Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Все хотят слушать мои песни? Вперёд, назад, Туда и обратно. Все подпевают хором. Platz Eins

Тильда пригладила зачесанные назад светлые волосы и украдкой взглянула на себя в зеркало. Не то что бы женщина не могла привыкнуть к новому цвету волос — скорее, склонялась к мысли, что собственное отражение пугает её. Да и вообще, сегодня Тильда чувствовала себя неважно, а в таком состоянии ни одна женщина не могла считать себя красивой. Её не успокаивали комплименты остальных подружек, которым очень нравились светлые волосы Тильды — никто из них не мог решиться на такой смелый эксперимент, но женщина только усмехалась в ответ на восхищённые возгласы. Тильда считала свою внешность настолько дурной, что её невозможно сделать ещё хуже. У фрау Линдеманн не было ни тонкой талии, ни изящного носика, ни маленьких ног — всего того, благодаря чему женщина может считать себя красивой. И поэтому Тильда храбро красила волосы, стригла их на разный лад и не боялась украшать себя пирсингом. Другие женщины же носят серьги в ушах — так почему нельзя носить их в бровях или в ямке под нижней губой? Рассуждая так, Тильда совсем не думала, что становится похожа на дочку Ульрики, Киру, которая совсем недавно решила считать себя взрослой. Ульрика, в это время подрисовывавшая брови перед зеркалом, была полной противоположностью Тильды. Фрау Линдеманн уже давно облачилась в сценический наряд — а Ульрика до сих крутилась перед зеркалом полуобнаженная, не упуская момента полюбоваться своей красотой. Из одежды на ней была одна латексная мини-юбочка с ремнями, кокетливо обтягивающая пышный зад. Ульрика тоже не думала о том, что в эту минуту шесть женщин, собравшихся в гримёрной, очень похожи на девочек, толпящихся в раздевалке перед уроком физкультуры — дамы так же красовались друг перед другом, словно забыв про изнемогающих от ожидания зрителей. В их компании Кристина Лоренц являла собой ту самую скромницу, которая старается обращать на себя как можно меньше внимания. Так же, как и Тильда, она считала себя некрасивой и знала о своей непривлекательности — никого не удивляло, с каким смешным выражением она таращит подслеповатые глаза, когда снимает очки и размазывает по лицу белила. Уже несколько лет неизменной частью её образа было густо набелённое лицо, на котором Кристина чёрным карандашом рисовала губы и брови. Почему-то она всегда старалась закрыть лицо на концертах: надевала тёмные очки, просила костюмера придумывать головные уборы похитрее... Но костюмы при этом подбирала чрезвычайно откровенные. В прошлом туре наряд Кристины состоял из высоких сапог на подтяжках и коротеньких шорт. В этом туре на ней было платье из серебряных пайеток, такое узкое, как будто худенькую фигурку женщины облепили блёстками, и высокие лаковые сапожки, отливавшие перламутром. Платье ей очень шло, ослепительным блеском обыгрывая изысканную бледность, но слишком глубоко открывало длинную шею и худые плечи Кристины. Совсем короткое спереди, платье тянулось сзади сверкающим шлейфом, чтобы все могли увидеть длинные и стройные ноги фройляйн Лоренц. В повседневной жизни Кристина одевалась до поразительного безвкусно, но костюмера слушала так же внимательно, как остальные. Все дамы наперебой старались подчеркнуть свои достоинства, соглашаясь на порой излишне сексуальные образы, и только Тильда упорно скрывала то хорошее, чем её одарила природа. У неё был роскошный бюст — женщина носила грубые кожаные жилеты, в которых грудь казалась меньше, а живот выкатывался вперёд. Свои красивые бёдра Тильда упорно прятала под нелепо раздутыми галифе и неуклюжими ботфортами. Громоздкие плащи, кожаные фартуки, металлические кольчуги — этими нарядами Тильда старалась изничтожить свою женственность, хотя в повседневной жизни очень любила каблуки и платья. Но на сцене она создавала грубые, жестокие образы, оставаясь в глазах поклонников существом титаническим и неприступным. Она отошла к кулисам и вперила неподвижный взгляд в затылок Ульрики, которая неспешно натягивала обтягивающий жилет — черный, в решительных красных разрезах. Почему-то Тильду невероятно