Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Если хочешь умереть Или просто отдохнуть, Если нужно кайфануть, Что бы ни случилось — прими таблетку. Skills in pills

Психоаналитик походил на Фрейда — Тильда поняла это ещё несколько лет назад, когда в первый раз пришла к нему на приём. Во всяком случае, у доктора Дитлинда была такая же окладистая борода и тяжёлый взгляд под высоким лысым лбом. На этой бороде и сигарете, которую Дитлинд не выпускал из рук, сходство заканчивалось. Поначалу Тильде казалось страшным открывать душу неприветливому на первый взгляд человеку и тем более платить ему солидные деньги за душеспасительные разговоры. Но сейчас, зная его почти так же близко, как себя, Тильда непринуждённо вошла в кабинет и улыбнулась. Доктор только кивнул — он не любил заговаривать первым, и Тильда улеглась на кушетку. — Герр Дитлинд, — нерешительно начала она, глядя в потолок, — я думала, что благодаря вашим сеансам с моим состоянием всё в порядке, но последнее время я стала замечать за собой резкое ухудшение. — В чём оно выражается? — Холодно спросил он и закурил, отойдя к форточке. Сигарета в руке тоже делала его похожим на Фрейда. — Знаете, я все чаще замечаю, что агрессирую на людей. Вчера, вот, мне захотелось убить коллегу, с которой я работаю двадцать лет. Если я не знаю человека или хоть что-то о человеке, то я начинаю сразу же его бояться и нелюбить. Даже простого прохожего. Я смотрю на него, как на врага. Людей я искренне ненавижу. К сожалению. Это какая-то форма психического отклонения, наверное, вы знаете лучше. И мне часто хочется, чтобы вот желательно весь мир сдох. Весело так, мучительно. И вот только несколько любимых людей осталось. Доктор ничего не отвечал ей — молча курил, даже не наблюдая за выражением лица Тильды, которая с трудом облачала в слова то, что пришлось терпеть вчера. Тильда примерно представляла, что́ Дитлинд знает о ней из этих монологов. Она социофоб, несмотря на постоянную работу с людьми, страдает запущенной меланхолией, перемежающейся резкими вспышками веселья — доктор назвал это "маниакально - депрессивный синдром". А если добавить к этому самоненависть, проблемы с определением себя как женщины и фетиши, в которых Тильда даже Дитлинду боялась признаваться... С такими проблемами в основном сталкиваются подростки, взрослые считают это глупостью. А юность Тильды пришлась на то время, когда никто из её знакомых не имел понятия о важности психологии. В те времена у людей не было никаких комплексов, фобий и извращений — если кто-то и слышал о таком, то считал психологию и психиатрию едва ли не лженаукой, которая совершенно неприменима к жизни и бесполезна. К тому же никто из знакомых Тильды, особенно во времена её юности, не стремился узнать себя поближе. Когда-то Тильда о смысле жизни тоже не думала — это сейчас у неё появилась возможность закопаться в себя. И чем больше она открывала, тем страшнее ей становилось. Тильде казалось, что с каждым визитом к психоаналитику она всё глубже погружается на дно своей души, которая представлялась женщине бездонным колодцем с осклизлыми стенами. — Для меня люди представляют бесконечный раздражитель, — продолжала Тильда. — А не должны. Вернее, я не должна так на них реагировать и думать. Я не совсем презираю людей, как уродов. Я их именно ненавижу, поймите меня, доктор. За то, что, зачастую, у них всё лучше, чем у меня. Кто-то здоров, психически. — Она нахмурилась, стараясь не извлекать из памяти проблемы со здоровьем, которые всегда задвигала на задний план. — Кто-то любим. А у меня этого нет. Я сижу в клетке из собственного страха, которую никогда не сломаю. И скалюсь на всех, рыча от ужаса. Потому что я их боюсь и потому, что мне завидно. До боли. До жути. Завидно, что кто-то тупой и счастливый. Мне бы родиться глупым серым дерьмом. И думать, как все вокруг отлично. Вернее, вообще не думать. Я хочу, чтобы мне прописали кучу таблеток, и я перестала соображать хоть на день. Я уже не могу, — она всхлипнула, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Я хочу все заменить таблетками. Я не хочу есть, я не могу спать, я не