даже не думая никуда валить и ожидая продолжения пикантной сцены. — Не слышали?! Другое развлечение себе поищите! Ворота осажденной крепости не открывались, изнутри не доносилось ни звука. Зеваки потолкались в коридоре еще с пару минут, но, поняв, что молодой коллега забаррикадировался надолго и всерьез, понемногу разошлись. По крайней мере, людям будет о чем посплетничать на ланче, невесело подумал Арсений. Молодец парень, теперь ты главный гей-инфоповод театрального сообщества. Перед глазами проплыл заголовок завтрашнего поста местного новостного портала: « Тут вам не Москва: звезда театра «Эксперимент» Арсений Попов уволен за домогательство на рабочем месте». Да ну их на хер, и сплетни, и портал. Есть вещи поважнее. Он вздохнул и еще раз осторожно постучал в дверь, стараясь придать голосу как можно больше мягкости. — Антон... все ушли. Тут только ты и я... Дай войти, пожалуйста. Брюнет ткнулся лбом в дверь, еще раз повторив одними губами любимое имя. Но ответа так и не получил, лишь едва уловимый звук чужого дыхания через стенку. Прислонившись к ней спиной, Арсений обессиленно сполз вниз, на холодный пол, и взъерошил пальцами волосы. Ну а чего удивляться? Захотелось «отношений» — получай. Самое обидное, что никакие отношения еще и не начались, а перед ним уже истерят и хлопают дверью под носом. — Тош. Все хорошо. Все в порядке. Я тут, и больше никого. Открой мне. Антош... милый, впусти. Милый. Он назвал его «милый». Теперь час придется отмывать ваниль с языка. И все равно ноль реакции. — Если надо, я буду сидеть тут хоть до ночи. Пока ты не выйдешь. Пока мы не поговорим, — уже чуть более твердым голосом. — Ты же понимаешь, что должен мне объяснение. Сколько уже можно играть в кошки-мышки? Тишина такая плотная, что хоть пальцами щупай. В молчании по обе стороны двери прошли гнетущие полчаса. Им обоим уже давно было пора вернуться на площадку. Пару раз в коридорчик заглядывали ассистенты режиссера, но сам Стас пока не появлялся. Ассистенты смотрели на скрючившуюся на полу фигуру актера с сочувствием; самые смелые подходили спросить, чем помочь. «Все супер. Я еще посижу. Мне нормально» — брюнет растягивал губы в притворной улыбке, а сам боролся с подступающим к горлу комом раздражения и обиды. Да, он сидел, будто посаженный на цепь, и еще посидит. Пусть ноги и спина задеревенели, задница скоро покроется льдом, а в голове царит первобытный хаос. Он же, прости господи, завяз в этом мальчишке по самые уши. Губы еще хранили вкус восхитительного поцелуя, поцелуя мечты от самого желанного человека на свете. А теперь этот засранец заставляет пасти себя на коленях под дверью! Легкое раздражение переходит в прилив настоящего гнева. Арсений, забыв про наставления психотерапевтов, забыв про самоконтроль, резко подскакивает и со всей дури пинает дверь. — Антон, сука ты подзаборная, открывай!!! Блядь!!! Принцесса в башне! Как ни странно, сработало. Ручка дергается, дверь открывается. Явившаяся на пороге «принцесса» выглядит немного не в себе: взгляд расфокусированный, поехавший. Белые шорты и рубашка, сшитые специально для спектакля, мятые и словно вывалянные в пыли. Наверное, Арсений и сам выглядел не лучше, потому что Антон вдруг нервно хихикнул, показав на его наряд, и выдал: — Костюмерша тебя убьет. — А я убью тебя за эти выкрутасы, — мужчина пытался восстановить дыхание после своей вспышки. — Какого хрена?! Знал бы, что ты любишь пожестче, с этого бы и начинал. Ты так и не ответил на мое сообщение. Я жду! Давай. Отвечай. — Ты ужасный человек, Арсений Попов, — грустно произнес Антон, словно констатацию всеми известного факта. — Это все какая-то вселенская подстава. Зачем ты за мной пошел? Зачем трогал? Зачем ответил? Я знаю, что ты хочешь заменить меня на роль, но чтобы совсем выкинуть из театра? Я... я.. не могу потерять работу и... — Ты серьезно, Шастун? — перебил Арс, не веря своим ушам и чуть не хватаясь за голову. — Ты точно психический! Какая роль? Какая, к черту, роль?! Давай уже говорить все, как есть, не маленькие. Вот, я, например, хочу тебя. И никого в жизни так сильно не хотел. Неужели это так сложно понять? А ты дал деру, как будто первый раз в жизни целовал