раздражало пристрастие Ульрики к черному и красному — грубым тонам, которые, как писал один глупый женский журнал, "помогут подчеркнуть вашу драматичность и страстность". Ульрика действительно любила страсть и драму — и, не люби она эти вещи, то была бы милой женщиной, как остальные. Остальные — Кристина, Паула, София и Оливия — сидели на длинных скамейках, слушая, как за тонкой стеной группа разогрева допевает последнюю песню. Тильда слушала нехитрый мотив и нервно сглатывала, пытаясь успокоить засыхающее горло. Они выступают почти двадцать лет, а ощущения точно такие же, как и перед первым концертом в каком-то клубе, когда Кристина ставила свой синтезатор на упаковку из-под пива. — По рюмочке? — Запоздало вспомнила София, когда служащий с безучастным видом внёс в гримёрную поднос с шестью рюмками текилы и столь же бесшумно удалился. Тильда решительно чокнулась и выпила залпом кактусовую водку — это был ритуал, заведённый исключительно ради успокоения, но Тильде казалось, что когда-нибудь она сопьётся. Женщина не верила в Бога, но в такие минуты ей неизменно хотелось попросить его о помощи. Но вместо Господа у неё была валерьянка — Тильда вспомнила, как принимала её перед концертом, и, решительно вдохнув, сделала шаг вперёд. Зрители визжали, провожая группу разогрева — от этого крика не спасали даже плотно влегающие в уши беруши. А сейчас, когда они выйдут все вшестером, крик станет ещё громче, зазвучит почти на смертельной частоте. — Всё хорошо, — Кристина уложила Тильде на плечо лёгонькую руку, но тонкие пальцы слегка дрожали. Ей, стеснительной и замкнутой, сейчас должно быть ещё страшнее, но Кристина, нежно любя Тильду, тянулась к ней, пытаясь поддержать. Выходя первой на сцену, Тильда инстинктивно зажмурилась, вспоминая, как в юности на соревнованиях с вышки прыгала в бассейн, и задержала дыхание. Рядом тренькнули струны на гитаре Паулы — этот тихий звук, усиленный множеством динамиков, отразился от ревущей публики с невероятной громкостью, но до Тильды все звуки сейчас доносились как будто через толщу воды. Она открыла глаза и улыбнулась — перед сценой уходил под облака амфитеатр стадиона, рассчитанного на тысячи человек. Душный летний вечер горячей влагой оседал на густо загримированном лице, и дрожал, перенасыщенный испарениями от множества разгорячённых тел. Тильда остановилась у микрофона и выжидающе взглянула в толпу — пусть они остынут и хотя бы ненадолго перестанут кричать. Женщина знала, что все эти люди стоят здесь уже несколько часов, что они так же хотят пить, так же взволнованы и перевозбуждены — но они никогда не пели со сцены. Остальные заиграли вступление к "Ich Will". Тильду мелко потряхивало от волнения. Женщина боялась, что страх выглядит слишком заметным и в поиске поддержки оглянулась на Кристину — но та не увидела её, ослеплённая собственным блеском. Червонно-золотые лучи заходящего солнца скользили по серебряному платью Кристины — оно вспыхивало и мерцало, разбрасывая вокруг длинные сверкающие лучи. Как фонарь, если смотреть на него прищуренными глазами. Тильда отвернулась и выдохнула в микрофон первые слова песни: — Я хочу, чтобы вы мне верили. Когда она пела со сцены, могучее контральто садилось и срывалось. Тильда не узнавала своего голоса, но фанаты не ждали от певицы сложных фиоритур — они пришли посмотреть на неё. — Хочу фантазии тех, кто смел, — прорычала Тильда в публику. Люди подпевали сорванными, хриплыми голосами, попадая в каждую ноту. — Хочу энергию ваших тел, Хочу на тысячи рук взглянуть, В овациях утонуть! — Тильда пела всё громче и громче, стараясь докричаться до самой себя. Музыка оглушала её. — Меня вам слышно? — Спросила она, и фанаты отозвались слаженным воплем тысяч глоток: — Слышно нам тебя! — Меня вам видно? — Видно нам тебя! — Меня понятно? — За спиной певицы вспыхнули лампы, и на лицах людей в амфитеатре Тильда увидела свою огромную чёрную тень, нелепо размахивающую руками. На мгновение ей вновь сделалось страшно. Но она продолжала петь, зная, что большие экраны по краям сцены транслируют её улыбку. Да, людей было слишком много, однако они любили Тильду — женщина могла