могу воспринимать информацию, я не могу говорить нормально. Мне антидепрессанты или ещё что надо пить, чтобы такое состояние убрать. — Таблетками вы только испортите своё здоровье. Вам нужно поменьше думать о своём состоянии, — изрёк Дитлинд равнодушным тоном. — А ещё лучше переменить обстановку и уехать туда, где вообще не будет людей. В одиночестве вы научитесь ценить простые радости вроде разговора по душам. — А я не могу не думать о плохом, — Тильда резко села на кушетке и впилась в Дитлинда злыми глазами. Их мягкая мшистая глубина отливала жестоким стальным блеском. В эту минуту Тильда ненавидела психоаналитика так же сильно, как всех остальных людей вокруг. Ей бросился в глаза карандаш, опасно лежавший на краю стола, рядом с бумагами и печатями. «При желании убить и карандашом можно, — внезапно поняла она, и как это часто бывало, не сразу поняла безумную сущность этой мысли. — Например - ударить им в глаз. Если вогнать достаточно глубоко — то смерть». — Дело в том, что я хочу бередить свои раны, — призналась Тильда, вскакивая с кушетки так скоро, как нельзя было ожидать от её большого плотного тела. Доктор продолжал смотреть на женщину неподвижными холодными глазами, а Тильда, распалившись, выкрикнула: — Я специально делаю из себя урода-психопата с антисоциальным расстройством. Это мой сценический образ, разве вы не понимаете! Тильда раздражённо хлопнула дверью, в порыве ярости даже не вспомнив, что за визит надо платить. Ну да ничего — её положение разрешает подобные вольности. Всё равно смысла в разговорах с Дитлиндом уже не будет. Психоаналитик даже не дрогнул, когда захлопнулась дверь — наглядевшись на психов, он научился держать себя в руках и ни о чём не думать, лишь бы не стать похожим на них. Выдыхая в форточку клубы дыма, он с безразличным видом смотрел, как брюнетка в чёрной футболке прошла по парковке возле клиники и быстро скрылась за дверью автомобиля, который вёл крепкий лысый мужчина. Фрау Линдеманн часто сопровождал телохранитель, казавшийся рядом с ней щуплым и маленьким. Машина рванула с места, взметнув в тёплое серое небо столб пыли. Сегодня обещали грозу, и Тильда собиралась переждать дождь в своей любимой булочной вместе с Кристиной. Им как раз нужно было кое-что обсудить. Уже в машине, глядя на лысый затылок телохранителя и переваривая слова Дитлинда, Тильда задумалась. В самом деле, отчего она так воззрилась вчера на Ульрику и этого старого дурака? Нет, если задуматься, причину придирок можно было найти — Тильда вообще любила копать глубоко и постоянно задавать себе вопросы о смысле жизни. Но даже если смотреть поверхностно, причина тоски была одна. Сколько бы не кричала «спасите, помогите, я скоро умру», в ответ ей раздавалось беспечное: — Ну, следи за своим психическим здоровьем, пресекай плохие и жестокие, грустные мысли. Это Тильде постоянно говорили и подруги, и психоаналитик — люди психически здоровые, которые такую реакцию на считали естественной и адресовали её Тильде, как нормальному человеку. Но фрау Линдеманн не чувствовала себя нормальной. Призывы не думать о плохом казались ей обидными. Сколько бы она ни пыталась выговориться, чтобы её хотя бы выслушали, Тильда чувствовала себя утопающим, которому стоящий на берегу говорит "плыви". По правде сказать, она не знала, что хочет получить, приходя к друзьям с очередной проблемой. Тильда не знала, как те не отвернулись от неё — ведь она была такой мрачной, унылой, постоянно недовольной, и каждый считал подвигом заставить её улыбнуться. Но формулы, которыми они утешали Тильду, оставались до удручающего похожими. От близких Тильде всегда хотелось помощи, внимания, поддержки и тепла — она нуждалась в этом ежесекундно и в то же время с отвращением отталкивала от себя людей. «Определённо, со мной не всё хорошо, — в очередной раз задумалась она, сердито глядя на неуместно солнечный бульвар. На жёлтых дорожках лежали густые синие полосы от деревьев. — Остальным это воспринять трудно, им проще считать меня грустной и нелюдимой. Но что мне делать, если быть позитивной и не задумываться над проблемами я просто не могу? Да, я делаю