парня. Антон откровенно покраснел от его слов. — Это и был первый раз, Арс. С тобой. Его собеседник внутренне ахнул. Он все время забывает, что между ним и Антоном почти десять лет разницы. И он еще не вышел из того возраста, когда все может быть «в первый раз». И что эта невинность на лице — настоящая, ее не затуманит ни сигаретный дым, ни алкоголь, ни груз забот на плечах. Осмелев, Арс вытянул руку и дотронулся до полыхающей румянцем щеки, лаская. — Антош. Все хорошо, правда. Это нормально, стесняться нечего. Просто скажи — да или нет? Антон помотал головой, но не убрал его руки от лица. — А я ответил. Ты песню Ланы вообше слышал? Я пел ее тебе. Подумал, может, ты поймешь... Я не мог набраться сил сказать прямо, потому что слишком боялся. — Чего? Меня? Антон, чуть помедлив, кивает и снова негромко протягивает строчки: I think we're like fire and water I think we're like the wind and sea You're burning up, I'm cooling down You're up, I'm down You're blind, I see Арс морщится, хотя пение партнера и ласкает слух. — Это? Это и есть твой ответ? Я не понимаю. — You never liked the way I said it If you don't get it, then forget it 'Cause I don't have to fucking explain it Антон закончил петь, и уголки его губ наконец поползли вверх. Его голубоглазый коллега, наоборот, в конец потерял направление их диалога. Это Шастун такой сложный или просто разница поколений дает о себе знать? Когда ему было двадцать, понравившиеся друг другу люди не пели друг другу песенки, как на уроке английского. Они просто искали свободную хату, а потом трахались ночами напролет, и дело с концом. Когда уже можно перейти к последнему блюду? — Не хочешь ничего объяснять? Забыть об этом? Это значит нет? Антох, ты не пожалеешь.. — Да ДА! Господи, блядь! Да и еще раз да. Не мучай меня! Отчаянно молящий голос парня срывается на высокие ноты, и Арс делает то, что собирался сделать еще с самого утра. А если быть честным, то с самого-самого начала. Переступив через порог, он жадно хватает любимое тело в охапку, забираясь руками под одежду, втягивая носом теплый, пьяный запах. И его личный хаос, гнев и вечно сжигающее его желанием первый раз уступают место покою. *** Конец репетиции Антон встретил в полнейшем смятении чувств. Тихое счастье, что он испытывал от лучистого взгляда голубых глаз, сменялось смущением от того же взгляда, откровенно оценивающего его фигуру. Арсений ждал окончания рабочего дня с предвкушением, а его младший коллега — с опаской, к которой примешивалось чувство, что он делает что-то запретное, неправильное. Виной тому их сослуживцы, да и сам Арс. Первые видели, как они уходят вместе. Димка видел (даже окликнул, но Антон не нашел в себе сил отозваться), Пашка, Оксана — все, кто еще не успел полюбоваться на них в коридоре и обсудить за обедом, смотрели, как Антон садился в модную дорогую машину Арса. Второй, получив зеленый свет, начал вести себя очень раскованно. Вдруг снова всплыли привычные барские манеры и такой до боли знакомый самодовольный тон. И, видимо, он решил в конец добить Антона банальным: — Ко мне или к тебе? Шаст начинал впадать в панику. Колени вдруг стали мягкими, вялыми и наотрез отказывались поддерживать длинные ноги в рабочем состоянии. Выскакивать из чужого авто, когда ты уже пристегнулся, более того, четко высказал свое «да», как минимум глупо. И все равно он чувствовал себя некомфортно, будто его склеили, как пьяную малолетку в клубе. Слева от него Арс — красивый, уверенный, взрослый мужчина. А вот он сам, на пассажирском сидении — тощее прокуренное нечто, вечно дерганое и подохреневающее от происходящего. — Я думал, ты живешь не один. — Периодически не один. Арсений выехал с парковки, и, не спрашивая, по-собственнически положил руку на антоново колено. Которое тут же предательски задрожало. Попов удивленно посмотрел на своего пассажира, но комментировать ничего не стал. — Зачем тебе это? Столько партнеров... — спросил Антон, безуспешно пытаясь совладать с собой и перестать думать о ладони, которая перебиралась с его колена к внутренней стороне бедра и обратно. — Что, так-таки и правду сказать? Или, может, лучше действие? — засмеялся брюнет. — Говори, как есть. Антон