считать их безопасными, но в то же время вспоминала главного героя романа Зюскинда, которого разорвали от величайшей любви. К счастью, Тильда была слишком далеко от этой толпы, чтобы она могла сотворить с ней такое — и всё же решетки между вип- и фан-зоной иногда казались женщине недостаточно крепкими. — Нам надо в доверие к вам войти, — вкрадчиво произнесла она, обводя притихший зал большими темно-зелеными глазами. Над стадионом вечернее небо медленно окрашивалось в красный. Тильда всю жизнь любила смотреть на закат. Сколько раз ей приходила мысль описать это прекрасное явление в песне! Однако последнее время Тильда чувствовала, что в Rammstein ей дают слишком мало простора для фантазии, хотя именно они первыми затронули те темы, о которых человечество старалось молчать — и сейчас Тильда мучительно хотела петь о чем-то другом. В этот вечер мысли женщины витали совсем далеко, и те, кто смотрел на Тильду из фан-зоны, видели её рассеянное лицо. — Нам надо, чтоб верили по пути, — продолжала она тише, вспомнив, что надо беречь голос, а впереди ещё полтора часа концерта. — Нам надо на тысячи рук взглянуть. Нам надо в овациях утонуть, да! — Удержаться от победного крика, прописанного в песне, у неё не вышло. Толпа завизжала, видя, что любимая Тильда полна сил и поет так же громко, как двадцать лет назад. Но Тильда так совсем не считала. Она пела механически, стараясь не задумываться, что сегодня чувствует себя на сцене скованнее обычного. Однако напряжённое состояние женщины передалось остальным — даже Паула, стоявшая рядом, исполняла свою партию без дёрганий и странных движений, которые обычно составляли её имидж. Понемногу Тильда не заметила, как расслабилась — она бурно жестикулировала, заигрывала с Кристиной даже в тех песнях, где они не должны были взаимодействовать, и всё чаще обращала микрофон в зал, с удовольствием слушая воодушевлённые голоса зрителей. Странно сказать, но когда подошла к концу последняя песня, Тильде даже стало немного обидно, что всё так быстро закончилось. — Спасибо большое! — Выкрикнула она в зал, отбрасывая микрофон. Потные ладони Ульрики и Паулы обхватили её дрожащие руки. Шесть женщин согнулись в низком поклоне, упоенно глядя на кричащих от радости зрителей. Над стадионом взошла луна, и её бледный свет, смешиваясь с лучами софитов, придавал всему странный и призрачный вид. Нет, Тильда ни за что не хотела бы лишиться всего этого — пусть даже порой внимание фанатов было ей в тягость. Что бы делала она теперь, если бы двадцать лет назад не послушала Ульрику, разглядевшую в Тильде таланты, о которых скромная деревенская девушка даже не подозревала? Так бы и осталась плести корзины, или, в лучшем случае, заняла бы первое место в соревнованиях по плаванию брассом. А теперь Тильда занимала первое место — самое высшее. Ей даже сниться не могла такая популярность. И, сжимая руки подруг, Тильда вспомнила о том, что обязана им нынешней известностью — ей стало совестно за сегодняшний приступ ипохондрии. Но когда они, немного остывшие, ушли за кулисы, а зрители начали неохотно расходиться, Тильда вновь скверно себя почувствовала. Она поняла, что волосы слиплись, а от взмокшего тела при каждом движении разносится удушливый запах пота и гари. Грим жирными потёками сползал по лицу. Тильда показалась себе безобразной, когда рассеянно провела по щеке и увидела грязный след от сажи. Богиня огня и металла, лучше некуда. — Ладно, сейчас смоем это всё и будем чисты как ангелы, — успокоила её София и улыбнулась. Мягкий голос фрау Шнайдер звучал в ушах Тильды как будто сквозь вату — женщина вспомнила о берушах и осторожно вытащив их, взглянула на Софию. Малиновая помада, небрежно размазанная по пухлым губам, придавала приятному лицу кудрявой женщины жуткое выражение, которое особенно странно смотрелось здесь, в низком коридоре, освещённом бледным жёлтым светом. Кристина и Оливия, шедшие позади Тильды, в своих странных струящихся одеждах были похожи на привидений или русалок — белила намертво въелись в их кожу. И только Ульрика с Паулой выглядели такими же свежими и весёлыми, как до концерта. Они никогда густо не красились на