песни из своих проблем, но это плохо помогает, если вообще может помочь. Я ничего не знаю. Мне нужно хорошее обследование у психиатра», — поняла она и вздохнула. Что странно, Тильде не хотелось чинить себя. Женщина не хотела лишаться своих нервных срывов, страшных и странных мыслей, извращений и ненависти. Без них она не могла бы считать себя собой и не узнавала бы себя в зеркале. Быть нормальной казалось ей слишком скучным. А оставаясь такой, Тильда, несмотря на затяжные периоды упадка, чувствовала себя сильной и мыслящей. — Дэнни, останови здесь. — потребовала она, когда машина свернула на очередную улицу. Впереди замаячила вывеска кондитерской. — Я пойду. Водитель затормозил, и Тильда, не убирая с лица мрачного выражения, вышла на яркую улицу, пугавшую своим светом и шумом. Кристина видела её и не такой — значит, не было надобности натягивать неудобную улыбку. Кристина ждала её в булочной — только подъезжая к знакомой вывеске, Тильда увидела в окне любимый крючконосый профиль под шляпой. Лоренц никогда не опаздывала, и порой была до противного пунктуальной. Но сейчас Тильда радовалась, что ждать не пришлось. Выходя из машины, она кивнула телохранителю, отпуская его — если они с Кристиной выйдут вместе, возвращаться будет совсем не страшно. Стойко игнорируя выставленные в витрине сладости, Тильда прошла к столику, за которым Кристина внимательно изучала меню. Очки не помогали её слабым глазам — Лоренц не заметила Тильду из окна и обернулась, когда та тяжело опустилась рядом. — Ну как, ты поговорила с психоаналитиком? — Спросила Кристина, откладывая меню, и поправила шляпу. — Поговорила, да чуть не убила его в конце, — отмахнулась Тильда. — Ерунда это всё, — она с трудом улыбнулась и нежно взглянула на возлюбленную, совершенно забыв вчерашнюю ненависть к ней. Из-под полей серой шляпки выглядывали короткие пряди каштановых локонов. Лоренц редко мыла голову, и, чтобы никого не оскорблять видом своих грязных волос, носила шляпки, которые очень шли к её милому вытянутому лицу. Тильде казалось, что у Кристины дома огромная коллекция шляп всяких разных фасонов, так же, как и футболок. Соблюдая свои странные представления о моде, Кристина надела зелёную футболку с белой рубашкой — по случаю жаркого дня рубашка была расстёгнута, и Тильда могла прочитать надпись на липнувшей к плоскому животу синтетической ткани: «Каждый день драма - нечего надеть. Не-че-го». Кристина очень любила футболки с броскими надписями — в её гардеробе имелось множество таких мудрых изречений. К сожалению, Лоренц по-английски не могла связать и двух слов, а принты на футболках писали по-английски. — Хотя знаешь, этот последователь Юнга и Фрейда посоветовал мне одну вещь, — вспомнила Тильда под нежным и внимательным взглядом Кристины. Только любящие умеют так смотреть, полностью растворяясь в глазах любимого человека. — И какую же? — Говорит, мне нужно развеяться, поменять обстановку, — вызвала Тильда в памяти слова Дитлинда. — Но я и так всё время переезжаю с места на место. Одной мне было бы слишком скучно куда-то ехать, да и страшно. А если вдвоём? — Она осторожно обхватила хрупкие руки Кристины и понизила голос, заглядывая в большие, детски доверчивые голубые глаза. — Только я и ты, как тебе такая мысль? Мы никому не скажем и выключим телефоны. Хотя бы на выходные, — почти умоляюще заключила Тильда, не представляя, куда поедет. — Ну... — Растерянно протянула Кристина, поглаживая грубые руки Тильды мягкими подушечками пальцев. — А куда ты предлагаешь? — В Стокгольм. — Выпалила Тильда, сама не зная почему. — На пароходе через Гамбург, как тебе? Я понимаю, что это город мрачный и некрасивый, даже хуже Санкт-Петербурга, но мне хочется посмотреть на дождь и на холодное море. — И поесть тефтелей с брусникой, как мы делали в IKEA Стамбула, — усмехнулась Кристина, показывая маленькие белые зубки. — Знаю я тебя. Тильда отвела взгляд, и угол её тонкого рта пополз вверх: — Это да, но мне хотелось бы побыть там именно с тобой. Хотя бы три дня, милая моя Крисхен. Мы можем даже из гостиницы не выходить. Я слишком соскучилась по тебе, понимаешь? И в