спрашивал не из пустого любопытства. На самом деле, мысли об этих самых многочисленных «партнерах» не давали ему покоя и раньше, во время их переписки. И тем более сейчас, когда он был под прямой угрозой оказаться одним из них. — Ну что ж... С каждым новым человеком тебе открываются новые грани. Наверное, все дело в эмоциональной памяти. Я пропускаю опыт и переживания сквозь себя, перемалываю и для каждой роли леплю нового персонажа из того, что получилось. Плюс, это стремление найти совершенство, дотянуться до него. Любовь к прекрасному. А у тебя разве не так? — Хочешь сказать, что засосал меня ради искусства? — Антон готов был разразиться паническим смехом, понимая в то же время, что дороги назад нет: они уже въезжали во двор закрытого жилого комплекса и парковали машину. Хоть Шаст и получил ответ на важный для него вопрос, хоть его и задели арсовы рассуждения о пути актера и месте других людей на этом пути, куда большее его волновало происходящее здесь и сейчас. Или он ничего не понимает в этой жизни, или через несколько минут его трахнут. И потом бессмысленно убеждать себя, что сам этого не хотел. Сглотнув, он смотрел, как Арсений изящным движением отряхивает снег со своей черной кожанки и прикладывает к подъездной двери ключ от домофона. Тот весело пищит и впускает их внутрь, в темноту подъезда. — Не все ли равно? — вот и весь ответ. И, конечно, Попов не из тех, кто будет держать руки при себе и ждать, пока за ними захлопнутся двери квартиры. Едва оказавшись в лифте, он без лишних слов вжимает младшего в стенки кабины, распахивает воротник его куртки и целует оголенную шею, оставляя на ней влажные следы. Губы поднимаются все выше, а руки все ниже, и Антон уже не может вспомнить, чего боялся всего минуту назад. Властные и умелые движения заставляют забыть об осторожности и страхе. Арсений коленом раздвигает его ноги, а языком — губы, и Антон, слабо застонав, отвечает. Отвечает, скорее подчиняясь. Но понемногу тает, как снежинки на его рукаве, и позволяет Арсу делать это снова и снова. *** Утро Антона началось с собственного громкого чиха — что-то мягкое и ворсистое тыкалось в его нос. Промогравшись спросонья, он обнаружил у себя на груди ярко-рыжего кота Арсения, который бесцеремонно обнюхивал его лицо. Сам Арс еще спал, так же нагло и бесцеремонно закинув на Антона свою ногу. Хотелось кофе и покурить. Шаст аккуратно отодвинул в сторону и сопротивляющееся животное, и ногу, и потихоньку проскользнул в ванную. В комнате обнаружилось ростовое зеркало. Антон, помедлив секунду, скинул боксеры и принялся разглядывать себя во весь свой немаленький рост. М-даа, Попов постарался. Оставил знаки своего присутствия везде, где только дотянулся, словно крича «моё!». Не то, чтобы у него был богатый опыт бурных ночей, но от нежных прикосновений девушек не остается таких засосов и синяков... А вот посмотреть на лицо Антон так и не решился. Бред, но он боялся, что встретится взглядом с другим человеком, не тем, кем он был вчера. После того, как с утренней рутиной было покончено, Шаст пошарился на чужой кухне, экипированной по последнему слову техники, смастерил себе кофе, прихватил из кармана куртки зажигалку и вышел на балкон. Там было так высоко, что голова закружилась от одного быстрого взгляда вниз. Шестнадцатый этаж – это вам не невнятный пятый, как у него. Панорамный вид на город. Обалдеть можно. Квартира, совсем как ее хозяин, подумал Шаст, затягиваясь. Дорогая, ладная и совсем не по тебе. И, короче, вот сейчас уже пора. Из чужой постели свалить можно, а от самого себя не свалишь. Плавали, знаем. Итак, вопрос. Понравилось? Да, определенно. Как могло не понравиться, когда он лет с пятнадцати втайне мечтал о ночи с таким, как Арс. С кем-то опытным, нежным, любящим, принимающим его вместе со всеми потрохами, закидонами и ростом под два метра. Проблемы начались, когда два месяца назад мечты приняли облик вполне конкретного человека. Его Арсения. Того, кто заводит до дрожи своим превосходством и так откровенно хочет его. В итоге он, конечно, получил, что хотел, но... Мечта обернулась в реальность слишком быстро. Слишком. Он фантазировал о нем, видел о нем сны, пел песни, а