В княжеских палатах

      Сергей в последнее время страдает от бессонницы. Его что-то тревожит, что-то очень значимое для него. Слуги наблюдают за господином: за тем, как он посреди ночи идёт за стаканом воды, бродит по коридорам как можно тише, чтобы никого не разбудить, что-то шепчет. Дворецкий даже слышал, как князь плачет, жалобно произносит какое-то имя. Вскоре слуги стали подмечать, что Трубецкой стал таким после смерти его частого гостя, поэта Рылеева Кондратия Фёдоровича.

Показания дворецкого семьи Трубецких Федота Ивановича Н.

      «Тот день я хорошо помню, – начал свой рассказ старый дворецкий. – День был пасмурный. Дождь лил и лил. Кондратий Фёдорович вбежал промокший, вплоть до нитки. Князь, помнится, отругал его за отсутствие зонтика. Уловил я тогда его фразу: «Мог бы и дома посидеть, Кондрашенька. Видишь, я сам в домашнем, думал, что ты не поедешь». Ну, дай Бог, Кондратия Фёдоровича мы обогрели, чаем горячим напоили да сухую одежду вручили (князь сам приказал). К Сергею Петровичу права заходить мы не имеем, но вечером сего же дня, когда я прошёл мимо кабинета господина, слыхана была ругань, звуки пощёчин. Я сначала испугался, думал: «Не убили б друг друга». Хотел я уже зайти, но не стал: побоялся за свою жизнь тоже.       На следующий день, как обычно встав до зари, я украдкой заметил господина Рылеева, что направлялся к выходу из усадьбы. Почуял я неладное: подошёл к нему, остановил, заговорил: «Кондратий Фёдорович, куда так рано?». Он повернулся ко мне. Щека его была красна, как наливное яблоко. Легко-легко на нежной коже вырисовывались контуры, скорее всего, ладони, мужской. Я не успел раскрыть рот, так господин Рылеев, нездорово улыбнувшись, отчеканил: «Да будет проклят Трубецкой», – и выбежал прочь.       Оставшийся день мне было неспокойно, особенно при виде Сергея Петровича. Он часто спотыкался на ровном месте, волком рычал на прачку, экономку (князь с любой дамой обходился ласково), речь его была сбитой, слова путались. Не могу ничего утверждать, господин следователь, но, по-моему, это была ссора, причём серьёзная.       Спустя неделю, может чуть больше, господину Трубецкому пришло письмо. Тут бес попутал, и я открыл конверт да прочитал про себя. В нём сообщалось о кончине господина Рылеева, что вызвало у меня неподдельный шок, ибо «как же так? Неужто убился, так ещё и насмерть?». Ввиду тёмных раздумий я не заметил, как князь подкрался ко мне. «Извольте спросить, что за бумага?» – поинтересовался, указывая на письмо в моей руке. С опаской мне пришлось протянуть сие зловещее написание. Мне недолго пришлось ждать, чтобы увидеть, как князь медленно бледнеет, а блеск в глазах угасает. Сорвав с моей руки конверт, он быстрым шагом направился наверх. Мне ничего не оставалось делать, кроме как проводить его сожалеющим взглядом: дорог ему был этот человек, а потерять дорогого человека такое горе, особенно для такого, как Сергей Петрович.       Я, господин следователь, его подростком видел, знаю его лучше, чем себя самого, наверное, и я не ошибся о подозрениях о том, что он не переживёт этой смерти, и, скорее всего, даже довёл Кондратия (поверьте, Сергей способен и на большее).       Вследствие сообщили, что господин Рылеев захворал после того, как вернулся в родную усадьбу. Как писал садовник этой семьи, с которым я по молодости был знаком: «Лихорадил долго, бывало, что воздуха ему не хватало, спал очень беспокойно. По ночам бродил, сочинял снова свои стишки и срывался, когда строки не гармонировали. Последние два дня уже совсем перестал ставать, много плакал и просил оставить его». Такие дела, сударь. Я бы помог своему господину, если бы он позволил мне это сделать, но, увы, этого не случится. Княжеская гордость не дремлет даже в столь трагичные моменты».