сцену — Паула обходилась бронзовым гримом, а Ульрика рисовала в углах глаз длинные хищные стрелы. Впрочем, она и в жизни злоупотребляла косметикой, но сейчас выражение голубых глаз, обведённых чёрным карандашом, казалось Тильде особенно неприятным. Она не могла объяснить, откуда вдруг взялась эта беспричинная ненависть к Ульрике и Пауле, но если Софию и Оливию Тильда ещё могла терпеть, то двух гитаристок она на дух не выносила. «Почему? — Спросила у себя Тильда, с ненавистью глядя на аккуратный узел медно-рыжих волос Паулы. — Раньше же всё было хорошо... Или я так устала от них? Может, мне нужны новые люди?» Кристина, заметив унылое выражение её лица, погладила подругу по плечу — за двадцать лет они научились понимать друг друга без слов. Кристина единственная не раздражала Тильду, но порой она была такой скучной, а её шутки — невыносимо глупыми. Но Тильда не могла оттолкнуть столь привязанное к ней существо, и до хруста сжала её изящную кисть в коротких пальцах. Все знали об их связи, давней, как создание группы — София вежливо отвела взгляд, давая Кристине и Тильде отдохнуть от чужих взглядов. Но они до мозга костей были публичными людьми, и даже когда оставались наедине, не чувствовали уверенности в надёжности уединения. — Фрау Круспе, вас вызывали по телефону, — услышала Тильда голос служащего и слегка посторонилась, давая ему выйти из гримёрной. Ульрика, весело болтавшая с Паулой, тут же переменилась — оттолкнула Тильду, которая собралась войти, и бросилась к телефону, зарытому в недрах кучи небрежно сваленной одежды. Так торопливо она отвечала на звонки только одного человека — направляясь в душевую, Тильда услышала из трубки голос Киры: — Мамочка, а мне хватит девять картошек, чтобы сделать пюре? Тильда грустно усмехнулась, несколько завистливо жалея, что у неё нет такой красивой и преданной дочери, а Ульрика поспешно ответила: — Господи, Кирхен, конечно, хватит! Вот только уже полночь, а ты собралась готовить? Солнышко моё, раз так, то я постараюсь приехать как можно скорее! Тильда оборвала фразу на полуслове, захлопывая за собой дверь душевой. У неё никак не укладывалось в голове, как Ульрика, эта роковая, демоническая женщина, ведёт себя с Кирой как самая обыкновенная мама и говорит такие милые глупости. Она сердито стянула с себя пропотевший костюм и включила воду, стараясь не смотреть на своё могучее, но начавшее оплывать тело. Тильда спокойно могла позволить себе процедуры, которые бы оттянули неизбежную старость — но препятствовать природе всегда казалось ей глупым. Для своих лет она выглядела достаточно хорошо, и, если бы не глубокий шрам на щеке, оставшийся после одного из туров — тогда Тильда пожертвовала своей внешностью, чтобы воткнуть в щёку провод — она могла бы считать себя настоящей красавицей. Да ещё и эта игра в блондинку — новый цвет действительно очень шёл Тильде и оказался гораздо лучше, чем тот огненно-рыжий, в который она покрасила голову в далёком 2001 году. Почти тринадцать лет назад... Тильда бессильно опустилась на холодный поддон душевой кабины. Вокруг с неистовым грохотом разбивалась вода о чугунное дно. А ведь она так и не успела найти действительно родственную душу... Поддалась чужому влиянию и решила, что в музыкальной карьере обретёт истинное счастье. Какая же она была глупая, двадцать лет назад. И ни к кому не присматривалась, думая, что никто не заменит ей коллег по Rammstein. Тильда считала их единственными людьми в своей жизни, достойными внимания, но сейчас задумалась — а так ли сильно она к ним привязана, или это дело привычки? Может, ей действительно стоит познакомиться с кем-то более неординарным, открыть душу человеку, который покажется интереснее, чем старые подруги. А то и вовсе создать свою группу, чтобы петь там обо всём, что приходит в голову. Ведь как иногда хорошо стоять под дождём и смотреть на тяжёлые серые облака, медленно уплывающие за горизонт, а потом жалеть, что о таком будет глупо упоминать в песнях. Ведь Rammstein — великая, могучая группа, призванная твердить человечеству о его пороках и обрушать привычные ценности. А Тильде хотелось иметь что-то маленькое, более