Стокгольме у нас не так много знакомых, мы сможем остаться незамеченными. — Дался тебе этот Стокгольм, — усмехнулась Кристина, но её небесно-голубые глаза смотрели с той же преданностью и обожанием. — Но если ты хочешь, почему нет. Я бы сама была не против развеяться. — Да и тур подошёл к концу, нам больше ничего не мешает, — напомнила Тильда, не замечая, что кассир выжидающе смотрит на них. — Ладно, — улыбнулась Кристина и милостиво кивнула. — Ты знаешь, что с тобой я поеду куда угодно. Давай, я возьму чего-нибудь или пойдём отсюда. — Возьми мне морковное пирожное, — попросила Тильда. — С этим психоаналитиком вышла одна нервотрёпка, я больше не буду к нему ходить. Кристина кивнула и подошла к изведённому от ожидания кассиру. Ей хотелось скорее оказаться дома, а желательно — вместе с Тильдой. Лоренц знала, что на самом деле её возлюбленная человек очень упрямый и о поездке точно не забудет. Значит, предстояло взять все хлопоты на себя и обеспечить Тильде всё самое лучшее. Ожидая, пока Кристина сделает заказ и дождётся его, Тильда взглянула в окно. Улица была пустынной, день — удручающе солнечным. Полуденный зной разогнал по домам случайных прохожих. Тильда не имела ничего против лета, но сейчас ей хотелось оказаться как можно дальше отсюда — там, где дождь идёт целыми днями и разбиваются о скалы свинцовые волны. Такой пейзаж можно было увидеть хоть в том же Гамбурге, но Тильда не хотела видеть тех, кто знал её и понимал её язык. Несмотря на нелюдимость и замкнутость, она хотела познакомиться с теми, кто не был бы похож на прежних знакомых. С кем-то настолько неординарным, чтобы ради этого человека отбросить все прошлые отношения. Сама того не зная, Тильда была готова изменять Кристине, которую знала с юности. А та, вернувшись с пирожным, ничего не подозревала, думая, что её любимой надо развеяться. Лоренц радовалась — вернувшееся внимание Тильды заставило её воспрять, и Кристина была готова удовлетворить все прихоти возлюбленной. Лишь бы Тильда не страдала и не губила себя, срывая злость не окружающих. Полными обожания глазами смотря на Тильду, которая безмятежно лакомилась пирожным, Кристина вспомнила, как в 2001 году эта же женщина таскала за волосы Ульрику — немудрено, что после этого Круспе уехала в Америку и назло Тильде создала свою группу. Кристина сейчас готова была отдать всё, лишь бы это не повторилось, а Тильда не растеряла и без того хрупкое душевное равновесие. «Мы поедем в Стокгольм, посмотрим на Балтийское море с парохода — пусть будет так. — Умиротворённо подумала Кристина, не сводя глаз с возлюбленной. — У нас всё будет хорошо, а альбом мы запишем когда-нибудь потом. Успеем, мы и так тянули с ним слишком долго и можем позволить себе ещё подождать». Несколько дней спустя уборщик одного из тех лайнеров, которые бороздят море на манер прогулочных яхт, видел на палубе странную картину. Две женщины, не старые и не молодые, кормили чаек, бросая хлебные крошки в кривые клювы белых крикливых птиц. День стоял ветреный и холодный — та женщина, что повыше, была в темно-зелёной ветровке и шляпе, которую постоянно придерживала одной рукой. Длинные концы пёстрого шейного платка трепетали на ветру, задевая её розовое смеющееся лицо. Другая, в чёрном пальто, выглядела почти угрюмой, но иногда, когда на них никто не смотрел, по вытянутому рыхлому лицу с большими настороженными глазами пробегала тень улыбки. Тильда и Кристина сбежали — никому не сказали о своём отъезде, отключили телефоны, и, пробуя все развлечения, которые предлагал роскошный лайнер, совершенно не терзались угрызениями совести. Может быть, об их пропаже уже написали заявление в полицию — так думала Тильда, не знавшая, что перед отъездом Кристина рассказала о путешествии Ульрике и не стала слушать возражения. Боясь проболтаться, она помалкивала, и хотя снаружи смеялась и была весела, внутри содрогалась от опасений. Чем меньше оставалось до берегов Стокгольма, тем чаще Тильда замечала, как в минуты радости лицо Кристины становится холодным и напряжённым. Предчувствия терзали Лоренц, и они, в отличие от людей, Кристину никогда не обманывали.