тут... Черт, да они едва перекинулись парой слов наедине! Переписка не в счет. По сути, он очень слабо представляет себе, кто такой настоящий Арсений, а не тот, что из его мечты. Настоящий Арс вполне мог в любую минуту выставить его за дверь. Дело уже сделано: он доверил ему свое тело, как доверили до этого многие другие. Но душу, увы, пока доверить не мог. Но с душой можно и подождать. Даже при таком раскладе его черно-белая жизнь начала играть новыми красками. Дела в театре пошли в гору: он наконец-то прочувствовал своего персонажа и нашел контакт с партнерами по сцене. У него – если называть вещи своими именами – появился охуительно привлекательный любовник. И, что самое главное, чувство вины по отношению к матери терзало все меньше. Подмерзнув на балконе, Антон вернулся в квартиру и решил, вопреки стереотипам, дождаться, когда проснется Арс. Покормил требовательно мяукающего кота, приготовил завтрак из омлета, напевая себе под нос и мыслями блуждая около спальни и ее горячего хозяина. Просидев в режиме ожидания еще с полчаса, Шаст снова вспомнил о маме. Точнее о том, что сейчас самое время внести оплату за следующий месяц пребывания в клинике. Он посмотрел на их аккаунт на сайте клиники (да, там все современно, даже приложение есть), увидел ошибку, перезагрузил сайт снова. Снова ошибка. Перезапустил телефон, но экран все так же упорно отображал сообщение: «Извините, оплату внести невозможно. Оплата была внесена до 30.06.». Ничего не понимая, Шаст набрал клинику. В клинике его уверили, что ошибки нет: счета оплачены на полгода (!) вперед. Кем, говорить отказались. Анонимный, мать его, источник. А ведь все близкие Антона, а это три-четыре человека, знали, что денег для матери он не принимал из принципа. Из этих трех-четырех всерьез настаивал только один. Ему-то Шаст и решил позвонить, трясясь от праведного гнева. Пара гудков, и на той стороне послышалось веселое «Але!». — Але, Димас, ты не охуел? — Антоха! — еще задорнее в ответ. — Тебя хочу спросить о том же! Я, блин, тебе уже раз пять звонил. — Я же тебе пять тыщ раз говорил — не надо денег, я сам разберусь! Какого хрена ты это сделал, лгун очкастый?! — Тох, але, Тох? Что случилось? Что сделал? — Позов на том конце явно подрастерялся. — Не надо было переводить деньги, — медленно, чуть не по слогам, объяснил Антон туповатому другу. — Ситуация под контролем, ясно тебе? Я уже зарабатываю. И завтра же постараюсь тебе все вернуть, ну, или на следующей неделе... — Да Шаст, блин! Спусти паруса, — прикрикнул на него Дима. — Ничего я никуда не переводил. Никаких денег. Я же помню, что ты просил. А что, кто-то сделал перевод? И что, скажи ради бога, у тебя там с Арсом?! Я беспоко... Антон запнулся на полуслове, которое уже хотело вырваться изо рта, и автоматически разъединился. Димас в открытую пиздеть не умеет — он его знает как облупленного. Значит, не он. Ну, тогда остается один вариант. Парень на цыпочках прошел в спальню. Арсений — не только алчный кровосос, но самая настоящая сова, раз все еще спит в одиннадцать утра. Антон присел на краешек кровати, желая без помех рассмотреть лицо, в которое был так безоглядно влюблен. С трудом удержался, чтобы не отвести со лба упавшие темные пряди – вечно эта дурацкая челка заслоняет глаза. Титаническим усилием мысли остановил ладонь, которая уже почти пристроилась на белоснежной груди. Однако все же позволил себе маленькую слабость: тихо-тихо, так, чтобы даже воздух не колебался, дотронулся до уголка тонких, даже во сне улыбающихся губ. Смотри, трогай, пока есть возможность. Арсений, скорее всего, хотел как лучше — в его собственном понимании. И, похоже, вывалив на приглянувшегося ему человека мешок денег, действовал по давно испробованной схеме. Но он еще не знал, кто такой Антон. Или просто не до конца представлял себе, как высоко тот ставил уважение к личным границам и насколько сильно чтил собственные принципы. Сам Шастун, имея на руках доказательства, наконец нашел наиболее подходящее слово, чтобы описать свои смешанные ощущения от прошлой ночи. Попов может сколько угодно называть его психическим, но теперь-то ему понятно, что это было. Он просто почувствовал себя использованным.