личное, пусть даже оно останется неизвестным. «Ведь у Ульрики есть Emigrate, где она поёт глупые песенки про любовь — а я разве хуже неё?» — Вспомнила Тильда и решительно выпрямилась. — Ты сегодня была не в форме, — заметила Кристина, когда Тильда вышла из душевой. Она успела переодеться и ждала Тильду, сидя на стуле у чёрного входа — некрасивая, нелепая, в дурацком оранжевом свитере. Тильда не поняла, почему до сих пор любит её. — Да знаю я, — отмахнулась Тильда, встряхивая мокрыми волосами. Ей хотелось побыстрее натянуть повседневную одежду и как можно скорее остаться совсем одной. — У тебя случайно не месячные? — Спросила Кристина сочувствующим тоном. — Нет, — довольно грубо отозвалась Тильда, поправляя воротник чёрной водолазки. — Наверное, мне надо показаться психоаналитику. — А-а, — вяло протянула Кристина. — Ты сегодня не поедешь ко мне? Тильда отрицательно покачала головой. С одной стороны, ей было жаль огорчать отказом любимую женщину, но с другой, одиночество казалось куда привлекательнее. — Ну ладно, — Кристина пожала острыми плечами, и Тильда не удержалась, виновато целуя её в щёку. На мягкой коже Лоренц остался химический вкус кое-как смытых белил. — Давай, — попрощалась Тильда и, последний раз взглянув в грустные голубые глаза, выскользнула в густую летнюю темноту. Где-то высоко в темно-фиолетовом небе светился бледно-желтый диск луны — стояла глубокая ночь, но возле стадиона можно было найти такси. Ульрика сейчас поедет к своей дочери и будет есть свежее пюре, а у Тильды дома, как всегда, тихо и пусто. В такси по радио тихо играла "Shut your mouth" Pain — песня, в двухтысячные годы звучавшая из каждого утюга. Тильда не особенно слушала — она знала, что есть такая группа, но знание ограничивалось только названием. Молодой женский голос, хриплый и довольно неприятный, с каким-то странным акцентом, выдавал за песню рваные английские фразы под бешеное сопровождение гитар и ударных. Тильда, вынужденно знавшая английский, слушала и морщилась, неохотно понимая слова: — Одно, что я всегда хотела, что нужно было мне всегда — По-своему все делать, неважно, когда. На твое мненье я плюю, Лучше уйди от меня подальше. Сама себе богиня я и то творю, что захочу. «А смысл мне нравится, — отметила Тильда, глядя в окно, — с такими песнями эта дама должна стать знаменитой, если не стала». На краю зрения промелькнула афиша с фотографией женщины в фуражке, из-под которой вихрем закручивались длинные темные волосы, делая её похожей на дам с плакатов Альфонса Мухи. Тильда не в первый раз видела эту афишу, но сегодня она преследовала женщину с подозрительной навязчивостью. Наверное, приезжает очередная рокерша, а концерт совсем скоро, если афиши расклеили на каждом повороте. После концерта афиши снимут, словно ничего не было — оно всегда так бывает. Но Тильда почему-то отметила в памяти эту афишу и отметила, что в лице неизвестной рокерши есть нечто своеобразное. — Ты вытри зад и рот закрой, — грубо приказал женский голос из радио. Тильда невольно прикусила язык, и не заметила, как "Shut your mouth" сменилась на следующую песню, попсовую и безобидную. Таксист молчал, чувствуя подавленное состояние пассажирки, а Тильда прокручивала в голове слова песни, как будто могла найти в ней ответ на то, что так давно её мучило. «Разве я не хозяйка самой себе? — Внезапно поняла она, провожая залитые золотым светом фонарей улицы. — Разве моя жизнь так зависит от Rammstein? Я вольна поступать так, как хочу, и если мне хочется создать группу, я её создам. Вот только с кем... Я должна достаточно доверять этому человеку, чтобы петь с ним о том, что действительно меня беспокоит». Задумавшись, Тильда рассеянно расплатилась с таксистом и вошла в темноту подъезда. До утра она вряд ли уснёт, так что можно извлечь из бара бутылку чего-нибудь покрепче и провести вечер в компании спиртного и собственных мыслей. Наутро будет плохо, но Тильда не боялась этого — она пообещала себе, что завтра обязательно запишется на приём к психоаналитику. «Если я не узнаю, что со мной творится, я больше не смогу спокойно жить», — решила она, бесшумно заходя в темную пустую квартиру.